Текст книги "Патриот. Смута. Том 20 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Патриот. Смута. Том 20

Глава 1

Все замерли.

Все же, несмотря на улыбку посла и второго воеводы, подступившего к Порхову войска, замершего с кубком в руках, мои слова и предостережения насторожили и моих людей и тех кто пришел с ним. Судя по лицам, делегация внезапно осознала что может произойти что-то неладное. Мои служилые окружили их, изготовились. А я пристально смотрел и изучал. Но лица всех выражали примерно одно и то же. Напряжение, но не страх раскрытия. Все же это разное, и я был уверен что смогу отличить одно от другого.

– Я понимаю тебя, государь. – Улыбнулся Шереметев. – Но нас можно не опасаться.

– Доверяй, но проверяй. – Я смотрел на него, ждал реакции. Вино слишком хороший предмет для сокрытия яда. И отрава этого времени, это не сильнодействующие, убивающие в мгновение ока вещества из моего. Тот же «новичок». Хватило бы одной капли, чтобы уже половина стоящих рядом была мертва. А здесь все природного происхождения, и яд мог подействовать и вечером и завтра.

К тому же я привык держать голову ясной. И так дел навалом. Затуманивать ее вином не то, что мне нужно.

– Верная мысль, но мы… – Начав говорить Шереметев вдруг сбился, побледнел. Уставился на кубок.

Его люди заозирались, а мои ощутив опасность и то, что они виновны в этом, начали поднимать оружие.

– Я… Я не…

– Бросайте оружие и будете живы. Разберемся. – Процедил я. Уже стало понятно, что их воевода отравлен. – Воды, живо! Много!

Все новгородцы опускались на колени, откладывали оружие. Один, второй, третий начали креститься. Кто-то непонимающе мотал головой. Я видел что все, почти все, сами находятся в шоке. Они не понимали зачем нужно было травить их воеводу и меня. Ведь питие предназначалось мне. А раз так, то кто-то очень жестко подставил всех их. Мои люди теперь имели вполне законный мотив изрубить принесших яд. Сдавались и молили о пощаде. Кто-то ругался и проклинал клятых предателей, Рес-публицию. Но это была законная ярость, а не страх от того, что их раскрыли.

Но во всем этом нужно было еще разобраться.

– Ванька! Воды! Уголь!

Я сам быстро включился в работу.

Да, шансов у побледневшего Петра Никитича было немного. Далеко не все яды можно вывести простым промыванием желудка и абсорбирующими веществами. К тому же обычный уголь из костра это далеко не активированный уголь. Но если есть малый шанс, то им надо пользоваться.

Шереметева, по моему распоряжению, тут же уложили на бок.

– Поить его, и чтобы выворачивало наизнанку. Быстро. Нельзя дать отраве уйти глубже. Впитаться. Воду кипятите. Как вывернет раза три, а лучше пять, дадим воды уже кипяченой, чистой, и угля. Шансов мало, но помочь может.

На поляне, где шли переговоры, началась суета.

Посол, бледный как мел, моргал глазами, пытался что-то сказать.

– Молчи лучше. Выживешь, все расскажешь. – Сказал я спокойно. В таком деле, как первая помощь, паника дело страшное. Она во всем страшна. Нужно аккуратно и четко все делать, неспешно, по порядку.

– Твари. Упыри. – Расслышал я шепот отравленного. – Убить… Тебя… Я не хотел… Не знал… Господь… Клянусь.

Говорил он отрывисто, с трудом через рвоту выдавливая слова. Упертый.

Через четверть часа промывания организма, Шереметеву вроде бы немного полегчало. Не уверен что он доживет до утра и пойдет на поправку, все же яды дело сложное. Наука медицинская научилась с ними бороться, но для этого нужны антидоты и прочие разработки из моего века. А здесь что? Здесь примерно ни черта. По крайней мере вне крупного города. Там, в теории, можно было бы приглашать лекарей, и у них что-то могло быть. Но в походе, в войске, все на что я мог рассчитывать, я уже сделал. Оставалось только рассчитывать на удачу, Бога, и внутренние ресурсы посла.

