Текст книги "Патриот. Смута. Том 20 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Сидя за столом среди других во время представления им Ивана Симеоновича, гадко себя ощущал Дмитрий. Ой гадко.

Казалось в недобром деле замешивают его. Побуждают встать против иного претендента, который убрав от трона Мстиславских, Шуйского болезного пощадил, в монастырь отправил, и сам на трон не сел. Собор велел собирать, и что? Ждал? Нет. Воевать пошел, ляха с земли нашей гнать. И как? Прогнал! Да так прогнал, что сам король теперь в кремлевских застенках сидит. Жигмонт, видано ли? А потом что? Вернулся? Нет. Узнал, что на севере беда, что Новгород и Псков что-то не поделив воюют, что там банды упыря Лисовского лазают и жгут все что только могут, грабят и разор всякий наводят. Взял людей и на север пошел. Послал ли в Москву он злобных надсмотрщиков, спалил ли столицу, чтобы заговора тут пока не было? Нет. Наоборот, уберег от пожара, который люди Мстиславского затевали. Казаки Заруцкого пришли малым числом. Сидят тише воды, ниже травы. Воротынского, крупного боярина вернул.

И чем он ему отплатил?

От осмысления всего этого на душе Дмитрия было ой как недобро, и на исповеди сказал ему сам патриарх слово свое. Так сказал, что не прибавить не убавить.

И вот он, князь Дмитрий, сидит в здании приказов. Здесь люди, которых сам Игорь Васильевич поставил за порядком смотреть. Простые люди, не знатные, не родовитые, но дело свое знающие и делающие. И не плетущие в отличие от самой высокой знати, бояр, интриг. И за кого встать? К кому приткнуться? По месту людям поверить, кто это место по праву крови высокое занимает и славное. Или тем, кто стоял подле человека, от иноземцев и отравителей землю нашу очистившего? Да простых, но за порядком хорошо следящих.

– С чем пожаловал? – Григорий с тяжелым вздохом спросил у князя второй раз.

Тот как-то уж больно был напряжен, погружен в свои мысли. Пришел, поздоровался, сказал что с разговором, ну и сел. Сел и молчит. А у бывшего подьячего дел – то не мало. И с каждым днем все больше. И мыслей. Ой много мыслей в голове его. И с каждой новой вестью все больше.

Сейчас вот приходилось разбирать, как так вышло, что хлеб, направляемый на север для войска Игоря Васильевича под Великие Луки, пошел не через Смоленск, очищенной от всяких татей дороге, а через Тверь. И замер, судя по докладам, там, потому что дальше опасно.

Ясен черт! Опасно! Отчего не через Смоленск?

Князь, Иван Андреевич Хованский, писал что только малую часть они переправили, а теперь опасаются. Что мол дороги размокли, что татей мол много. Что за бред? Малая часть же прошла как-то. А время идет. Так север без хлеба вообще остаться рискует. А силу туда послать? Кого? Стрельцов Воротынского? Так он же первый придет и скажет, заорет на Соборе, что завтра должен начаться, дескать убирают его из столицы, чтобы слова сказать не мог.

Другому стрельцов давать, не доброе дело. Тоже против будет.

А кого слать? Тренко на юг писать? Да пока дойдут его люди. Со Смоленска людей снимать не доброе дело. Там хоть порядок мало-мальски наведен, но как-то же его еще и поддержать надо. Да и далеко. Из Москвы надо. Сразу, сейчас.

А кого? Нет никого. И тут этот, князь Пожарский, сидит с недовольной кислой миной. Григорию самому от себя тошно было. Он не улыбался уже… Да черт его знает когда он улыбнулся последний раз. Все вздохи и охи. А как иначе? Коли спрос такой огромный? Игорь Васильевич, солнце наше, все на него взвалил. Все управление. Видано ли, на простого подьячего. А как подвести?

– Князь, Дмитрий Михайлович, ты с чем ко мне? С делом, али с разговором? – Неуступыч пытался как-то раскачать этого воина.

– Я со всем. – Поднял глаза собеседник. И была в них такая грусть, что как-то сразу Григорий понял, родственная душа пришла.

