Текст книги "Очень приятно, Царь! Добавки (СИ)"

Автор книги: Евгений Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Аромат ударил не сразу. Он раскрывался слоями. Постепенно.

Сначала пришла морская соль, йод и запах отлива на камнях. Следом – сливочная, почти ореховая глубина. Что-то жирное и тёплое, как расплавленное масло с поджаренным фундуком. А в самом конце, на выдохе – едва уловимая горчинка. Минеральная, как вкус самой воды из глубины, куда не достаёт солнце. Три ноты в одном запахе, и каждая тянула за собой уникальный шлейф.

Когда я восхищённо улыбнулся, Франческо тихо рассмеялся.

– Вот-вот. Именно это выражение! Я всегда их жду от тех, кто только знакомится с культурой томалли. – он отложил нож: – Когда я учился на первом курсе, то меня задирали вплоть до февраля.

– Эм-м… Задирали? – я не мог в это поверить. Что за отряд камикадзе⁈ Лезть на такого медведя – это надо быть очень храбрым… И глупым.

– Ага. Я никак не мог проявить себя. Всего боялся. Стеснялся… Но потом Профессор Коновалов и Господин Симонов смогли разглядеть мой талант. Они вложили в меня много сил, прежде чем я вошёл в Совет Элит. Но ты… – Франческо жутко улыбнулся: – Ты похож на ледокол. Идёшь вперёд, невзирая ни на что. С Госпожой Симоновой умудрился подружится. Да ещё и подмял под себя второгодок.

– Это сейчас такой повод нарваться на драку?

– Что? Нет! С ума сошёл? Я твой союзник, Искандер. Просто, хочу подметить, что ты уникальный и талантливый студент. И для меня большая честь помогать тебе. Однако, я хочу сразу предупредить – со мной увиливать не выйдет. Я хочу, чтобы ты показал мне всё, на что способен.

– Честно говоря – даже не думал скрывать что-либо. Я знаю, для чего сюда пришёл. Поэтому смысла увиливать или не выкладываться на сто процентов – просто не вижу.

– Рад, что мы это прояснили. А то сейчас меня многие пытаются уважить… Делают вид, что слабее, чем есть на самом деле.

– А… Вот ты к чему? Нет, Франческо. Я не из таких.

– Чудесно! Тогда скажи мне, что ты почувствовал? – он головой кивнул в сторону лобстера.

– Три слоя. – ответил я: – Соль и йод – они первые. Самые быстрые. Потом сливочное и ореховое. Оно тяжелее и почти мгновенно оседает. А в конце я почувствовал горечь. Она минеральная. Как… – я подбирал слово: – Как вкус холодной воды из очень глубокого колодца.

– Молодец. – обрадованно кивнул Франческо: – Ладно! Тогда не будем терять времени на детский сад. Начнём работать всерьёз! – он хлопнул своими громадными ладонями, и звук раскатился под каменными сводами: – Сегодня я научу тебя двум вещам. Первая – как приготовить рис, достойный лобстера. Не гарнир. Не подстилку… А полноценного партнёра. Вторая – как сделать соус, который свяжет их вместе. И вот в этом соусе мы используем всё! Панцири. Печень. И огонь. Настоящий огонь. Готов?

– Готов, но… Я всё это уже пробовал.

– И как?

– Вышло хреново.

– Значит хреново пробовал. Только и всего! Запомни главный принцип в кулинарии – НЕ БОЙСЯ ОШИБАТЬСЯ на начальных этапах. Если ты будешь думать, что любое блюдо получится с первого раза – перегоришь. Отгадай, с какого раза я научился готовить идеальный рибай?

– С третьего?

– Восемьдесят второго. Уроки даны тебе, чтобы пробовать, ошибаться и доводить свои блюда до ума! Сиять будешь на арене перед арбитрами. А сейчас – просто внимательно слушай и запоминай.

– Да, шеф!

– Поехали.

Франческо подвёл меня к очагу, где на железной подставке стоял тяжёлый медный сотейник.

– Начнём с риса! Потому что он требует терпения. – он взял с полки холщовый мешочек и высыпал в ладонь горсть зёрен: – Смотри. Это не обычный рис. Это карнароли – король ризотто! Итальянский. Мой земляк. – в его голосе прозвучала тёплая гордость: – У него крупное зерно, высокое содержание крахмала снаружи и твёрдая сердцевина внутри. Знаешь, почему это важно?