Тут же примчался вестовой и сообщил что прибыла делегация из Пскова, но встречать ее вот в таком состоянии и обстоятельствах было по меньшей мере глупо. Нельзя допустить, чтобы одна из сторон заподозрила другую в каких-то опасных действиях. Мне только-только удалось наладить между ними контакт и кое-как замирить. А тут такое.

Ивану я поручил особым образом как-то неприметно пометить эту бочку. Такой ресурс как отравленное питие мог оказаться полезен, и просто выливать его я пока не стал. Но опасаясь что потом его могли перепутать с каким-то иным бочонком, потребовал забрать его к моим личным вещам, под непосредственный присмотр знающих о яде телохранителей и Ивана.

Мой верный слуга был малость ошарашен происходящим. Смотрел то на меня, то на отравленного воеводу.

– Чего, Ванька, приуныл? – Спросил я, когда более менее суета вокруг происходящего закончились.

– Да… – Протянул он. – Теперь я понимаю отчего ты, государь, велел мне всю еду проверять. Всю пищу. Казалось в походе от стрел, пуль и сабель погибнуть можно. А тут.

– Яды, дело такое. Темное. – Я припомнил сколько в мое время во время различных спецопераций, в которых участвовал сам и о которых слышал от коллег по ведомству, погибло достойных людей, умножил число на десять. Ведь далеко не о всех мы знали и даже догадывались, и как-то так вышло, что в политике, дипломатии и всей этой тайной, сокрытой, полной интриг и подстав, яд, оружие пострашнее пули. Случайные исчезновения и убийства. Очень сложно скрыть нападение головорезов в подворотне, да и там замешаны люди. Сбитие человека машиной, опять же люди. Исполнитель может сдать или хотя бы навести на какой-то след. А яд. Человека, который его приносит, поставляет, подсыпает, можно использовать вслепую. Можно доставить жертве предмет, от которого он прикоснувшись заболеет. Сделать можно очень и очень многое. Хорошо, что пока что в это время развито это было не так, как у нас. Но и защиты, конечно, от этого меньше. В плане оказания помощи.

Пока мои люди расспрашивали сопровождение посла, пока наводили порядок, я замер и думал.

Выходило, что эту группу как раз использовали втемную. Было глупо со стороны Шереметева рисковать жизнью. Да и судя по словам, по лицам,они все. Теперь я был уверен, что все, сами ощущали себя подставленными. Их кинули на убой. Ими пожертвовали. Ведь я мог предложить им всем вместе испить напиток, разделить, между нами, как пришедшими к согласию. Да, мог принять и выпить сам. Мои люди могли, увидев яд мое отравление, перебить всех пришедших послов и были бы в своем праве.

Делегация в полном своем числе понимала это, и все эти новгородцы без утайки рассказывали о том, как все было. Бочонок принадлежал непосредственно Василию Ивановичу Бутурлину. Он из своих запасов распорядился его передать. Знал ли он? Все допрашиваемые сходились на том, что да, знал. Но это в них говорила злость. Да, с большой долей вероятности он имел отношение к происходящему, но. Но не факт что именно он отравил вино. Возможно, какие-то силы в стане новгородцев действовали и против меня и против воевод. Не хотели мира. Ведь даже если, как это произошло сейчас, идея с ядом вскрылась бы без ущерба мне. Скорее всего я бы повернул войско против новгородцев. Кому это было на руку?

Второй вопрос, а что делать дальше?

Псковичи ждут продолжения переговоров. Новгородцы ждут исхода попытки отравления. Хм. А что если! Что если пойти у них на поводу? Чтобы сделало мое малое воинство, если бы я умер от яда? Скорее всего всех новгородцев перебили бы и никто не вернулся в лагерь. Дальше? Дальше пять сотен стали бы отходить, чтобы объединиться с основными силами, лесами, полями, надеясь не налететь на крупные силы Пскова и Новгорода.

Что бы сделали новгородцы?

Выждали бы до утра. Дальше? Хм. Дальше я бы на их месте стал решать стратегические задачи, поставленные ранее. Какие? Надавить на Псков. Волот и Порхов уже освобождены от Рес-публиции. Я решил проблему с Лисовским. Силы Пскова разобщены. Моей защиты над ними нет. В моем войске хаос и неразбериха. Думаю последовал бы удар на Псков и выведение его из войны. Принуждение к миру, в лучшем для него случае. В худшем, сожжение и разграбление.