– Говори. Делу твоему помогу, чем смогу.

– Да тут, Григорий, тут я тебе помочь пришел. Был я у Воротынского. Был и слышал то, что и слушать – то не хотелось. Смуту новую он готовит. Крамолу плетет.

– Так. – Вздохнул бывший подьячий. – Знаю, людей собирает, подговаривает. А ты, чего от него ко мне – то пришел? С предложением каким? Угрозами? Требованиями?

Пожарский непонимающе уставился на Тарарыкова.

– Нет. Не могу я. Смута новая затевается. От нее всем нам только хуже будет. Воротынского переубедить я не в силах. Слушать меня он не станет. А ты, ты человек Игоря Васильевича. Может поймешь меня. Может сделать что-то сможешь.

– Да что тут понимать, князь? – Мотнул головой сокрушенно Григорий. – Игорь Васильевич наш далеко. Воротынский здесь. Думаю, здесь его человек, которого он на трон продвинуть хочет…

– Так ты знаешь все, а отчего не?..

– Не приказал посечь их всех? – Хмыкнул Григорий. – Кто я? И кто они? Там же люди по крови – то высокие. А я так. Мне дела поручили, я делаю. И если прикажу, то Москва такой кровью умоется, что и пожар сказкой покажется.

Лицо бывшего подьячего выражало полнейшее непонимание что делать.

– Дела. – Процедил князь. – В общем, ты и так все знаешь, но я тебе расскажу, что там и как.

Он быстро изложил все коротко, по делу, вздохнул, поднялся.

– Знаешь ты все. Теперь душа моя спокойна. А дальше, да хоть трава не расти. Я Смуты не хочу. Не хочу, чтобы мы опять сами себя секли.

Это ты молодец, конечно. Сам не хочешь, а мне – то что? – Чуть не выпалил Тарарыков, но сдержался. Понимал. Князь перед ним. Человек готовый помогать, только как, он и сам не очень понимающий как.

– Слушай, князь. – Григорий уставился на него. – Тебя же за такое убить могут. Слухами Москва полнится. Завтра утром Воротынский уже знать будет, что ты сам ко мне пришел.

– Не посмеет. Да и людей со мной несколько десятков. – Усмехнулся Дмитрий. – Отобьемся, если что.

– Слушай. – Григорий задумался. – А если я тебя дело одно сделать попрошу.

– Попросишь? – Удивился Пожарский.

– Хлеб у нас, что для севера собран был в закромах и послан с Хованским, застрял под Тверью. Какого черта застрял, я не понимаю. Письмо пришло сегодня. Читаю, а там чушь какая-то.

Пожарский нахмурился.

– И что?

– Ты князь, как и он. Людей у тебя говоришь несколько десятков. Я тебе еще несколько десятков дам. Разберись, что там творится. Какие тати, откуда, кто хлеб не дает на север везти?

– А Собор Земский?

– Да что Собор? – Пожал плечами Григорий. – Мы недели две только говорить будем о том, кого выбирать, спорить. Ты за это время обернешься. Придешь к самим выборам.

– И то верно. – Задумчиво выдал Дмитрий. – А хлеб. Да. Новгород же без него по миру пойдет.

– То -то и оно. А там же войско Игоря Васильевича еще. Хлеб через Смоленск должен был идти, но почему-то Хованский через Тверь повел подводы.

– Дай-ка. – Пожарский попросил письмо, прочитал, нахмурился еще сильнее. Вздохнул. – Как бы тут беды не было какой. И крамолы.

– Тоже?

– Да. Игорь Васильевич на севере, хлеба он не получит, войску действовать сложнее. Ему идти к Москве сложнее. Как бы Воротынский Хованского не подкупил на это дело.

– Беда. – Протянул Григорий.

– Поеду. Утром у Тверских ворот твоих людей жду.

– Спасибо, князь. – Григорий ему поклонился.

Глава 24

Москва. Китай город. Палаты бояр Романовых.

