Текст книги "Патриот. Смута. Том 20 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Совет закончился.

Слишком много слов и мало дела. Вся эта идея Рес-публиции. Безумие. Коллектив никогда ничего толкового принять не сможет. Тем более быстро. В экстренной ситуации. А такая была прямо сейчас. Прямо вот здесь и вот сейчас!

И что делать никто во Пскове не понимал.

Вроде бы удалось сговориться. Вроде бы скинув власть иноземных людей, прошведских, получалось как-то найти защиту у Игоря. С кем боролись, как говорится, на того и напоролись. Но! Отряды Игоря Васильевича повернули на юг. Пошел слух, что отравлен он, или болен, или ранен. В общем случилось что-то в лагере. Слух пошел еще вчера вечером, и это пугало. Пугали донесения о том, что новгородцы как стояли, так и стоят в Порхове, и вроде как по всем косвенным признакам, собираются идти на запад.

Мстить!

Безумие. Кому мстить, если все виновные уже сидят в допросной избе и во всем сознались. Но Новгород это не устроило. Они провернули какой-то хитрый ход. Они собрали людей, убрали с дороги Игоря Васильевича. А тот до этого удалил Лисовского. И получалось, что теперь Псков и Новгород воюют сами друг с другом.

Апогеем ситуации стало то, что ночью ушли казаки Просовецкого. Без боя, без особого шума. Они разграбили часть припасов. Забрали то, что могли забрать, не перегружая себя и своих лошадей. У ворот им попыталась помешать ночная стража. Но почти сразу люди поняли, что противостоять уходящим из города бесполезно. Просовецкий поставил жесткий ультиматум. Лично поставил. Либо мы уходим, либо мы жжем город. Десятник у ворот решил, что уж лучше эти черти уберутся прочь, чем останутся.

Ну а поутру и до полудня бил набат, гремели колокола церквей. А в Съезжей избе собрались те, кто мог хоть что-то иметь сказать. Обладающие хоть маломальскими ресурсами и властью. Купцы и служилые люди.

Ну а после нескольких часов дикого и совершенно бесполезного спора, два человека хоть как-то могущие еще управлять ситуацией, сели в малой комнате. Там, где не так давно, всего несколько дней назад, они говорили друг с другом и с Просовецким, и порешили удалить шведов из города. Хотя каких шведов? Так, людей с ними связанных.

Из купцов они вытащили Поганкина Фрола Петровича. Ненавистного им человека, желающего сговориться с Игорем Васильевичем от лица купечества в обход них. Но в текущей ситуации хоть как-то понимающего что творится среди торговцев, среди гостей. И какие настроения в этой среде вообще.

По-хорошему нужно было бы еще оставить архиепископа. Но отец Иосиф был не очень понимающий ситуацию человек. Если так можно выразиться. В том плане, что помогать был готов хоть чему-то, хоть кому-то, кто в это сложное время встанет за веру православную. Он не был против никого, и в то же время был ни за кого. Призывал к молитве, чтобы смирить людей и успокоить.

Дело – то хорошее, сейчас спокойствие было нужно всем. Но на малом совете толку от него никакого не было. Если что-то будет от него нужно, это можно высказать ему лично, потом.

– Дожили. – Процедил зло Хованский. – А я говорил. Казакам веры нет.

– Как бы мы без них справились? А? Воевода? – Нервно ответил Луговской старший.

Он пытался смирить себя молитвой последние пару дней, потому что в какой-то момент казалось ему – вот оно. Вот оно решение. Все, договорились, никто не погибнет и он, и сын его, останутся при «кормушке». Но видимо господь молитвам не внял и наоборот за самоуверенность решил покарать дьяка.

После пленения всех прошведских заговорщиков, они отказались от этих сложных римских слов. Рес-публиции официально пришел конец пару дней назад. И сегодня совет, вече, а не сенат, собирался первый раз в привычном составе. Все то же самое по факту, только без казаков, иноземцев и заговорщиков. Все привычные люди.

– Да уж как-нибудь. – Назначенный воеводой единственный, более-менее опытный среди местных полководец, командующий обороной. Ранее Ивангородом. Сейчас Псковом. – Что у нас людей нет?

– Людей у нас мало. Без казаков мы… А сколько Новгород ведет?