Зная нравы людей этого времени, скорее второе. Месть за лисовчиков и желание обогатиться за счет несговорчивых соседей. Кому это на руку? Шведам и ляхам. Кому еще.

Но, все же кому?

Могли ли новгородцы списаться с ляхами? С Ходкевичем? Особенно при учете того, что на стороне Рес-публиции бился лях Лисовский? Сомнительно. Да, Лисовский и Ходкевич, это два совершенно разных человека. Один сторонник короля, второй, хоть и профессионал своего дела и возможно полезный для Ходкевича человек, но все же мятежник, бунтарь и откровенно колдун. Человек отступивший от церкви.

К тому же выходило так, что Лисовского нанял Псков на деньги Швеции. Возможно он вел какую-то переписку с Ходкевичем, но вряд ли дело доходило до союза и совместных действий.

Да и далеко. Как вести адекватную переписку с Ригой, где сидит Ходкевич? На море шведы, на западе Псков. Гонцы с трудом и большим риском могли пройти и земным и морским путем.

А вот шведы. Шведы вполне могли стоять за действиями Новгорода. Стравить два города, ослабить их, не втягивая свои воинские контингенты, которых очень мало,это сильный ход. За зиму собрать силы и ударить по ослабевшим. Или, если кто-то победит, то подмять под себя того, кто был разбит и полностью лишился сил.

Толково.

А когда в Новгороде поняли, что я влезаю в это все дело, решили отравить. Только. Только вот зачем им нужно было писать письмо? Зачем втягивать в затяжную войну? Да и вино. Вряд ли уходя из Новгорода, отравители знали что пересекутся со мной. Уверен, они тогда в лучшем случае знали о том, что я победил под Смоленском и иду на север.

Так. И что получается? Я иду на север, застреваю в Великих Луках. Письмо нужно для того, чтобы побудить меня воевать дальше. Сидеть здесь, решать проблемы Пскова, Новгорода, Ходкевича, засевшего в Риге, и шведов в Ливонии, на побережье.

А дальше? Идея с вином кажется больше панической, чем хорошо спланированной.

Почему не идти войском и не пытаться давить на меня? Знают что от Великих Лук идут крупные силы? Вряд ли. Я сам про это узнал совсем недавно, а до них гонцу идти ой как далеко. А новгородское, сборное по всему северу войско, уже было в пути, на лодках. Связи никакой.

Скорее тут резкие действия, чтобы обезопасить себя. Но почему не прямой бой? Войско новгородцев не пошло бы биться с тем, кто пленил Сигизмунда, отбил Смоленск? И разбил ляхов? Возможно многие знали об этих моих свершениях. О них информация могла дойти. Я же ее посылал. Неуверенность, страх, желание действовать скрытно.

Решение пришло само собой.

Нужно отходить на юг. Нужно показать им то, что они хотят видеть, это раз. Второе, нужно заманить их. Если я дождусь свое войско сейчас, то что? На западе Псков, на востоке Новгород, а я между ними. Пропустить новгородцев к Пскову. Отличная идея.

И есть у меня уверенность, что новгородцам со Псковом помогут шведы. Гонцы точно уже ушли. И скорее всего в случае выхода Рес-публиции из сферы влияния шведов, устранении там прошведских людей, как это и случилось, туда должны были двинуться шведские силы. А Новгород, он им помогает.

Может такое быть? Вполне. Но и Пскову нельзя доверять, никак нельзя. Никому нельзя. Может только. Казакам Просовецкого. Они были готовы с нами сотрудничать. Им нужно писать письмо.

– Ванька. Тащи носилки, охрану усиль… – Задумался, спросил. – У тебя от Мнишек случайно белил никаких не осталось?

– Белила? – Не понял слуга мой.

– Лицо чтобы бледнее сделать.

– А… Да откуда? Нет, государь. Мука только.

– Мука нет, хотя… Есть у нас свинья, корова может?

– Да откуда, государь. – Он почесал затылок.