Филарет нервничал. Он ненавидел это чувство, но сейчас, именно сейчас понимал, опасения его и состояние вполне объективны. Последние дни дались ему тяжело, ох как тяжело. Он пытался говорить с Григорием, видел в нем некую длань Игоря Васильевича. Но постоянно натыкался на непонимание и неприятие. А проблема – то висела. Огромная беда нависла над всей Москвой.

Смута!

Новый ее виток. Только теперь люди, бояре, дворяне и прочие собравшиеся на Собор, сконцентрировались здесь в Москве. Но основного претендента на престол нет. Он решает сложные задачи, стоит грудью за царство. А все тут без его ведома затеяли подковерную возню. Неприятную, подлую.

Романов понимал это. Он видел такое не раз. И при других царях бояре делили царство, власть, деньги, людей, земли. Все делили, пытались отобрать друг у друга и отодвинуть самого государя от трона. Речь Посполитая не давала им покоя. Ее образ, как ковчег завета манил. Как священный грааль. Как великая реликвия. Они смотрели на магнатов польских и литовских земель и сходили с ума, исходили ядом. Романов сам был таким.

Мысль эта породила мурашки на спине.

Рука сама собой положила крест на грудь.

– Господь всемогущий, не введи меня вновь во грех. Не ради себя, не ради сына своего затеял я все это. Словно Авраам я Исаака веду на гору. И страшно мне, господь, очень страшно. Ибо я человек. Просто человек. Дай сил мне, господи. Направь разум мой. Не введи меня в искушение и избави меня от лукавого. И ныне и присно и во веки веков. – Измененная под ситуацию молитва очистила разум и придала сил.

Романов вздохнул, нахмурился, и вновь стал обдумывать происходящее.

Григорий бездействовал. И его можно было понять. Либо залить улицы Москвы кровью, либо так. Третий вариант, Воротынский должен был исчезнуть. Но он уже набрал много сил. Просто так к нему не подступиться, а начнешь действовать, и на тебя выльется поток человеческого гнева и ярости.

Когда на улицах столицы люди Годунова секлись насмерть с его людьми, это стоило обоим многого. Да, Борис победил. Но надолго ли он удержался на троне?

Нет.

Понимал ли этот простой человек с Поля все это? Действовал ли он инстинктивно? Филарет не знал. Он видел невероятную трудоспособность и преданность Игорю Васильевичу в нем. И дивился. Ни один боярин, ни один аристократ не в силах был дать такого. А здесь простой человек без страха и упрека творил невероятное, не требуя и даже отказываясь от денег. Видано ли, взятки брать и казну ими пополнять.

Что дальше? А дальше – то особо и ничего?

Сил кроме Григория, за которым стоял уехавший из Москвы Игорь Васильевич, и Воротынского, особо не было. Да, кто-то завтра будет выкрикивать шведа, кто-то ляха, кто-то пусть даже черта лысого. Все это ерунда и мелочи. Все это незначительные силы. Факт – есть два кандидата. За одного войско, которое сейчас не в Москве. И слово его не сказано, а писано. И второй – тот за кого встанут люди. Встанут потому что Воротынский уговорами, угрозами, деньгами переманил их на свою сторону.

Романов пока не знал, что скажет Астрахань и Казань, их слова важны. Но понимал, многие встанут за того, кого назовет боярин.

Почему?

Да потому что им уже обещано многое. И от осознания этого, злость и печаль пробуждались в душе Филарета. Он говорил с Гермогеном, и тот был тоже обеспокоен. Он говорил с Заруцким. Хотя и неприятно было ему это делать. Еще по Тушино к казаку он относился недобро. Но сейчас. Сейчас время требовало серьезных решений.

Земский Собор должен стать не тем, чем его задумал Воротынский, потратив многое, приложив огромное количество усилий он, казалось бы, подготовился. И от этой готовности страх пробегал по его спине.

Скрипнули половицы. Филарет вздрогнул. Он не дремал, но настолько глубоко погрузился в свои размышления и опасения, что потерял связь с окружающим миром на какое-то время.

Поднял взгляд, уставился на вошедшего молодого человека, улыбнулся.