– Да я почем…– Начал было Хованский и осекся, потому что ему как военачальнику надо было бы знать об этом. Вздохнул тяжело. – Что у нас? У нас стрельцы, со мной люди были, местные дворяне, которых мы собрали. Тысячи две думаю. Думаю да. Кто-то из сторонников заговорщиков – то разбежался. Ну и казаки,тысяча. Ночью. Мда… – Дальше он тихо и зло выругался.

Две тысячи человек служилых для защиты крепости было, конечно, мало. Понятно, что из торгового люда кто-то поднимется, что вероятно удастся удвоить это число, но люди не обученные. Когда изначально был план всех собрать и идти на Игоря Васильевича под Великие Луки, неделю назад или даже больше. Да, больше, съехались же многие. И на свадьбу Димитрия и Ксении тоже посмотреть. Погулять, отчего нет.

А как дела стали в иную сторону разворачиваться, приличная часть служилых людей из дворян разъехалась по своим землям. Малые городки дескать тоже оборонять надо. Разбой же будет. А по факту они оставляли Псков под удар новгородцев, не желали рисковать своими жизнями. Думали что разграбив центр региона, не двинется войско, изрядно ослабевшее, дальше. Да и зима скоро. Новгородцы могут крепко засесть, застрять, исчерпать силы. А от малых отрядов фуражиров тоже кому-то надо отбиваться. Так что смысл в этом конечно какой-то был. Только Псков потерял примерно половину оружных людей с опытом, готовых встать на его стены.

– Может попробуем договориться? – Проговорил сидящий надувшись Поганкин.

– С кем? – Не понял Луговской. – С новгородцами?

– А чего нет? К ним же наш Петр Никитич Шереметев сбежал, когда вы… – Он закашлялся, сбился, замялся, но быстро поправился и проговорил. – Когда Плещеев и прочие заговорщики тут эту Рес-публицию устраивали, то убежал он к Новгороду и там его приняли.

– Говорят убит он. – Зло проговорил Хованский. – Говорят, именно он Игорю… То ли яд поднес, то ли из пистоля в упор выстрелил, то ли. А черт! Брешут все небось. На кой ляд ему это? А? Он же наоборот за Москву был. Поэтому и сбежал. Да. Больше за Шуйского, конечно. Но Новгород – то тоже за Шуйского. А раз вместо Шуйского… – Он крепко выругался, обвиняя всю эту Смуту и прочую погань творящуюся, что дескать не ясно, кто за кого в какой момент сражается и стоит. Не ясно ничего дескать.

– Новгородцы же не дураки. – Продолжил гнуть свою линию Поганкин.

– Ты уже с одним договориться пробовал, пес! – Взревел все сильнее ярящийся воевода.

– Да подожди ты, Иван Фёдорович! – Выпалил Луговской. – Ей богу, как на вече. Нам решать что-то надо, а не орать.

– Вот вот. – Язвительно поддакнул купец. – И псом ты меня не реки. Худо может быть.

– Ты… – Начал подниматься закипающий Хованский.

– Тихо! Пусть говорит!

– Не я все это начал. В общем, что думаю. Новгородцы же не дураки. Чего им от нас надо? Денег. Чего еще-то? А? Чтобы мы не торговали где-то в Балтике. Какие-то места наши подвинуть. Ну. Город ограбить, это да. Но. Я вот думаю. Зима на носу. Ну осадят они город и что? Что у них, пушек много, а?

– Ну допустим проломных пищалей у них нет. – Задумался воевода. – Они у царя только. А так, малыми пушками они по нам долго бить будут. Значит, подкоп. Значит саперы. А зимой копать, дело сложное. Может с воды ударят. Где Пскопа через крепость идет. Тут думать надо.

– Так вот. – Купец дождался, пока Хованский договорит, чтобы не бесить его. – Так вот. А мы им предложим что-то. Денег. Можно. Если они нас пограбить придут, то все заберут, а мы им часть отдадим.

– И на кой ляд им эта часть? Если они все взять могут? А?

– А возьмут ли? Сколько народу сгинет?

– И сколько? – Вмешался Луговской. – Казна пуста.

– Это я понимаю. – Пожал плечами Поганкин. – С сотоварищами купцами говорить надо.

– Говори. – Отрезал воевода. – А мы готовиться будем.

– Это да. Это само собой.

– Может им Годунову отдать. – Хмыкнул торговец. – Девка, говорят, совсем сбрендила.