– Крахмал даёт кремовость. А твёрдая сердцевина держит форму. Зерно отдаёт наружный слой в жидкость, но само не разваливается. Потому его и называют королём ризотто.

– Именно! Кремовость снаружи, характер внутри. – Франческо ссыпал зёрна обратно: – Итак, начнём с азов. Первое правило риса: его нельзя мыть. Слышишь? Все эти зёрна! Всё, что мы будем готовить сейчас – не мыть ни в коем случае. Мы не выбрасываем крахмал в раковину. Мы его бережём. Мы на нём построим весь вкус.

Он поставил сотейник на решётку над углями.

– Второе правило. Прежде, чем зерно встретится с жидкостью, оно должно встретиться с жиром и жаром. Это называется тостатура. Обжарка. – Франческо бросил в сотейник кусок сливочного масла, и оно зашипело, растекаясь золотой лужицей. Затем туда же отправился мелко нарезанный лук-шалот: – Лук должен стать прозрачным, но не золотым. Не коричневым. Мы не жарим лук! Мы его лишь смягчаем. Убираем резкость, оставляя сладость. Слушай его. Внимательно! Слышишь, как он шипит?

– Ага. Так ровно и спокойно…

– Именно! Когда масло слишком горячее, лук трещит и обугливается по краям. А нам нужно, чтобы он мурлыкал. Вот так. – Франческо высыпал рис в сотейник и начал плавно мешать деревянной ложкой: – Теперь мы обжариваем зерно в этом масле. Каждое зёрнышко должно покрыться жиром и слегка прогреться. Ты поймёшь, что готово. По запаху и по виду. Зерно станет полупрозрачным по краям, с белой точкой в центре, и начнёт пахнуть орехом. Таким поджаренным, тёплым орехом. Наклонись! Лови момент.

Сначала пахло только маслом и луком. Нотки сладкого и жирного. Но через минуту, когда рис прогрелся, поднялась новая нота – сухая, тёплая и ореховая! Действительно, как от слегка поджаренных лесных орехов. Крахмал начинал карамелизоваться на поверхности зёрен.

– Вот сейчас. – ответил я.

– Молодец! Теперь коньяк.

Он взял угловатую бутылку и щедро плеснул в сотейник. Над медью взметнулось голубоватое пламя! Коньяк вспыхнул. Спирт начал выгорать, оставляя после себя только тёплый, чуть древесный аромат с лёгкими сладкими нотками.

– Спирт уходит, вкус остаётся. – произнёс Франческо: – Всегда так. Всё резкое сгорает, а всё ценное впитывается. И это не только про коньяк. – он снова начал плавно помешивать: – А теперь начинается кулинарная медитация! Мы будем добавлять горячий бульон. По одному половнику. И ждать, пока рис его выпьет почти до конца, прежде чем добавить следующий. И так – двадцать минут. Ни секундой меньше. Тут нельзя торопиться! Рис нужно кормить с ложечки. И мешать. Постоянно мешать, чтобы крахмал выходил наружу и превращал бульон в крем.

Он протянул мне деревянную ложку.

– Мешай! Я буду командовать бульоном.

– А из чего он?

– Из панцирей других лобстеров. Я добавил туда тёртые томаты, фенхель и сухое белое вино. – ответил Франческо, по одному половнику вливая бульон в сотейник.

Рис жадно впитывал жидкость. Зёрна набухали, а крахмал сгущал бульон. И с каждым половником каша становилась всё богаче, меняя цвет от бледно-жёлтого к тёплому янтарному.

– Чувствуешь, как меняется запах? – спросил гигант.

– О, да… – с добавлением бульона аромат становился плотнее. Морская нота крепла, и к ней примешивалась сладковатая нотка томата и анисовая свежесть фенхеля.

– Пока рис доходит… – произнес Франческо: – Займёмся соусом. Тем самым, ради которого ты сюда пришёл. Держи ложку.

Он взял пустые панцири от лобстера и бросил их на раскалённую чугунную сковороду, что стояла над самыми углями. Панцири зашипели, задымились, и зал мгновенно наполнился новым ароматом. На этот раз жареным, глубоким и утончённо морским. Панцири краснели на глазах. Казалось, что я вижу, как внутри каждого из них концентрируется вкус.

