Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Миновало несколько дней. Питт изучал версии, расследуя убийство сэра Локвуда Гамильтона. Все, что имело отношение к его бизнесу, было подробно исследовано, но книги, отражавшие сделки, которые проводила фирма на покупке и продаже недвижимости, показали не больше, чем при первом рассмотрении. В них не было ничего необычного: ни недобросовестного приобретения посредством давления на продавца, ни попытки воспользоваться его бедственным положением, ни продаж с завышенной прибылью. Все выглядело именно так, как говорил Чарльз Вердан: бизнес, от которого Гамильтон получал некоторую долю от прибыли – правда, небольшую, соразмерную его участию – и которым занимался главным образом сам Вердан, причем исключительно по той причине, что это доставляло ему удовольствие.

Бизнес в Бирмингеме, от которого Гамильтон получал своей основной доход, тоже оказался ничем не примечательным; как выяснилось, сэр Локвуд просто унаследовал акции компании.

Барклай Гамильтон владел очень симпатичным Домиком в Челси и имел репутацию тихого, немного меланхоличного, но чрезвычайно респектабельного джентльмена. Никто не сказал о нем ни единого плохого слова. Его финансовые дела тоже были в идеальном порядке. Он считался весьма достойным молодым человеком, на которого имели виды многие юные барышни из хороших семей; правда, все их усилия оказывались тщетными. Однако и здесь не было сказано ничего, даже шепотом, что порочило бы его.

Холодное дыхание скандала так и не коснулось Аметист Гамильтон. Не будучи расточительной, она не тратила баснословные суммы на наряды или украшения, вела дом умело, но без роскошества, всегда горячо отстаивала интересы мужа. У нее было много друзей, однако она не приближала их к себе настолько, чтобы вызвать критические замечания, которые Питт мог бы счесть достойными изучения.

Более тщательное исследование политической карьеры Гамильтона – Томас провел много часов, читая и перечитывая доклад на эту тему, – не выявило несправедливостей, которые могли бы спровоцировать убийство. Возможно, он и был объектом зависти, возможно, кто-то и считал, что он не заслужил свалившиеся на него милости, – но в этом не было ничего необычного; то же самое можно было бы сказать про сотню других политических деятелей. Выходило, что ни по одному вопросу Гамильтон не занимал какую-то особую позицию, такую, которая могла бы выделить его из большинства и превратить в объект ненависти или недовольства. Он был знающим человеком, располагающим и уважаемым, однако у него отсутствовали те качества, что превращают обычного политика в крупную политическую фигуру, вокруг которой бушуют страсти.

Мика Драммонд мобилизовал весь свободный личный состав на сбор сведений обо всех известных бандах анархистов или псевдореволюционеров, которые могли бы воспользоваться убийством для содействия своей борьбе. Он переговорил со старшими офицерами многих полицейских участков Лондона и даже с сотрудниками министерства иностранных дел, дабы выяснить, известно ли им о существовании какого-либо государства или силы, которая могла бы быть заинтересована в смерти депутата парламента. Все, что он смог собрать, Драммонд передал Питту и посоветовал тому, используя собственные источники в преступном мире и примыкающих к нему движениях, выяснить, нет ли каких-нибудь слухов.

Томас прочитал отчеты и три четверти из них выбросил в мусор. Констебли делали свою работу тщательно, и их собственные осведомители из кожи вон лезли, чтобы раздобыть полезные сведения. Из последней четверти он отобрал несколько, где содержались сведения, собранные теми скупщиками краденого, мелкими ворами или гастролерами-фальшивомонетчиками, которые были перед ним в долгу или стремились заслужить поблажки.

Инспектор снял свою одежду и замечательные ботинки, подаренные Эмили, и влез в грязные бесформенные штаны и старую куртку. В таком наряде он мог свободно разгуливать по беднейшим кварталам города, появляться в притонах, славящихся суровыми нравами доках Ист-Энда или в публичных домах. Затем вышел на улицу, взял кэб и проехал две мили на восток почти до Уайтчэпел-роуд.

За следующие три часа он успел переговорить с полудюжиной мелких преступников, продвигаясь сначала все дальше на восток к Майл-Энду, а потом на юг к реке и Уаппингу. В публичном доме, стоящем у самой воды, он перекусил сэндвичем, выпил стакан крепкого сидра и двинулся дальше, в расположенный недалеко от Лаймхаус-Рич район трущоб, в лабиринт узких зловонных улочек, где слышался плеск и ощущался сильный запах речной воды. Наконец, ближе к вечеру, у него было достаточно сведений, чтобы обменять их на то, ради чего он все это затеял.

Питт нашел нужного человека в жалкой развалюхе с покосившимся крыльцом, которое за долгие годы почти сгнило от влаги в тысяче ярдах от опор, на которых держался пирс. Когда-то к этим опорам привязывали пиратов, а потом ждали, когда начнется прилив, и те утонут в приливной воде.

Поднявшись по ступеням, Томас постучал в покосившуюся дверь. Через несколько минут дверь со скрипом приоткрылась, и раздалось глухое рычание, в котором явственно слышалась угроза, – собака готова была броситься в любое мгновение, если ей что-то не понравится. Питт опустил взгляд и увидел голову зверюги, белое пятно в полумраке, нечто среднее между бультерьером и сеттером, с мордой, очень похожей на свиное рыло.