Скрепя сердце я поручил найти самую зачухонную, усталую и загнанную лошадь. К сожалению пришлось идти на такие жертвы, но что не сделаешь ради полноты картины. Люди мои, по моему же приказу, поорали словно умирая. Выкрикивали проклятия. Полянку мы залили кровью. Меня положили на носилки, чуть мукой обработали лицо, придав немного бледности. Кровью я измазал себе краешек рта. Запихнул в рот кусок тряпицы, чтобы говорить было посложнее.

– Близко их не подпускайте, а то распознают. Держите вон там, у деревьев. И позлее будьте.

В этот момент разлетелись вестовые. Весь вид моего лагеря показывал сто мы готовимся уходить, отступать на юг. А к казакам был отправлен человек. В надежде как-то с ними связаться у Пскова. Опытный, надежный парень. От его действий зависело что будут делать казаки. Удастся ли нам наладить связь и контроль над ними. Или же придется довольствоваться тем, что они будут делать сами.

А это могло привести к тому, что Псков бы сгорел. Этого мне совершенно не хотелось.

– Приглашайте псковичей. – Проговорил я спокойно.

Карнавал выдался знатный. Людей ко мне не подвели. Мои бойцы выглядели нервными и растерянными. Тут уж никакого актерского мастерства не требовалось. Раз мы отступаем, а государь какую-то игру затеял, то это все странно и чудно.

Говорил я тихо, а вещал Богдану то, что нужно было сказать псковичам с поднятых носилок. А уже верный мой казак, малость ошалевший, своим голосом доносил до пришедших мои слова.

О чем говорили?

Я обвинял новгородцев в отравлении. Возвращался в войско к лекарям. Призывал псковичей ждать удара и готовиться. Новгород обманул и меня и их. Хотел мира, а вышло иначе. Обещал им, что приведу войско под их стены и отомщу. Но, понятно, что это обещание они могли не воспринять. Для них я был ходячим трупом. Сегодня жив, завтра помер. А что войско? У него есть воеводы, но будут ли они делать то, что я им приказал?

Проклинал шведов, валил все на них. Говорил о том, что среди новгородцев тоже эта зараза, и что проклятый Карл стравил два города, вовлек в войну меня, и не будет покоя земле нашей, пока не одолеем мы гниль всю эту внутри. Призывал держаться и надеяться на лучшее. С Новгородом договориться не выйдет и нужно отбиваться. Держаться. Раз они пошли на такое зло, то и Псков сожгут, и никого в живых не оставят.

Последние слова отразились на их лицах. Говоря слова Богдану я кашлял, делал вид что давлюсь, а потом слабо махнул рукой. Приказал всех их увести.

Ну а через полчаса, по моим прикидкам, малое мое войско двинулось на юг. Вестовые, дозорные также постепенно будут отходить, оттягиваться. Но далеко уходить я не собирался. Удалиться, скрыться в лесах, сделать вид что мы сбежали. Вряд ли кто-то будет нас искать. Поставят небольшой заслон и пойдут решать проблемы с Псковом.

Псковичи покинули лагерь спешно и в приличной панике. Мне было несколько жаль, что их я подставляю под удар. Но уверенности в том, что там нет тех кто работает на Новгород, у меня не было никакой.

Мы походными колоннами уходили в лес. Дня три, и мы соединимся с основным войском. Замрем еще на день. Дождемся, отдохнем, соберем силы. И ударим в тыл новгородцам. Ударим так, чтобы не побить их, а выманить, вывести на переговоры. Но для этого нужно отсечь их от возможностей отхода.

Радовало меня то, что воевода вроде бы к ночи даже малость получше стал выглядеть.

А беспокоило то, что я никак не мог понять какого черта меня затягивали на север. Письмо. Это же не шведское письмо, не ими писанное, не королем уж точно. Оно как раз было опасно и для Карла. Но и для риксрода тоже. Кто знает,вот приду я и начну творить в северных землях удачные для Руси дела. И что тогда?

Все складывалось так, что некие люди, имеющие влияние на шведскую сторону, смогли уговорить в Новгороде кого-то, чтобы написать бумагу. А нужна она была для того, чтобы что? Ответ вертелся на языке, чтобы не дать мне вернуться в Москву.