Да, предлагала рубить себя. Кричала, что свадьбы не будет. Готова под саблю была пойти. И грозилась на себя руки наложить, взять грех, если принуждать будут. Ну а как все там на площади завершилось, то в монастырь просила себя забрать.

– Кстати, а где она? – Вскинулся Луговской.

– Ты мне скажи. – Процедил Хованский.

Тут же послали людей в допросную избу. Благо она рядом была. А последнее время там ее держали, в кремле, от глаз подальше. Как и прочих заговорщиков. Плещеев, Жирово-Засекин, и еще несколько их подчинённых томились там.

Пока пара служилых человек бегали, трое правящих городом продолжили обсуждение того, как они будут защищаться. Что делать. Все зерно уже свозилось в Псков. Все, что оставалось на полях, требовалось тоже как-то скрыть, убрать или сжечь. Удаленные регионы тем и были хороши, что могли пока что заниматься сбором урожая. Фуражиры новгородцев вряд ли быстро могли крупными силами начать давить на окрестности. Им пока что был важен сам Псков. По крайней мере так думал воевода.

Хотя Хованский не понимал, как они рассчитывают его взять. Да, Псков ослаблен. Да, людей мало. Но Новгород не мог выставить достаточно сил, не имел проломных орудий. А без них это была бы осада. Осада не нужная ни Новгороду ни Пскову. Ему не хотелось признавать, но торгаш был прав.

Или.

Или!

Появлялись иные варианты. Новгородцы точно знали, что им откроют ворота. Кто-то ложью, обманом, подкупом, диверсией или как-то еще. Игорь Васильевич, как вариант, обдурил псковичей, сговорился с новгородцами, и под стены города придет все московское войско. Тогда нужно точно договариваться. Никаких шансов выстоять нет. Но это выглядело странным. И не походило на правду. Либо новгородцы сговорились еще с кем-то. Уход Просовецкого в такой ситуации казался неприятным знаком, но с иной стороны, именно казаки могли реализовать первую версию идеи воеводы, открыть ворота. Зачем уходить?

Нет, тут крылось что-то другое.

Они продолжали обсуждать более рутинные вопросы. Луговской спрашивал у Поганкина о людях среди купцов, кого можно поднять, сколько есть вооружения. Воевода слушал вполуха. И тут в двери появился один из посланных за Годуновой гонцов.

– Нету никого.

– В смысле?

– Ну. В избе. В допросной! – Глаза его были навыкате. – Плещеев, Жирово-Засекин мертвы. Деметриус этот… Который, ну, Сидорка. Нет его. Охрана частью мертва, частью видимо разбежалась, или с казаками ушла. Годуновой нет. Часть заговорщиков посечена, часть тоже… Разбежалась.

Луговской в шоке повернулся к Хованскому:

– А как?.. Как?.. Полдня же… Как?

– Да вот так! – Заорал разъяренный воевода. – Что за бардак? Что за дурость?

– Там это… Там еще… – Дрожащим голосом, видя что высокие люди, правители можно сказать Пскова, злы до невозможности, выдавил из себя гонец.

– Что еще⁈ – Ревел Хованский. – Еще что-то стряслось? Солнце в Нарев упало, а мы не знаем? Или небо обрушилось⁈ Да что же это! Это же рядом!

Пока он ярился, орал, ругался последними словами, вскочив и расхаживая по комнате, все молчали. Он сопел, кричал, выкрикивал бранные выражения, от которых кровь приливала к щекам. Но вскоре вдохнул побольше воздуха, повернулся и задал простой вопрос.

– Что еще?

– Там это. Там люд простой собирается. Говорят, что дескать сторонники этой Рес-публиции совсем сдурели. Хотят город новгородцам сдавать. Как бы бунта не было.

– Бунта? – Застонал Поганкин. – Только бунта нам и не хватало.

– Говорят. Князя схватили. А он на самом деле не виноват был. Казаки ушли, говорят, потому что поняли. Дурят их. Всех людей дурят. – Продолжал испуганный вестовой.

– Кто воду мутит? Из купцов кто?

– Избави бог! Тимофей Кудекуша по кличке… Это по кличке Трепец, говорят. Он, шельма, сейчас у Смердьих ворот. Кричит. Призывает самим город защищать. Говорит, что вече того, с врагами сговориться хочет и город на разграбление отдать.