– Первый секрет соуса – панцири надо жарить до предела! – Франческо придавливал их лопаткой к раскалённому чугуну: – Почти до подгорания. Здесь, на панцирях, происходит реакция Майяра – та самая, что даёт корочке хлеба вкус, а стейку – аромат. Белки и сахара соединяются под жаром и рождают сотни новых молекул вкуса, которых не было в сыром продукте! Панцирь – это не отход. Это сокровищница. В нём вкуса больше, чем в мясе. Слышишь, как он поёт?

Панцири трещали и шипели, выплёвывая из сковороды капли сока на угли, и те вспыхивали крохотными язычками.

– А теперь – коньяк. – он вновь взял бутылку и щедро плеснул на раскалённые панцири. Пламя взметнулось выше, чем в первый раз. Рыжий столб огня бил почти до самого дымохода: – Не бойся пламени, Дерек. Бойся его отсутствия. Пока горит – идёт работа. Коньяк снимает со дна сковороды всё, что там пригорело. Все эти сложные вкусы. Французы зовут это «деглясе». Мы растворяем в спирте пригар и превращаем его в основу соуса!

Панцири теперь плавали в тёмной, ароматной жидкости, и Франческо, взяв тяжёлый деревянный пестик, начал давить их прямо в сковороде, выжимая из каждого фрагмента остатки сока и вкуса.

– А теперь – гвоздь программы! Печень. – он взял зеленовато-серую массу, которую мы достали в самом начале: – Смотри внимательно, потому что здесь ошибаются почти все. Печень лобстера нельзя готовить на сильном огне. Никогда! Она свернётся, станет зернистой, горькой, как пережаренный желток. Её надо вводить в тёплую, но не кипящую жидкость и распускать. Она должна не свариться, а раствориться. Отдать себя соусу целиком.

Франческо снял сковороду с прямого жара, отставил на край очага, и добавил печень в тёмную жидкость с панцирями. Затем начал медленно размешивать её деревянной ложкой. Зеленовато-серая масса таяла, окрашивая соус в глубокий и очень насыщенный цвет. Такой коричнево-красный, с рыжими бликами от жира, что выступал на поверхности.

– Теперь специи! – продолжил он: – Но осторожно. Печень – солистка. Специи – бэк-вокал. Он не должен заглушать солистку. – Франческо потянулся к деревянному ящичку с множеством отделений, что стоял на краю стола: – Щепотка кайенского перца – для тепла и того укола, что заставляет вкусовые рецепторы взбодриться. Немного копчёной паприки для дыма и глубины. Один звёздчатый бадьян… Целиком и совсем ненадолго, чтобы дал анисовую сладость и тут же ушёл. И мой личный секрет – крохотная щепотка молотого сушёного апельсина. Он даёт горькую сладость, которая подхватывает минеральную горечь печени и превращает её в деликатную нотку.

Он бросал специи одну за другой, и с каждой новой аромат менял оттенок. То теплел, то темнел, то вспыхивал свежестью, то снова оседал в глубину. Затем Франческо процедил соус через мелкое сито, надавливая пестиком на панцири.

– Вот и всё! Соус готов. Осталось соединить его с рисом. Пробуй сначала соус. Ты должен понять, из чего он сложен, прежде чем всё смешается.

Франческо протянул мне чистую ложку. Я зачерпнул немного соуса и поднёс к губам.

Божечки…

Первое, что я ощутил, было тепло. Не температура, а тот самый кайенский укол, о котором говорил Франческо. Лёгкий и точный… Он взбодрил язык. Буквально подготовил его. А следом пришло море.

Оно накатило целиком. Вся глубина печени… Вся её сливочная и ореховая плотность. Вся её йодистая соль.

Вкус был густым и обволакивающим. Он буквально заполнял рот… Стелился по нёбу. И я вдруг понял, что чувствую то самое «постепенное развитие сюжета». Ту самую многослойность, о которой говорила Амелия… Как будто во рту разворачивалась настоящая вкусовая эпопея, где каждая нотка была клиффхенгером – сюжетным крючком, который возбуждал аппетит и желание пробовать дальше.