Провести Земский Собор без меня? Это вряд ли приведет к завершению Смуты. И тут даже дело не в моем желании. Я бы нашел куда ввести войска и что делать – татары, персы и дела с турцией, шведы, Сапега и Радзивиллы, их грызня. Малый экспедиционный корпус мог бы быть потребен везде. Но войско мое, и я был в этом уверен, не будет считаться с мнением Земского Собора, если не будет в нем участвовать.

А это, черт! Это новый виток смуты. Новый человек на троне.

Какая падаль вновь мутит воду? От этого вопроса на душе моей было к ночи как-то гадко.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно – добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии – /work/464355

Приятного чтения!

Глава 2

Новгород.

– Люд новгородский, чего не радушные такие? А как же хлебом солью встречать гостей? – Молчок отступал, выхватить саблю он скорее всего успел бы, да только их то четверо. Даже если посечет одного, ну двух, остальные только злее будут и его свалят, прибьют.

Эх, государь – то наш их мигом бы раскидал.

Семен видел как Игорь Васильевич бился на саблях. Был там на Воронежской площади малой, когда они с Франсуа танцевали этот опасный танец стали. И потом во многих делах видел государя. Ох видел и наглядеться не мог. Так саблей махать как он никто не мог. Словно бог и словно черт. Да. Француз им кое-что вбил в головы. Тренировал самую малость в походе. Не только строем ходить, ездить, перестраиваться, но и саблю держать в позициях.

Но, четверо!

Время тянулось медленно, вязко. Он пытался все же куда-то деться, удрать, но отступая не видел выхода. Поэтому положился на речь. А на что еще ему было полагаться?

– Болтаешь много.

– Так конечно! У вас тут все не как у нас. Все интересно. Чего не вызнать! Мне в Святую Софию. Храм ваш. Может того, проводите. С Успенским Собором сравнить хочу.

– Брешешь. – Процедил идущий первым, напирающий.

Они тоже налетать опасались. Хоть и четверо, но понимали, человек против них опытный и может за себя постоять. Рука на рукояти, где-то еще нож таится. В случае чего достанется им.

– Да я вашего борща уже поел. Вкусен, зараза. Вот на торг. А тут вы. Может угостить вас?

– Чего вы замерли? – Донеслось из подворотни. Голос был с легким акцентом, явно иноземец говорил, но давно живущий тут. Швед, может лях. Молчок не очень хорошо разбирался.

Зато четко в этот момент понял, ему конец, и рванул саблю. Не помирать же забитым. Подороже жизнь продать.

– Помогите! Пожар! – Заорал он, что есть мочи. – Христом богом прошу! Спасите! Горим! Все горим!

Русский народ до помощи всегда добр. А когда речь идет не о жизни и смерти, не о бое смертном, а о пламени, то сразу найдутся те, кто выскочит смотреть и помогать тушить. Пожар – это настоящее бедствие всем и каждому жителю любого города. Дерево. Полыхнуть может так, что все выгорит.

– Ты чо орешь? – Взревел идущий первым и замахнулся своей дубинкой. Но сталь все же против палки получше будет. Молчок подставил клинок, спустил по нему, как учили, сбил, рука чуть дрогнула, но на выходе рубанул. Наука француза сыграла в плюс, и ему удалось рассечь противника прямо через грудь. Вряд ли смертельно, скорее очень болезненно, не глубокая но приятная рана.

– А-а-а! – Взревел тот отшатываясь. Кафтан, что был на нем одет, обагрился алым, пуговицы с него частично отлетели.

– А ну! Кто смелый? Всех порешу! – Заорал Молчок, крутанув саблей, рванулся ко второму, но там уже подступили еще двое, и тот, что отдавал приказы и пока был не виден за углом криво-косого домишки, прятался, но тоже мог полезть в драку.

Удар, еще удар. Семен отпрянул назад, отмахнулся. Руку обожгло, еще один удар пришелся по боку. Он размахивал оружием, пытаясь отбросить противников, выиграть время.

– Горим! Спасите!

Из домов высовывались люди, озирались. Естественно они видели драку, понимали обман, что нет никакого пожара, и лезть в эту канитель вовсе не хотели. Но один, второй, преимущественно подростки, метнулись куда-то по улочкам.