– Этого еще не хватало. Мы тут думаем, как… – Луговской схватился за голову. – Господь. Мы город спасти хотим, а эти. Да что же это? За что, Господи⁉

Бог в своей манере отвечать дьяку, конечно, не стал. Но понимание некоторое к Ивану Леонтьевичу пришло. За грехи великие. За Рес-публицию, надругательство над Русью и устоями, за найм колдуна Лисовского, за гордыню и за многие многие грехи, коими каждый человек, понятное дело, полнится. А в городе – то людей много и стало быть грехов в городе больше чем где бы то ни было.

– Что делать будем? – Простонал Поганкин. – Они же если это. Они же грабить будут. Это же чернь. Им только повод дай.

– Лети к Афанасию Огибалову, пусть стрельцов своих собирает. Всех! – Проговорил собрано Хованский. – Я своих людей соберу. Говорить пойдем. Как его там?

– Тимофей Кудекуша, по кличке Трепец. – Отчеканил вестовой.

– Трепец, значит. Хм. Трепется много или тряпка, или что?

– Того не знаю.

– Ладно. Раз за город стоять хотят, то говорить будем. Нам люди ох как нужны. Ох как. – Тяжело вздохнул воевода. – Не такие, конечно. Но дареному коню под хвост не смотрят и в зубы не глядят. Верно?

Остальные собравшиеся шутку не оценили и промолчали.

Москва. Кремль. Покои Фрола Семеновича Войского

Григорий в районе полудня нашел время во всей этой творящейся вокруг канители, и добрался до бывшего воронежского воеводы, а ныне лекаря. Прошел покоями царскими, по коридорам. Свернул раз, второй. Его сопровождали четверо бойцов. Без них теперь он из здания приказов не выходил. Понимал, может это все вылиться в очень неприятные ситуации. А жить ему хотелось.

Причем жить, чтобы служить.

Всю свою осознанную жизнь он думал, а в чем суть. Жена, дети, служба подьячим. Мелкое все какое-то. А он, на удивление для простого человека с окраины, стремился к крупному. Книги читал. Когда они еще с Болотниковым ходили правду искать, то кое что прочел. С умными, разумными людьми говорил. Да и со стариками местными, воронежскими, чертовицкими и прочими иными как-то говорить ему нравилось. Собирал он всякие истории. И думал, что это нечто большее и есть.

А оказалось нет. Игорь Васильевич, вот оно нечто большее.

Казалось бы простой сын боярский, прибывший с письмами к ним. А как все обернулось. Мог ли он весной ранней думать о том, что будет в Москве сидеть, и по факту…

Григорий даже остановился, перекрестился, испугавшись своих мыслей. Ведь он как меньшее, глава приказа сейчас. А как большее. И о таком думать ему было даже как-то страшно. По факту, заместитель царя по делам земельным. Простой подьячий из-под Воронежа. Дела.

В таких мыслях добрался он до покоев лекаря. Тут тоже была охрана. Он же сам распорядился. Кивнул служилым, скучающим у дверей, но при виде его тут же подтянувшимся. Постучал.

Оттуда шел чудной, медицинский запах. Химия какая-то.

– Входи. Кто там? О. Здравствуй Григорий! Здравствуй! – Войский возился у стола, расположенного прямо у окна. На нем стояли склянки, колбы, бумаги лежали. Что-то клубилось, дымилось.

– Ты… – Тарарыков быстро закрыл дверь. – Ты тут это. – Понизил голос. – Колдовством, что-ли?

– Какое колдовство, Григорий. – Усмехнулся Фрол Семенович. – Химия. Смешивание, растворение, выделение… Да что я тебе.

Бывший подьячий махнул рукой.

– Да, я действительно по иному поводу…

– Небось про институт спрашивать. – Вздохнул тяжело старик. – Сложно. Все сложно. Денег нет.

– Нет. – Попытался остановить извиняющуюся речь Григорий.

– Да, денег нет. А на нет и суда нет.

– Да нет же. – Подошел ближе, уставился на него Тарарыков. – Я не про то. С раненым тем чего? С казаком?

– А. Ты про Корелу?

– Видимо да. Ну, того что тебе наш француз привез. Раненого. Живой он?

– Живой. Ну так. Пока не очень. – Хмыкнул Войский. – Но поправится.

– Тут он? Говорить с ним хочу.