Как только я всё проглотил, послевкусие раскрылось третьим слоем… Тем самым дымом копчёной паприки! Тёплым и обволакивающим. А сквозь него пробивалась горькая сладость сушёного апельсина, которая подхватывала минеральную ноту печени. Она превращала её в нечто благородное. Слегка возвышенное, но в тоже время понятное.

А когда я попробовал вторую ложку, то к своему удивлению обнаружил, что вкус был… другим.

На этот раз первым проступил бадьян. А именно – его тонкая анисовая сладость, которую я не заметил в первый раз, потому что кайенский перец сработал слишком ярко. А следом – коньяк. Тот самый, древесный и чуть сладкий. И только потом – печень. Словно она специально уступила первенство другим, чтобы дать им показать себя.

– Оно меняется… – удивлённо произнёс я: – С каждой ложкой всё по-другому.

Франческо стоял, скрестив руки на своей необъятной груди, и смотрел на меня с выражением тихой радости учителя.

– Меняется. – кивнул он: – А знаешь почему? Потому что в этом соусе нет одного главного вкуса. Их много. И все они держатся в хрупком равновесии! Твой язык каждый раз цепляется за разное. Первый глоток – перец взбодрил тебя. Ты услышал соль. Второй – язык привык к перцу и услышал анис. Третий услышит ещё что-то. Это и есть многогранность, которую вы с Амелией так обыскались. Это буквально вкус, у которого много лиц. Он каждый раз поворачивается к тебе то одним, то другим. Плоский соус ты распробуешь с первой ложки и заскучаешь ко второй. А этот будет вести с тобой разговор до самого конца. И каждая фраза в этом разговоре будет новой.

Когда я зачерпнул третью ложку, то вновь почувствовал изменения. Теперь вперёд вышла ореховая и теплая сливочность печени. А перец и анис отступили на второй план, поддерживая её снизу, как басовая партия поддерживает мелодию. Он был прав. До последнего слова.

– Теперь рис. – Франческо вернулся к сотейнику, который всё это время томился на краю очага. Он снял его с огня, бросил внутрь ещё кусок холодного сливочного масла и горсть тёртого твёрдого сыра, после чего начал энергично мешать, встряхивая сотейник: – Последний секрет – мантекатура. Кулинарная техника для приготовления ризотто. Суть её заключается в том, что мы вбиваем в горячий рис холодное масло и сыр. Это создаёт эмульсию! Рис становится кремовым и текучим. Он должен растекаться по тарелке волной, а не лежать комом. Итальянцы говорят: рис должен быть «all’onda», то есть – волной. Смотри!

Он наклонил сотейник, и рис действительно пошёл волной. Медленной… Ленивой! Кремово-янтарной, поблёскивающей в свете ламп.

Затем Франческо выложил его на широкое тёплое блюдо, разровнял тыльной стороной ложки, уложил сверху розовое, идеально приготовленное мясо лобстера, разрезанное на медальоны, и последним движением, будто художник, ставящий подпись, провёл сверху широкую ленту нашего тёмно-янтарного соуса.

Пар поднимался от блюда, и в нём смешивалось всё, что мы сделали за последний час. Орех обжаренного риса, дым панцирей, сладость коньяка, соль печени, тепло перца, свежесть аниса и горькая сладость апельсина. Буквально всё собралось на одной тарелке!

Франческо протянул мне вилку.

– Ешь. – строго произнёс он: – Рис вместе с соусом. И скажи мне, что ты чувствуешь. Только честно!

Поддев на вилку немного риса, я зачерпнул соус, добавил кусочек лобстера и отправил в рот.

Это было… крайне необычно. Не в том плане, что я не понимал вкус или текстуру блюда. Просто… это было на столько уютно, тепло и красиво, что казалось невероятным!

Кремовый рис, впитавший в себя весь морской бульон, стелился по языку мягкой волной. Сладкое, упругое мясо лобстера давало текстуру… Лёгкое сопротивление, за которое хотелось держаться. А соус связывал их, оплетал и вёл от одной ноты к другой. Он вновь менялся с каждым движением челюсти.

Сначала море. Потом дым. Потом орех. Потом тёплый укол перца. Потом длинное, горько-сладкое, минеральное послевкусие, которое не хотело уходить и тянулось, будто последняя нота прекрасной песни, затихающей под сводами зала.