– Гляньте! Что делается! Убивают! А как машет, как саблей машет! – Выкрикивали собравшиеся зеваки.

– Да помогите же! – Орал Молчок, понимая что вот-вот, и ему настанет конец. Врагов больше, и они уже совсем прижали его к стене дома. Наседали, хотя он и отмахивался, но уже только защищался. Пропустить один удар в голову и все, будет конец.

– А ну! – Заревел кто-то сбоку. – А ну!

Несколько человек с оружием подлетели и быстро оттеснили нападавших. Те живо побросали палки и рванули наутек. Тот, раненый, уже куда-то делся. Несколько оружных человек помчались за ними. В подворотнях и улицах слышались крики.

Молчок от стены не отступил, озирался, смотрел на тех, кто его спас. Радоваться было пока рано, черт знает кто такие.

Один из них подошел, вогнал саблю в ножны:

– Москаль? – Улыбнулся ему. – Московит, точнее?

– Да какой там. – Усмехнулся Молчок в ответ, но оружия не убрал, потому что стоявшие и озиравшиеся за спиной говорившего, все же держали свои сабли наготове. – С Поля я.

Говоривший нахмурился.

– То как? Ты же к воеводе, от государя. Или попутали мы чего?

– Не. Не. Не попутали. Но Москва – то причем? У Игоря Васильевича войско же не только с Москвы. Даже так. Не столько. Там и нижегородцы, и с Поля люди, и казаки и весь юг, ну и Москва и Рязань, да. Даже немцы есть. Что от Делагарди к нам перешли.

– Диво. – Хмыкнул говоривший. – Ну стало быть человек государев ты. Я дьяк Афиноген Голенищев, при воеводе стало быть. При втором воеводе новгородском, князе Одоевском. Он за тобой приглядывать человека поставил. – Хмыкнул дьяк. – Ну а он того, проспал. Ты уж больно в кабаке разговорился, а потом резко слинял. Хорошо мы тут рядом были, на торге. Подоспели на крики.

– Следили значит?

– А по другому нонче нельзя. – Лицо дьяка изменилось.

– А нонче, это отчего?

Наконец-то все остальные спрятали оружие.

– Давай-ка мы с тобой поговорим, Семен. Григорий Константинович Волконский человек великий, о малом он не думает. А ты, да я, для него кто? Верно. Люди малые. И нам, таким, друг о друге думать надо.

Молчок посмотрел по сторонам, понизил голос.

– Слушай. Благодарствую что спас, только мне это. Мне уж очень надо про шведов у вас в Новгороде разузнать. Ты вижу человек свойский. Пояснишь, может покажешь?

– Двинем на торг, там шумно и там по пути расскажу.

– То добро.

Они двинулись, начали петлять по улицам.

– Шведы значит?

– Да. А чего на меня эти четверо? А? Я же посол, как никак.

– Так оттого, что посол, вот и поговорить хотели, по-свойски. – Усмехнулся Афиноген.

– Нормально у вас тут говорят. С дубинами. Я же им это, предлагал. По-людски.

– Да не, у нас в Новгороде испокон веку так. – Усмехнулся дьяк. – У нас же тут как? И концы разные. По-вашему районы, улицы. Конец на конец драться порой ходит. Кулаки разминать. Раньше – то, совсем давно, сказки рассказывал дед еще. Тоже так было. Чуть, водь, местные, ну и мы, русские. А теперь кто за ляха, кто за шведа, кто за Москву, кто сам за себя. Вот тебя шведские и помять хотели. Не нравится им, что мириться первый воевода с вами хочет. Под Москву обратно идти. Хотят чуть на себя потянуть.

– Вот. – Протянул Молчок. – Получается у вас тут своя Смута.

– Получается.

– А скажи мне, дьяк Афиноген. Ты, я вижу, человек многих мудростей и знаний. Мог ли кто из новгородских шведов или как у вас их там? За шведских людей. Мог ли кто из таких письмо писать на шведской бумаге с печатью?

Дьяк остановился, уставился на Семена, задумался, погладил бороду, стащил шапку, почесал затылок.