Видимо долгое сидение над бумагами и вовлечение во все эти смутные дела вымотали бывшего подьячего. Чето-то он с Войским с трудом нашел общий язык. Поспать бы надо побольше сегодня. Плюсом пару часов. От этого хуже не будет. Москва не сгорит.

Войский провел задумавшегося Тарарыкова в одну из комнат сооруженного тут же импровизированного лазарета. Пока почти пустующего. Дверь в каждую комнату тоже имела охрану и запиралась на засов. Причем снаружи. Видимо чтобы «гости» не думали удирать.

– Ну вот.

– А кто у тебя тут еще?

– В соседней, этот… Татарин. Но его уже отпускать можно. Только куда? Он мне тут плакался, что все покинули его. Один он остался.

– Да брешет. Он же сын хана касимовского. За ним целый город. Целый уезд. Ханство.

– Говорит, если выйдет, то убьют его. – Пожал плечами Войский.

– Ладно, не о нем сейчас. Корела как, не опасен?

– Да не. Он слабый сейчас. Да и так. Вроде смышленый человек. Запустил только себя. Что-то сбило его с пути. Что-то случилось может. Не ведаю.

Они вошли, поздоровались, казак ответил им тем же. Вполне добрым приветствием. Ну и Григорий начал с места в карьер.

– Корела, скажи, как думаешь, чего тебя убить хотели, а?

– Да я почем знаю. – Бывший атаман лежал на спине на кровати, что было в то время довольно приличная редкость, смотрел на бывшего подьячего. Человеком он был далеко не крепким, не высоким, худым, изможденным, но жилистым. Лицо не было красиво. Испещренное болезнью, сыпью какой-то старой, оспинами и шрамами, сломанный нос, вислые усы.

Ниже груди его закрывало одеяло, а выше виднелась на голом теле повязка. Крови на ней видно не было, да и несмотря на все прочие факторы, не выглядел казак умирающим. Значит Войский прав, выкарабкается.

– Ну ты подумай. Хотя. Давай иначе. Ты Игоря Васильевича знаешь?

– Кого? – Удивился, насупился лежащий.

– Игорь Васильевич Данилов… – Дальше Тарарыков описал государя, как мог подробно.

– М… – Протянул казак. – Ну… Да вроде бы да. Припоминаю.

– И как?

– Да, когда. – Задумчиво говорил Корела. – Вроде зимой еще. Или уже весна началась… М… Вроде бы снег лежал. Да, точно. В общем люди меня попросили его поучить. Вроде бы да. Его. Ох и боялся он меня тогда. По глазам было видно, что прямо боялся. – Усмехнулся Корела. – Мягкий такой юнец. Смута – то таких вмиг прибирает. Но я его тогда хорошенько натаскал. Все что знал, рассказал.

Войский и Тарарыков переглянулись. Перед ними лежал, что ни есть сущий колдун. И чему же он мог научить государя?

Глава 10

Москва. Кремль. Покои Фрола Семеновича Войского

В комнате было достаточно светло. Окно, хоть и небольшое, давало достаточно света, чтобы видеть говорившего. Судя по его выражению лица он не врал, не заискивал, не хитрил. Возможно, он все это умел делать, но сейчас сказав что учил Игоря Васильевича, он ответил чистую правду.

И сразу стало понятно почему этот казак был кому-то нужен. Сущий кладезь информации.

– И…– Голос Тарарыкова сбился. – Чему ты его учил?

Корела удивленно глянул на бывшего подьячего, потом перевел взгляд на своего лекаря.

– Фрол, а это кто? И… Чего вы ко мне пристали с вопросами про какого-то мальчишку? А?

– Нам… – Григорий кашлянул, вновь сбившись. Ему все отчетливее казалось, что говорят они про совершенно разных людей. Отчего он покосился на Войского, тот замер и пытался выглядеть спокойно. – Нам, казак, очень важно и нужно понять что это был за человек. И чему ты его учил. Ты же…

– Колдун? – Попытался рассмеяться Корела, но сморщился. Рука его прижала то место, где была рана. – Я человек христолюбивый. Лежа креститься не приучен, но как-то вы меня прямо вот вынуждаете.

– Так говорят.