Это было подобно… Восхитительному морскому вальсу! Только вместо Изольды меня кружили вкусовые нотки. Яркие! Праздничные… И такие невероятно прекрасные…

Ноги опять начали подкашиваться. Только ещё сильнее, чем от лосятины Пинского.

– Оп-оп… – Франческо среагировал быстрее пули и ловко поймал меня: – Живой?

– Чудовище… – выдохнул я, не в силах сдержать улыбку от блаженства.

– Естественно. – пожав плечами, ответил он: – Мне главное, чтобы ты усвоил этот урок. Что чувствуешь?

– Кайф.

– А кроме?

– Твоё блюдо… Это, как разговор, который не хочется заканчивать. Калейдоскоп ярких вкусовых ноток, которые кружат тебя в прекрасном танце.

– Отлично! Это то, что я хотел от тебя услышать. Панцирь и печень… Ты почувствовал в них душу. На это способен далеко не каждый.

– Я стараюсь… – выдохнув, я встал на ноги: – Но твоя готовка… Это просто нечто!

– Ещё бы! Я на третьем курсе, парень. Но… просто представь, как эволюционируешь ты к третьему курсу. У меня не было влиятельных друзей. Не было частных уроков от членов Совета Элит. Я был ничтожеством, которым все помыкали.

– Но давай признаемся… Возможно, не будь этих испытаний, ты бы не стал тем, кем являешься сейчас?

– Есть такое предположение. А, может быть, я стал бы первым номером. Мы этого никогда не узнаем.

– Говорят… – дверь со скрипом отворилась и в зал вошёл Волгин: – Каждый человек – кузнец своего счастья. Но лично я в это не верю. У кузнеца должны быть, как минимум – молот и наковальня. А о каких молоте и наковальне может идти речь, если ты родился в семье голодранцев? Один на миллион? Хах… Я в это не верю. «Не упусти свой шанс!» – говорят великие мыслители. Конечно! Как его не упустить, если ты не готов? Как его не упустить, если ты даже не знаешь, что ВОТ ОН – твой шанс? Так что, все эти ваши «что, если…» – не более, чем глупость.

– Ратибор… – нахмурился Франческо и сжал огромные кулаки.

– Тише, Гризли! – Волгин нахально ухмыльнулся и пригрозил указательным пальцем: – Я всё ещё не забыл про твою отвратительную выходку на Усачёвском рынке. Да и, вообще, я пришёл к Цареградцеву.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался я.

– Идём. – Волгин жестом позвал меня за собой: – Хочу тебе, кое-что показать.

Глава 15

– Скажи мне, Дерек… – Волгин медленно повернул ко мне голову, пока мы шли в совершенно непонятном для меня направлении: – Что самое изысканное ты попробовал в своей жизни?

– Дайте-ка подумать… – я попытался вспомнить: – На самом деле – много чего. Я практиковался в таких ресторанах, как «Метрополь», «Космос», «Старая Москва», «Селфи» и «Риц-Карлтон». Там я попробовал чёрную икру, лобстеров, мясо белуги… Различную дичь. Помнится, на одном из приёмов мне удалось попробовать фазана. Не скажу, что очень понравилось, но вполне имеет место быть. А что?

– Тебе не кажется, что всё это… было посредственным?

– В каком смысле?

– Истинный вкус блюда раскрывается, когда пробуешь его от людей, которые готовили его из поколения в поколение. К примеру, какие итальянские блюда ты знаешь?

– Фонтина, фондата, полета с сыром, карбонада… Пицца, вителло тоннато, риболитта, почетта… В общем, я могу перечислять тут до утра.

– И ты всё это пробовал?

– Естественно. Итальянская кухня была одной из первых, которую я освоил.

– И где именно ты попробовал их?

– В заведениях. Иногда Дядя Рубен готовил. В общем, по-разному.

– И ты считаешь это приемлемым? – удивился Волгин, когда мы зашли на лестницу.

– Я не совсем понимаю, к чему вы ведёте.

– Я веду к тому, дорогой мой Дерек, что блюдо надо пробовать там, где его создали. Я пробовал стейк по-флорентийски в Тоскане. Пробовал порчетту в Умбрии. Наслаждался шашлычками из баранины в Абруццо… И я познал их истинный вкус! Теперь девяносто процентов итальянских ресторанов в Империи для меня закрыто. Они готовят не итальянскую кухню, а средне-адаптированную дрянь.