– Здравствуй… Отче. – Голос юного Романова дрожал. Он отвесил глубокий поклон. Явно был рад видеть. Ведь сколько они не были вместе, сколько потеряли времени, сколько не могли говорить и даже переписываться. Кому скажи, не поверят. Сколько с тех времен прошло времени? Десять лет? Долгих десять лет Смуты.

Но он узнал его. Узнал своего сына, хотя видел его совсем еще малым подростком.

– Как дорога? Не заподозрил ли кто тебя? Не обнаружил ли ты себя?

Филарет понимал, что сокрыть прибытие сына дольше чем на несколько дней, невозможно. Но ему было важно, чтобы сын прибыл именно сейчас. Прямо перед Земским Собором. В ином случае Воротынский смог бы подготовиться лучше. А так. Так это позволит выиграть время.

– Господь всемогущий, помоги нам. – Филарет перекрестился. – Рад тебе сын. Очень рад.

Он поднялся, подошел, посмотрел на дрожащего от возбуждения наследника всего, что только было у дома Романовых. В носу защипало. Он уже и забыл что способен на такие чувства.

– Отец. – Михаил попытался вновь поклониться, но Филарет взял его за плечи.

– Сын. Мой сын. Здравствуй. – С этими словами он обнял его. А в мыслях молил Бога, чтобы тот уберег его от всех бед, что может послать Москва и Воротынский.

На пути из Витебска через Могилев и Минск в Вильно. Лагерь войска Великого Княжества Литовского.

В шатре Льва Ивановича Сапеги было тепло и хорошо прогрето. Жаровня, заполненная углями, почти не чадила. Почти весь день моросил неприятный, осенний дождь, дороги развезло и войско ползло медленно. Слишком медленно.

Смирившись с непогодой канцлер, гетман и наместник, хоть и временный, утвержденный сеймиком, сидел в своем походном кресле и согревался. Идущее от жаровни тепло радовало. Оно внушало ему некоторую уверенность, давало силы.

Напротив восседал гость, и в последние месяцы верный союзник, великий маршалок литовский, Кшиштоф Николай Дорогостайский. Он тоже впитывал тепло. В отличии от дородного Сапеги, его собрат был весьма костлявым, худощавым, и погреть кости считал отличной идеей.

На небольшом столике подле стояли кушанья. Скудный походный ужин и серебряный графин, с алым будто кровь, благородным напитком. Кислым и терпким.

– Ну что, собрат мой? – Вздохнул Сапега. – Многое мы сделали. Но и многое еще предстоит.

– Сколько за нас? – Проговорил маршалок с напряжением в голосе.

– Воловичи, Вольские, а это уже немало, поскольку за ними, как за подскарбиями, серебро Великой Литвы. – Сапега нахмурился, вспоминал. – Пацевичи, Войновичи. Еще, как оказалось на сеймике, Гонсевский и его люди. Не крепко, но с нами. Деваться им некуда. – Он задумался, улыбнулся благожелательно, добавил. – Еще Габриэль Война тоже с нами. А это значит, что его родич, Бенедикт Война, епископ виленский, считай глава католической церкви всего востока, тоже.

Повисла тишина. Помимо сказанного, обозначенных великих людей, настоящей высокой элиты, аристократов Великого Княжества Литовского, было конечно еще много собратьев ощутимо ниже статусом и значением. Но перечислять их не хватило бы дождливого вечера.

– Что Зебжидовский? – Маршалок задавал этот вопрос из раза в раз, а Сапеге нечего было ответить.

– Он глубоко верующий католик. После рокоша и неудач сидит он в построенном им же самим бернардинском монастыре. Ты же знаешь, мой друг. Я послал туда гонцов сразу же. Еще из-под Смоленска. Но, ты же понимаешь, это далеко. Пока вестей нет.

– Жаль. Жаль. – Мотнул головой Дорогостайский. – С ним же были такие люди как Гербурт, Стадницкий и…

– Да, ты говорил. Да и я знаю. – Устало произнес Лев Иванович. – Януш Радзивилл. Но они с Сироткой дальние родственники.