– Говорят, что кур доят. – Отбрил казак. – Слышал. Смеялся. Но слухи – то про меж нас, казаков, укреплять надо. Зачем отказывать в них? Коли злые они и авторитету помогают. А колдун, это же что? Ну? – Смотрел он пристально, и глаза глубоко посаженные и злые, смеялись. – Авторитет. Страх в глазах. Уважение. Как без такого атаманом – то быть. А? – Он вздохнул. Убрал руку от раны, сморщился. – Вы бы мою жизнь тяжкую знали. Не жизнь, а такая пропасть… Может и колдун, может слово мое из того дела вынуло и сюда приставило. А может и случай. Тут как поглядеть. Боитесь?

Последнее он проговорил изменив свой голос, и оба пришедших видели, что с трудом сдерживает смех.

– Да какой он колдун? – Проговорил Войский, косясь на Григория. – Помнишь этого. Казака, брата Чершенского. Не полковника, а сотника.

– Василий?

– О, знаю его. Чудной он, казак, но добрый, славный малый. – Влез в разговор раненый.

– Так он больше колдун, чем ты. – Хмыкнул Фрол Семенович. – Как начнет говорить. Хоть стой, хоть падай. И песни знает и книги откуда-то.

– То не ведаю. Но… Вы поймите, люди служилые. У казаков каждый атаман малость того, малость колдун, характерник и черт.

– Хара… чего? – Переспросил Григорий.

– Спасом владеющий человек. Ведун, знахарь, ведьмин, ведьмак. Слов – то много богомерзких. – Корела не удержался, и даже лежащий перекрестился. – Господи прости. Это черкасы так больше своих чудных зовут. Только чудной, это… Ну вот мы, когда Кромы обороняли, ни разу не видал я, чтобы кто через стену на метле летал и ядра кулаком останавливал. Стрелу рукой ловил. То да. То было. Случайно как-то вышло.

– Стрелу? Рукой?

– Вот те крест. – Усмехнулся он, вновь перекрестился. – Не брешу. Ловил. Один раз. Ну и сам видел еще. Пару раз. Но то это. На излете. Ты, Войский, колдун побольше моего будешь. Зелья твои, припарки, настойки. А я – то что? Я человек оружный, казак добрый. Но. Когда под смертью ходишь, оно и в черта, и в бога поверишь, и в колдуна, и во что угодно. Вот так.

Повисла тишина. Григорий и Фрол переглядывались, поверить словам этого Корелы не могли.

– А ты чего такой разговорчивый? Сам же говоришь, страх, там. Уважение.

Корела посерьезнел.

– Служилые. Я в Москве уже не первый год обретаюсь. – Казалось он посерел, погрустнел. – Браты мои в земле лежат, кто-то разбежался. Ну и я… Сижу я. Черти зеленые разум мой захватили. Вон. Старик не даст соврать. Просил у него вчера вина зеленого. Да сейчас… Слышь, дед, будь ты человеком. Поднеси чарку.

– Сдурел. Ты же помрешь. Кровь она этого пойла не любит. Ой не любит. – Ответил лекарь.

– А мы раненых поили. Боль притупляет.

Судя по лицу, было видно что Фрол Семенович с ним эту беседу вел не первый раз.

– Нельзя тебе. Отвара дам, а про вино зеленое забудь.

– Да как забыть, если я им жил последний год. Хлеба реже ел, чем его пил. Оно уже во мне кровь заменило. А вы… – Он вздохнул, скрипнул зубами. – Не подохну. А коли так, то жизнь – то моя. Никчемная житуха. Ну дай, а?

– Так! – Поднял голос Григорий, выходя из ступора. Корела этот своими словами путал, крутил, вертел. А дел у бывшего подьячего было невпроворот. Тут он терял драгоценное время. – Так. Чему ты учил Игоря Васильевича? Говори.

– Без чарки не скажу.

– Я тебе…

– Ты мне не грози. – Казак тут же подобрался, и несмотря на то что лежал на кровати, у Григория сразу отпало желание с ним связываться. Вроде бы бессильный человек, раненый. Встает только по нужде. Но в голосе, глазах и всем облике его расслабленном, вмиг что-то поменялось. – Не надо, служилый, грозить. – Ощерился, добавил зло. – Ладно. За добро добром отвечу. Что надо знать про него, про этого трусливого мальчонку.

Войский кашлянул, но Григорий не отступил.

– Расскажи чему учил. Чего от него хотел? Что он тебе говорил?