– Простите, а вы всегда такой грубый?

– Нет. Только сегодня. – Волгин резко остановился и вновь взглянул на меня: – Я люблю подковерные интриги. Этакие игры престолов уровня одной небольшой, но крайне важной организации. Однако даже такие люди, как я – устают носить маску.

– О, нет… нет-нет-нет! Господин Волгин! Вы не посмеете! – недовольно произнёс я.

– Ещё как посмею. – злорадно усмехнулся он: – Пора нам заново познакомиться. Ратибор Волгин. Главный интриган… И тиран академии имени Харитонова. Гений, который навсегда врежет в стены этой академии свои правила.

– Вы должны… нет, вы обязаны были играть свою роль до конца!

– Я буду. Но не для тебя. Какой смысл, если ты и так знаешь правду? – хмыкнул Волгин и подошёл вплотную ко мне: – Маленький волшебный кулинар… Мне было очень интересно, каким образом ты видишь людей насквозь? Но потом я понял.

– Что именно вы поняли?

– Никаких больше «вы», Дерек. Хватит играть в хорошего мальчика! Я всё про тебя знаю. И как именно ты попал сюда… Не знаю, чем Амелия думала… Видимо, тоска по прошлому окончательно свела её с ума.

– Ещё хоть раз упомянешь Амелию в негативном ключе – и тебе будет очень плохо.

– Молчу-молчу. На самом деле – я её очень уважаю.

– Хорошо. Так что именно ты обо мне знаешь?

– Что ты сирота, который перешёл дорожку преступному клану. И что Дядя Рубен прикрыл тебя. Правда… одного я пока не могу понять. Зачем шестнадцатилетний мальчонка понадобился бандитам? Хороший вопрос! Но мне пока совершенно не до него. Сейчас главное то, что ты со своим дружком – натуральное бельмо на моём глазу.

– Ты обнаглел настолько, что говоришь мне подобное… на общей лестнице? Ратибор… Что тогда во время урока… Что сейчас – я могу сказать одно. Я совершенно тебя не понимаю!

– Харитоновка – это огромный организм. И я его часть. Прекрасно понимаю, насколько далеко могу зайти. Я всё знаю и всё слышу. – улыбнулся он и указал на своё ухо: – Идеальный слух. Идеальное зрение. Идеальное обоняние! Я рождён, чтобы стать легендарным шефом, в отличии от тебя.

– Ты экстра?

– Не совсем. – Волгин резко замолчал. Мне пришлось пустить Пламя к уху, чтобы понять, чего он там услышал… И действительно, на третьем этаже несколько человек вышло из аудитории и направилось в сторону склада.

– Что там? – ради приличия поинтересовался я.

– Я слушаю… Погоди. А! Они направились к складу. Прости мне мою дерзость. Всё же, я не должен забывать о манерах. Даже рядом со своим… Хм-м… Я даже не могу назвать тебя соперником.

Мы поднялись на четвёртый этаж. Коридор здесь оказался совсем другим. Не лысым с лёгкими нотками страдающего средневековья, а дорогим и роскошным. Полы были устланы ковровым покрытием цвета выдержанного бордо. А в конце нас поджидала двустворчатая дверь из тёмного дуба.

Волгин толкнул её ладонью настолько буднично и легко, словно она весила не больше килограмма:

– Я редко приглашаю сюда студентов не из своей свиты. Но для тебя сделаю исключение. Добро пожаловать в мою «крепость одиночества»!

Хрена се… «Крепость одиночества»…

Да это же настоящий ресторанный зал, спрятанный в недрах учебного корпуса. Он был подобен жемчужине в массивной раковине из бетона и стекла. Ни одного лишнего предмета. Столы, накрытые плотным чистейшим льном. Приглушённый свет из скрытых источников. А где-то в стороне негромко звучал рояль. Причём – не запись. Это был живой инструмент, за которым сидела красивая кошкодевушка в смокинге. Она зажмурилась и играла настолько самозабвенно, будто позабыла про весь окружающий её мир.

– Садись! – Волгин выдвинул стул сам, жестом отпустив официанта, метнувшегося было к нам: – Сегодня ты гость.

– Эм-м… Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда! Всё. Раздор и споры мы оставили в коридоре. Сейчас мы с тобой просто поужинаем.