– Озадачил ты меня. Думаю. Думаю мог. Коли надо, то можно на купцов, на гостей надавить, и они чего хочешь сделают. А у них думаю, и бумага есть и печати нужные. Они же тут от имени короны сидят. Не от короля, конечно, самого, а от его окружения. Сам видел печати коронные.

– Вот спасибо. А узнать кто, можно?

– Вот это ты… Тебе палец в рот не клади, Семен. – Рассмеялся дьяк и хлопнул посланца по спине. Крепко так, но в целом по дружески как-то. – Ты с пальцем по локоть откусишь.

– Да надо мне. Лично… – Молчок на небо посмотрел. – Лично Игорь Васильевич просил. Государь.

– О как. – Вздохнул Афиноген. – Вот что я тебе скажу. – Он понизил голос. – Только между нами, и по дороге обратно мы к вам несколько своих людей приставим для надежности. Усек?

– Усек. – Кивнул Семен. – Лишние люди, дело толковое. – А ты, того, говори.

Впереди слышался шум, гам, подходили к торгу. Но остановились, и дьяк уставился на гостя, сделал шаг, встал почти впритык. Отчего как-то неловко стало Молчку. Не любил он такой близости, при ней и нож в живот вонзить можно. Да и вообще, когда так стоят, это прямо бить хотят, давят. Не добрый знак.

Но тут дьяк глянул по сторонам и зашептал:

– Игорю Васильевичу наше почтение. Мы по Москве ой как истосковались. Почему? Да потому, что когда Москва во главе, разброда меньше. А сейчас каждый хмырь, каждый сморчок, тут из себя строит воеводу. Мы, когда письма – то воевода получил. Григорий Константинович Волконский, первый стало быть. Над всей землей. Ой как мы рады – то были. Что Смута закончилась, что Земский Собор собирается. И тебе рады. Только.

– Погодь, погодь. Мы, это кто?

– Мы, это мы, Семен. Я и те, кто Москву здесь желает видеть, князь Одоевский, Шереметев, что беглый из Пскова был воевода со своими людьми. Ну и еще тут много кого наших – то. Митрополит Исидор, он тоже с нами, хотя виду не подает.

– А против вас, стало быть, шведы?

– Ну не то чтобы прямо шведы. – Усмехнулся недобро Афиноген. – Но так сказать подшведские выкормыши, падаль такая.

Явно эти люди были противны дьяку, и отзывался он о них совершенно зло.

– Сейчас чуть полегче стало, потому что многие ушли с Бутурлиным на запад. Ко Пскову. Псковичей бить. Они же, падаль такая, за ляхов встали.

– Так там, сам черт поймет, за кого эта их Рес-публиция? И что это?

– О, знаешь. Верно. Но коли наняли Лисовского, значит с ляхами у них дело какое-то есть. Но да ладно. – Сам себя оборвал Афиноген. – Это не нашего ума дело. Я вот про что.

– Про что?

– Рады мы Игорю Васильевичу и ждем его. Но не весь Новгород рад. Многие ушли на запад с войском, с Бутурлиным. Там конечно людей не то чтобы много. Но поговаривают списывались Бутурлин со шведами. Молчок. – Афиноген заговорил еще тише, надрывно, нервно. И Семен видел, что остальные его люди окружили их и смотрят по сторонам. На подпускают идущих от торга людей слишком близко. А те, хоть и не много их, косятся на нас.

Дьяк трепал посланца государевого за грудки, прошептал.

– То для вида. Пусть смотрят и думают, что мы не друзья. А мы – то. Мы – то самые ваши люди. Самые ближние. Нам эти шведы, падаль, поперек горла. Делагарди этот, что у вас сидит. Они все иноземцы. И если не под вас идти, то под них. Бутурлин то ли дурак полный, но в это я не верю, то ли свое дело имеет какое. Понял? Падаль московская! – Выкрикнул он громко, и Семен понял, что тоже для вида. – Ух! Была бы моя воля! Задал бы тебе! – Тряхнул, продолжил зло и тихо. – Бутурлин опасный человек. У него в Москве какие-то связи. Ему писали оттуда. Несколько гонцов было и от шведов у него гости постоянно, в поместье ходят как к себе домой. Ясно тебе? Не рады мы тут вам всем! – Вновь заорал для отвода глаз, снизил тон, продолжил. – Ты Игорю Васильевичу передавай, Бутурлин в Москве имеет дело с людьми. И тут за него многие. И со шведами он дело имеет. И нам он. Поперек горла нам! Ясно! – Это он тоже выкрикнул громко.