– Двоюродный племянник. – Спокойно произнес маршалок. – Это все же не так уж и далеко. Может он заставит Николая Христофора Радзивилла… – Прозвучало это максимально официально. – Хотя бы, друг мой, хотя бы начать говорить.

– Хотелось бы. Я не хочу повторять всего того, что мы принесли в московское царство на своей земле.

– Даст бог. Даст бог.

– Но Сиротка тоже собирает людей. Его письмо, это просто бумага, место которой… – Сапега крякнул. – Место которой не в ящике с почтенными письмами. Потоцкие, Вишневецкие, Чарторыйские. Они молчат.

– Это юг. Если Игорь Васильевич прав, если его волк Заруцкий хорошо поработает с запорожцами…

– То мы получим бунт на юге и резню. – Хмыкнул Лев Иванович. – Это сродни тому, как царь Василий Шуйский пригласил татар в Москву.

– Ну все же не так, друг мой.

– Что казак, что татарин. Им не понять нас, ясновельможных панов, шляхту. Ведь только мы печемся о судьбе Речи Посполитой. Я понимаю Радзивилла. Понимаю его, и оттого мне не по себе. Он боится что я займу место короля. Глупо. Я хочу лишь провести сейм. Для всех. Я хочу, чтобы Великая Литва поднялась на тот же уровень, что и западные земли. – Сапега говорил распаляясь, замолчал, плеснул из графина в кубок, опрокинул его себе в рот, сморщился, облизнул губы и продолжил. – Я хочу, чтобы никто не стоял выше нас. Мы, аристократы, а не какой-то король, должны править. Зачем нам тот, кто стоит выше? Зачем такой человек, который может опозорить себя и Речь Посполитую. Зачем тот, кто призывает на земли иезуитов?

– Запад тяготеет к католической вере. Ты, брат, тоже католик. Хотя в рождении и молодости.

– Господь свидетель, грешен я. Родился православным, был кальвинистом и да, стал католиком. Папа для меня человек высокий и… Несомненно это Наместник бога на земле. Но, друг мой, давай мы не будем углубляться в теологический спор. Я знаю, ты не разделяешь моих убеждений. Но я согласен с тобой в одном. Вера это одно. А власть над нами, над шляхтой. Все же иное. И эти рыцари. – Он вздохнул. – Они довели Сигизмунда до такого позора. Именно они. Все войско это знает.

– Да. – Дорогостайский ответил коротко, помолчал, понял что Сапега ждет продолжения, и начал говорить. – Ты прав, мы с тобой в плане веры не сходимся. И ты видишь, можем быть добрыми друзьями. Тут ты во всем прав. Но и ты и я не можем быть друзьями иезуиту. Разве нет?

– Верно. Верно мой друг. Мы разумные люди. Мы отделяем нашу веру от нашей дружбы и нашей… – Сапега плеснул еще в кубок, отпил. – Нашей власти, получается.

– Да. Мы сами должны выбирать наш путь. Как ты верно сказал. Поднять Великую Литву так, чтобы западные собратья видели в нас равных, а не смотрели сверху вниз. – Он усмехнулся. – Ведь это не мы, а они полегли в битве с Игорем. Это их отправил на смерть Жолкевский.

– Верно. Это наказание им за гордыню. Я думаю, друг мой. Брат мой, Кшиштоф Николай. Я думаю, что Сиротка тоже возгордился. Разум его не смог из-за этого чувства понять весь смысл написанных мной слов. – Сапега сокрушенно замотал головой. – Нет, я не хочу бить его людей, не хочу лить кровь. Но чем больше я думаю, тем больше понимаю. Гордыня. Это самый страшный грех. Я зову его на сейм. А он готовит против меня людей. Собирает хоругви. И эти. Его прихвостни. – Он стукнул кулаком по рукоятке походного кресла. – Может и пусть запорожцы поднимутся? Может и пусть покарают их за гордыню?

Дорогостайский тяжело вздохнул.

– Это тяжелые слова, мой друг. Но, я думаю, бог решит за нас. Даст ли он разума Сиротке или отберет его окончательно. Впереди зима. Я уверен. Я надеюсь, что силы свои он не бросит на нас сейчас.