– Подставу, етить, чувствую…

– Прекращай, Дерек! Я же сказал – хочу тебе кое-что показать. С чего ты взял, что мне есть дело до таких откровенных провокаций?

– Сам же сказал, что я вижу людей насквозь. Мы идейные враги.

– Враги… Ну, допустим. За порогом этого зала – да. Но сейчас мы просто дегустируем. Договорились? – Волгин выглядел максимально спокойно и уверенно. И если честно, то я не чувствовал от него подставы. К тому же, а что именно он может сделать тут? Разве что, накормить отравой, в чём я очень сомневался. Да и, вообще, будет вые***ться – получит «продолжение».

– Договорись.

Стул принял меня бесшумно. Такая лёгкая, но в тоже время удобная сидушка… Страшно представить, сколько стоит подобная роскошь.

– У каждого есть свой потолок, Дерек. – Волгин устроился напротив меня: – Любой специалист рано или поздно достигает своего пика. И знаешь, отчего это самый пик зависит?

– От опыта и насмотренности.

– Ты чертовски умный парнишка!

– Дело не в этом. Просто… Ты сразу задал тон нашей встречи. Может быть, не будем тянуть кота за причинные места? Скажи, Ратибор… Зачем я здесь на самом деле?

– Ради дегустации. Я хочу показать тебе несколько своих блюд. О… Естественно, основу придумал не я. Зато всё остальное – сугубо моё изобретение.

– Ладно. Когда я отказывался от еды?

Если Волгин действительно хочет показать мне свою стряпню, то это очень даже интересно. А главное – полезно! Обязательно сравню с готовкой Амелии, Маро и Франческо.

– Правильно. Тем более, для нас – кулинаров, крайне полезно пробовать блюда старших и более умелых коллег. – ответил Волгин и прищурил металлический взгляд: – Вот смотрю я на тебя и всё никак не могу понять… Тот борщ. Он был слишком уютным и тёплым. Он буквально пробирал меня до самого сердца. В чём твой секрет? Какую магию ты используешь?

– Скорее – просто стараюсь быть честным.

– Честным? – Ратибор лишь усмехнулся: – Честность тут не причём, Дерек. Блюдо – это структура, а не волшебство в привычном для нас понимании.

– Почему-то, мне все говорят об обратном.

– И где эти «все»? – хмыкнул Волгин: – Текстура, вкус, аромат и визуальная составляющая. Вот четыре столпа, на которых держится каждое блюдо! Кавинский… Ох, бедный-бедный Кавинский… Мальчишка так испугался тебя, что смог взрастить в себе плацебо. Некая… душа. Чувства и эмоции… Но это эфемерно. Чувствами и эмоциями чисто физически невозможно повлиять на вкус.

– Правда? В таком случае, как ты объяснишь вкус моего борща?

– Технология. Тебя выдрессировали. Воспитали идеального кухонного бойца! Хотя, я поспешил с выводами… До идеального тебе ещё очень далеко. В тебе есть две главные проблемы, которые в любом случае не позволят тебе закончить обучение. Ты совершенно неуправляемый! Ты смутьян. Бунтарь, который вечно делает всё так, как ему заблагорассудится.

– Разве в личном стиле готовки есть что-то плохое?

– Это не стиль, Дерек. Это анархия. А кухня – это в первую очередь порядок. Любой шеф ценит подчинение! Вот ты, как лидер, смог бы работать с командой, которая действовала бы вразнобой?

– Сильно сомневаюсь, что я собрал бы такую команду. Боюсь, что у меня, в отличии от тебя, хватило бы мозгов подбирать более качественные кадры.

– Наглец. – улыбнулся Волгин: – Вот твоя вторая проблема. Ты совершенно не следишь за метёлкой… Говоришь то, что вздумается. Никакого уважения к тем, кто по всем признакам выше тебя.

– О… Я просто стараюсь относиться к людям так, как они относятся ко мне. Только и всего. По сути, ты типичный двуличный человек, который под благородной маской скрывает стандартного Наполеона, который всеми силами рвётся к власти. Уж не знаю, кому и что ты пытаешься доказать… Но для подобных игр нужна сила и стержень. Они у тебя есть?