– Да понял! Понял я! Жить хочу! Пустите! – Подыграл Молчок.

– Раз хочешь! Дуй в терем! – Подчеркнул, указал дьяк, вновь заговорил тихо. – Письма от себя и от верных людей я подготовлю. И про шведов тоже. Но мыслю, что Бутурлин тут воду мутит не просто так. Со шведами он списался, и в Москве у него люди есть. Вроде как от Буйносовых-Ростовских к нему люди ездили. А последнее письмо вроде от Воротынского.

Черт! В голове Семена все плотнее и плотнее укладывались слова, фамилии и связи. Да, тяжела жизнь боярская. Когда столько народу помнить надо, и кто кому и кем приходился. Вот сейчас Молчок пытался понять, а не родич ли Бутурлин этим двум. Припомнил их. Один вроде как такой скользкий и трусливый. В Филях его взяли и вместе с ним в Москву ехали. А второй, второй воевода над стрельцами. Крепкий такой, дородный, уверенный в себе муж.

Но, что они задумали? Вот тут мозг служилого человека просто закипал от непонимания. Но ничего. Понимай не понимай, дело Молчка разузнать, и он его кое как выполнил. Конечно хорошо бы проверить, и еще у кого расспросить все про этого дьяка и про его людей. Но то на дворе воеводы сделать можно в целом. Со служилыми поговорить.

Толковый ли человек, и что в целом он из себя представляет.

С этими мыслями, под конвоем из охраны, двинулся он обратно в Кремль, в дом воеводы. Плакал поход на торг и в Святую Софию. Но, так нужно для дела.

Москва. Китай-город. Поместье Воротынских

Приемный покой полнился людьми. Красиво выделанный богатый стол, на котором красовались яства, угощения – кабанчик томленый с яблоками, соления всяческие, перепела, кувшины, графины, кубки.

Невероятное богатство и убранство, достойное и царского приема.

Князь Воротынский сидел и осматривал собравшихся. Поутру явились многие. Сразу после заутрени пришли на его зов. Людей с приглашениями еще вчера он разослал. После всего этого. Вначале поговорил со стрельцами, заручился их поддержкой, а сейчас нужно было уже обозначить свои дела и свои мысли для более широкой и важной общественности, сплотить вокруг себя людей.

Собрались многие. Вроде бы все, кому писал он. И для начала этого было достаточно.

Они уже все перездоровались, переговорили о каких-то простых, рутинных делах. Но тратить время больше было нельзя. Окинув взглядом собравшихся, Воротынский еще раз подумал, все ли здесь?

Подле него сидел Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. Выглядел он нервно. Спал явно плохо. Пришел раньше других и посетовал на то, что сестра его, бывшая царица, вызывает опасения. Уж больно дерзкая. На что князь ответил, что видно Шуйский плохо воспитывал ее, плохо учил. Ведь за ним самим была замужем ее сестра и, с момента перемены имени царицей с Екатерины на Марию, полная ее тезка. И он ее воспитал как следует. Делала что велено и в дела мужа не лезла. Да и жила последнее время в поместьях, а не в Москве. Чтобы не отсвечивать и не быть уязвимым местом.

Григорий Петрович Шаховской – важный астраханский человек. Одетый больше на южный, восточный манер, с этаким персидским намеком. Богатый, уважаемый. Улыбался. Он всем видом показывал, что счастлив быть здесь. Но, в этом таилась опять же некая восточная хитрость. Не стоило ни каким видом намекать гостеприимному хозяину на то, что гость не рад. А когда уже все завершится, только тогда сложить свое суждение.

Василий Петрович Морозов, человек представляющий, по сути, Казань на Земском Соборе. Богатый, властный и окидывающий всех собравшихся интересующимся этаким пронизывающим взором.