– Да что там…

Корела сдался, и более менее сухо, без всякой излишней словесности, выдал следующее:

Просили за Игоря того люди, как он думал, связанные с кем-то из бояр. Скорее всего с Мстиславскими. Платили хорошо. Он еще потом нескольких человек для них учил, натаскивал. Суть обучения была в том, что рассказывал Корела, показывал на картах, принесенных людьми, своих – то он отродясь не умел, как добраться до Ельца, Воронежа, и спуститься вниз до Азова. Дальше он дорогу знал хуже. Говорил про броды, про дороги. Где какие банды могут быть, сидеть. Какие городки и кто там за главного, кому подчиняются, Москве или не очень. Кто за Деметриуса, кто за Шуйского, кто за самого себя.

Рассказывал Корела Игорю, и тем еще другим, о том, как с казаками общий язык найти, как попробовать договориться. Как от татар отбрехаться. Хотя это было сложно и работало не всегда. Где колодцы, где коней поить можно. Словечкам хитрым, в казацкой среде что-то да значащим, ну и прочей всякой ерунде.

– А сабле? Сабле ты их учил?

– Не. Уговора не было. Да и… Игорь этот. – Корела кашлянул. – Помер небось уже давно. Он с трудом все запоминал, трясся вечно, косился на меня. Сомневаюсь что он знает где у оружия рукоять, а где клинок. Такие в Смуту не выживают. Нет.

Войский и Григорий молчали и все меньше понимали, как такое возможно. В целом, с одной сторону Корела рассказывал вполне толковые вещи. Мстиславский, желая отправить человека на юг, нашел знающего, и потребовал научить всякому полезному. Дело – то верное. Никакого колдовства. Хотя. Конечно. Казак мог скрывать свои знания. Кто в здравом уме будет признаваться, что он умеет что-то богохульное. За это и сжечь могут и голову отсечь.

Только вот Корела выглядел человеком совершенно бесшабашным. Мог и не отрицать свои делишки колдовские.

Ну и самое важное, рассказывал он словно про иного человека. Не про Игоря Васильевича, которого знали еще с Воронежа эти двое.

– Ты уверен, что это был именно? Именно Игорь? – Голос Григория малость подрагивал от напряжения.

– Нет. Не уверен. – Попытался пожать плечами казак, но сморщился. Рана давала о себе знать. – Но ты мне его описал. Вроде похож. Да и звали вроде да. Вроде Игорем Васильевичем.

– Может близнец? – Протянул Войский.

– Чертовщина какая-то. – Мотнул головой Тарарыков.

– А чего?

– Тебе лучше не знать. Дольше проживешь, Корела. – Вздохнул устало бывший подьячий.

– Да кому… Хотя погодь. Игорь Васильевич… – Лицо казака стало меняться. – Игорь… Игорь Васильевич. Да нет. Да ну. Тот Игорешка, и тот что в Москву вошел с войском? – Он смотрел на двоих нависших над ним. – Не, служилые. Не может так быть. Того небось на пути к Дону уже и волки доели. Нет. Нет. Нет. – Он замотал головой. – Другой. Это кто-то другой. Точно вам говорю.

Григорий повторил внешнее описание. Холодно, спокойно, хотя внутри клокотала настоящая буря эмоций. Вспоминались всякие случаи, когда Игоря Васильевича тоже считали слабохарактерным, никчемным, те кто знал его до этого.

– Вроде похож. Но это. – Корела скорчил удивленную гримасу. – Если бы я его лично увидел, тогда да. Тогда может быть.

Тарарыков отступил на шаг, прижался к стене.

– Бес? – Хотелось напрямую спросить это у казака. Свалить ответственность в этом разбирательстве. – Бес надел человеческую шкуру? Такое бывает? В голову влез, заморочил. Но! – Григорий замотал головой. – Я же с ним в храме стоял не раз. Серой не пахло. Там… Еще сразу после Чертовицкого, когда спасли младшего, чудаковатого Чершенского, он же говорил на латыни, он пугал разбойников. Он сказал, что может и колдуном казаться, если для дела нужно. И что?

Ноги подкашивались, вспоминалось все больше и больше.

Татары, как он с ними справился? Как заморочил голову хану! Каким таким образом войско ушло в Крым, а бились они на Дону у Воронежа с малой силой? А потом этот татарин еще и письма принес чудные. Елец, как он пал? Эта баба колдунья под Воронежем, Маришка. А потом… Череда чудных событий вставала перед его глазами.