– А ты как думаешь? – Волгин показал мне маленькую платиновую поварёшку: – Все эти годы я медленно, но верно шёл к первому месту. У меня были, как взлёты… Так и падения. Но я воспринимал все трудности, как должное. Это нормально… Падать, когда ты лезешь наверх. И мой план был на финальной стадии. Пока не явились вы со Смирновым.

– Упс… Прости. Я думал, что это учебное заведение, а не поле для твоих политических игрищ.

– Ты не понимаешь, Дерек. Я хочу показать совершенство вкуса, которое не доступно тебе по праву рождения! – злорадно усмехнувшись, ответил Волгин: – Джентльмены! Выносите.

Из дорогущей кухни вышла пара официантов. Двигались они максимально синхронно. Прямо, как в дорогих ресторанах.

Передо мной поставили тарелку и выложили приборы.

– Начнём с простого. – произнёс Волгин: – Салат из помидоров.

Честно, я едва смог скрыть ухмылку. Столько пафоса, а в итоге что? Салат из помидоров… По сути блюдо, которое летом делает любая бабушка на каждой веранде Империи. Но стоило заглянуть в тарелку, как ухмылка тут же исчезла.

На белоснежном фарфоре расположилось несколько сортов самых качественных помидоров. Мясистые ломтики тёмно-бордового, почти коричневого у плодоножки… Это «бычье сердце», доведённое до той стадии зрелости, когда мякоть уже не режется, а расступается под ножом.

Рядом лежали крохотные жёлтые помидорки с прозрачной, натянутой кожицей. И ещё какие-то зеленовато-полосатые. Они были разрезаны так, что семенные камеры блестели густым желе. Завораживающее зрелище!

Всё это было присыпано крупной серой солью, сбрызнуто маслом, отдававшим зеленью и свежескошенной травой, и увенчано несколькими листиками базилика, надорванными руками.

Поддев ломтик «бычьего сердца», я поднёс его к носу и вдохнул.

Вот это аромат! Тёплый, земляной, с той кислой ноткой нагретого солнцем стебля, которая живёт только в не убитых холодильником помидорах. Веки сами собой опустились, и я откусил…

Мякоть лопнула на зубах, и рот залило соком. Максимально сладким, но с чётким кислым каркасом, не позволявшим местным сахарам превратиться в приторность. Соль вспыхнула на краях языка яркими точками. Она не растворилась заранее, а хрустнула и отдала свою солёность резким рывком, оттеняя сладость помидора. Масло обволокло всё это оливковой горчинкой, а базилик в самом конце прошёл поверху анисовой, почти перечной свежестью. Каждый слой я чувствовал отдельно. Но спустя мгновение – они сливались воедино.

Это был не салат, а самая настоящая лаборатория лета, где кто-то разделил июльский полдень на составляющие и собрал заново, убрав всё случайное.

Но что меня больше всего поразило – Настюшины божественные помидоры даже близко не стояли в сравнении с этими. Обидно… Печально! Возмутительно.

Глаза открылись. Волгин сверлил меня взглядом.

– Ну? – спросил он.

– Чёрт возьми… Это самые лучшие помидоры, что я когда-либо ел!

– Три часа на грядках хозяйства под Ростовом. – самодовольно улыбнулся Волгин: – Отбираешь не глазами, а пальцами и носом. Правильный помидор пахнет ботвой у плодоножки. Если пахнет только холодом – увы, помидору конец. Такое я точно не подам.

– А соль? Явно же не из магазина.

– Естественно! Я взял её из садка на Азове. Она серая, потому что в ней остались минералы, которые вымывают из белой ради красоты. Иногда чувство прекрасного оказывается врагом вкуса.

Возразить мне было нечего. И, что хуже – мне хотелось ещё.

Официанты сменили тарелку прежде, чем моя рука потянулась за вторым куском. Негодяи! Но так гласил этикет. Поэтому спорить я не стал.

Второе блюдо принесли на чугунной сковороде, поставленной на деревянную доску.

– Жареный картофель с лисичками. – с усмешкой объявил Волгин.

И снова простое до наглости. По крайне мере – так мне показалось на первый взгляд.

Картофель был нарезан крупными дольками, которые имели ту золотисто-коричневую корку, от можно было сойти с ума от предвкушения. Это феноменальная особенность, что получается только у того, кто умеет ждать и не трогает сковородку лишний раз.