Они замолчали.

– А что Ходкевич? – Спросил Дорогостайский спустя пару минут и пару глотков из кубка.

– Этот лис сидит на севере. Гонцы ушли, ответа нет. Но на север пошел наш… – Лицо Сапеги стало ехидным. – Пошел наш добрый друг Игорь Васильевич. Пусть грызутся, пусть пожрут друг друга.

– Этот московит пожрал Жолкевского. – Мотнул головой маршалок. – Схватил самого Сигизмунда, и как?

– Иисус Мария. – Лев Иванович, уже прилично осоловев, перекрестился. – Храни нас господь.

– Да. Лучше бы нам не иметь с ним дел.

– Есть проблема, мой друг. Мы обещали ему торговлю через Ригу. – Хмыкнул Сапега. – А в Риге как раз и сидит Ходкевич.

– Так, а что мы? Во-первых, война. Мы говорили о будущем. А что будет через год? Кто знает.

В этот момент у шатра послышались быстрые шаги. Полог открылся. Это значило, что человека, пришедшего к Сапеге, знали лично и доверяли полностью. Это был один из приближенных людей, собирающих все сведения и работающий с вестовыми. Молодой, прыткий, контролирующий все потоки информации. И лицо его Льву Ивановичу совершенно не понравилось:

– Ясновельможные паны. Отряды Сиротки. Они идут к Минску.

Повисла тишина, а потом Дорогостайский процедил недовольно.

– Решился таки? – Он схватил кубок, опрокинул его целиком.

– Решился. – Прогудел Сапега. – Поглядим кто крепче.

* * *

Шведский принц замер в напряжении. Он недовольно смотрел на старика Оксеншерна. Переводил взгляд на Сапегу, а потом уставился на меня. И в глазах я видел какое-то звериное желание найти помощь. Этот человек был загнан в угол и понимал. Шаг влево или вправо, смерть. Но даже если он останется на месте, не факт что выживет.

И на этом нужно было сыграть.

– Густав Адольф. Наша связь с твоим полководцем имела…– Я ухмыльнулся. – К-хам. Имела некий предварительный характер внешних договоренностей. Ведь так?

– Да. – Кивнул старик. – Мы даже не переписывались лично. Мой принц. – Он поклонился Густаву Адольфу. – Я стар, и я всю свою жизнь стою на страже нашего королевства. И некоторые вещи делаю по долгу этой службы.

Это звучало как оправдание, но я в этих словах и мимике их сопровождающей, услышал. Ты еще так молод, а я делаю то, что считаю нужным на благо своей страны и своего рода. Ты здесь мне мешаешь. Можешь помешать. И если сделаешь это, то… То скорее уйдешь ты, чем мой род.

– Мы здесь говорим как равные. – Улыбнулся я, переводя взгляд с одного гостя на другого. – Мы здесь, чтобы заключить мир. Чтоб достичь условий, при которых все наши государства двигались вперед к богатству и процветанию.

– Добрые слова. – Оксеншерна поклонился. – То, что я услышал. Болезненные, но приемлемые условия. Мой принц. Я позволю сказать свое мнение. Факт того, что мы привезем в Стокгольм Сигизмунда…

– Я привезу. – Процедил зло Густав Адольф.

– Безусловно, мой принц. – Аристократ недовольно склонил голову. – Вы, ведь это вы рискуя жизнью пошли первым на переговоры с Игорем Васильевичем. Вы спасли наших людей. Вы…

А этот момент до нас докатился раскат, второй, третий.

Лица собравшихся здесь резко стали напряженными. Словно звери, все ощерились и руки их потянулись к оружию. А я понимал, бьет моя артиллерия, установленная в лесу. Через мгновенье к рокоту орудийных выстрелов добавились хлопки сотен мушкетов.

Дьявол! Что? Там? Творится? И какого черта?

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в юбилейном, двадцатом томе – /reader/658666/6308579

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно – добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди – Земский собор, заговоры и интриги.