– Стоп! – Процедил он вслух. – Стоп! А как же спас нерукотворный? Икона в Туле? Под Ельцом в Задонском, или как там его? Монахи, отцы, священники. Куда уходил он? Нет. Может не черт?

– Кто черт? – Корела хмыкнул. – Игорь ваш? Того не знаю. Но, уж точно не может тот парень никчемный, с которым я говорил, быть вашим Игорем Васильевичем. Это невозможно. Люди не меняются вмиг. А прошло всего ничего. Да. Я его по зиме учил.

– Но его даже Мстиславский признал. – Процедил Григорий.

– О… Чего не знаю… Старик. Устал я. Дай пития какого-то. Рана болит, мочи нет. Спать буду. – Выдал Корела.

Войский открыл дверь, они вышли. Уставились друг на друга.

– Что это было? – Проговорил совершенно растерянный Григорий.

– Слова казака. Чего им верить то. А? – Хмыкнул Фрол Семенович. – Бред.

– Он говорил искренне.

– Он мне вчера так говорил, чтобы я ему залена вина налил. Не выдержал. – Войский сморщился, чертыхнулся. – Казак хитер, кого хочешь вокруг пальца обведет.

– Его хотели схватить. Только… Зачем убивать? – Тарарыков насупился, пытался собраться, но после услышанного как-то не очень получалось. Игорь – не Игорь? Но точная его копия внешне. А так совсем иной человек. Как такое возможно?

– Убивать, то не знаю. – Войский мотнул головой. – Я человек не особо – то в этих делах всех. Ну сам понимаешь. В этих. Но, если бы все это на Земском Соборе всплыло.

– Да. Почему схватить хотели, понимаю. Теперь понимаю. Знали ли они? Но убивать.

– Слушай. – Вздохнул Фрол Семенович. – Ты в голову не бери. Слова какого-то казака. Уверен, грязи на Соборе друг на друга кандидаты лить будут. Разве это ново? Помню Тушино. Там же как боярская дума соберется, ооо…

– Ты там был? – Григорий вскинул бровь.

– Приходилось выносить некоторых. Там же бывало и ножи в ход шли, и кулаки, и что только не шло. И такие слова, что, кхам. Не в царских палатах такое говорить.

– Ладно. – В своей манере тяжело и как-то упаднически проговорил Григорий. – Ладно.

– Иди, работай. Дел – то на тебе, Григорий Неуступыч вон сколько. Вся Москва. Вся земля наша русская. Игорь же тебе поручил.

– Поручил. – Тарарыков перекрестился. – За грехи видимо мои наказание. Сидел бы я…

– Неуж-то жалеешь? – Усмехнулся Войский.

Бывший подьячий уставился на него:

– Нет. Не жалею. И в том мой грех. Великий грех человека, что из грязи взлетел и обратно не хочет.

На этих словах они распрощались и разошлись каждый по своим делам.

Москва. Кремль. Успенский собор

– Грешен я, господи. Грешен, ибо… Да что там, грешен во всем. Весь путь мой греховен. – Говорил тихо, замерший в темном углу храма человек. Одет он был неприметно. Шапку снял непосредственно прямо перед входом и сразу же юркнул в полумрак со света. Явно не хотел, чтобы кто-то признал его.

Только вот сложно это было сделать, потому что лицо – то не скроешь. Да и статью человек этот вышел. Читался в нем дух воина. Хотя и пытался он как-то чуть сдвинуть плечи, осунуться. Но вбиваемая с детства суть не подчинялась.

– Патриарх ждет. – Служка замер за его спиной, зажег свечку у иконы.

– А. Что? – Дернулся человек, вскинул брови. Глаза его расширились.

– Ты же исповедоваться пришел. Человек божий. – Служка не смотрел ему в глаза, занимался своим делом, но голос его был точно адресован гостю, пытавшемуся выглядеть инкогнито. – Поэтому патриарх, отец наш, ждет тебя.

– Я…

– Ты волен идти. Или не идти. Если решился, то следуй за мной. Но не сразу. Чуть отставай.

Через пару мгновений он собрался с мыслями, двинулся вслед за служкой, который семенил куда-то вдоль стены в полумраке. Людей было мало, время между службами. Поэтому гость и выбрал это время. Никто на них особо не обращал внимание, только вот казалось ему что смотрят все.