Дверь открылась чуть шире, и на крыльцо упал луч света от масляной лампы. В щели перед инспектором появился коренастый мужчина с бычьей шеей и светлыми жесткими волосами. Стрижка почти под ноль говорила о том, что он недавно вышел из тюрьмы. На красном лице светлые брови казались бесцветными, едва ли не прозрачными. Только когда мужчина полностью открыл дверь, Питт увидел, что одна его нога заканчивается у колена, а дальше идет деревяшка. Ему сразу стало ясно: этот тот, кого он искал.

– Дьякон Стаффорд? – спросил инспектор, косясь на собаку.

– Да, а ты хто? Чё те надо? Я тя не знаю. – Мужчина оглядел Питта с ног до головы, затем перевел взгляд на его руки. – Да ты ж фараон, эва!

Значит, его маскировка оказалась менее действенной, чем он рассчитывал, подумал Питт. Надо будет в следующий раз не забыть о ногтях.

– Тощий Джимми сказал, что ты можешь помочь, – тихо проговорил он. – У меня есть сведения, которые могут показаться тебе полезными.

– Тощий Джимми… Лады, проходь. Неча стоять тута, с моей-то ногой.

Питт слышал историю Дьякона. Его отец убрался в Австралию в те времена, когда депортация была обычным наказанием за мелкое воровство, а его мать с тремя детьми отправили в работный дом. Юный Уильям Стаффорд был поставлен на «сбор пеньки» – на распутывание старых канатов – в возрасте трех лет. В шесть он сбежал и долго скитался, попрошайничая и воруя, пока его не подобрал воровской вербовщик, человек, который делал из детей воров и карманников, а потом использовал их труд, забирая львиную долю дохода. Он держал их под замком, но взамен сытно кормил и обеспечивал защиту. Уильям успешно обчищал карманы, а потом поднялся до новых высот искусства и стал заниматься «филигранным ремеслом» – обкрадывать женщин. Пока он сидел в тюрьме Колдбат-Филдз, у него от влаги разболелись суставы и пальцы утратили гибкость и ловкость. Тогда он занялся «ловлей синей птицы»: стал воровать свинец с крыш, главным образом с церковных, тем самым и заработав себе прозвище. Неудачное падение с обледеневшего ската закончилось осколочным переломом бедра, началась гангрена, которая стоила ему ноги. Сейчас он практически не вылезал из своей тесной комнатушки, заставленной мебелью, сидел у чадящего камина и торговал сведениями и связями.

Дьякон предложил Питту сесть, и тот устроился в огромном, глубоком кресле напротив хозяина, в ярде от огня. Собака легла между ними и устремила взгляд своих поросячьих глазок на гостя.

– Ну, и чё у тя? – с любопытством спросил Дьякон. – Тощий Джимми знает мене. Хоть он и гад, он фуфло не гонит, вот и те не советую, иначе гнить те в канаве – оглянуцца не успеешь.

Питт не сомневался, что его изобьют до смерти, если он будет «гнать фуфло» Дьякону. Он дословно пересказал то, что с такой тщательностью собирал весь день. Судя по виду, хозяин лачуги остался доволен: на его широком лице появилось торжествующее выражение, а губы раздвинулись в беззубой улыбке.

– Ясныть. Так от мене-то чё надыть? Не за так же все это?

– Убийство на Вестминстерском мосту, – без обиняков ответил Питт. – Анархисты? Ирландские фении? [11]11
  Члены ирландского тайного общества, боровшиеся за освобождение Ирландии от английского владычества.


[Закрыть]Революционеры? Что ты слышал?

Дьякон был искренне удивлен.

– Да ничё! Хоть мыслишки и есть. Десяток лет назад я бы сказал, чё это Гарри Паркин. Великий был анархист, но в восемьдесят третьем его повесили. Три недели в «солонке», потом вздернули. Никчемный был человечешка, годный тока за мухами гоняцца.

– За ограбление пьяных не вешают, – напомнил Питт.

– Пришиб какого-то типа в дорогих щиблетах, – пояснил Дьякон. – Забашлял фальшивками, вот Паркин и проломил ему башку у всех на виду. Тупой ублюдок!

– Не очень-то много от тебя пользы, – сухо произнес Питт. – Ну-ка, напряги мозги.

– А давай я спрошу Мэри Мерфи, – предложил Дьякон. – Она шлюха. Ходит в одиночные плавания, без сутенера. Она точняк скажет, ежели это фении; тока я заложусь, чё не они.

– Анархисты? – не отставал от него Питт.

Дьякон покачал головой.

– He-а! У них мозга не так работает. Привязать мужичонку к фонарю на Вестминстерском мосту! Чё им с ентого? Они бы бонбу зафинделили, чё-нить этакое, показное. Любють они бонбы. А по-тихому не работают.

– А что здесь об этом думают?

– Чё его грохнули из ненависти, чё дело тута личное. – Дьякон пошире приоткрыл свои маленькие глазки. – Это не фуфло – я же этим бабло зашибаю. Давно б кормил червей, если б втюхивал людям вранье. Да, я не могу дале воровать, ловкость ушла, но если б мне не на чё было жить, я бы двинул в нищие!

Да уж… Дьякон с его чувством собственного достоинства вряд ли опустился бы до того, чтобы заниматься попрошайничеством, выставляя напоказ фальшивые или специально нанесенные увечья.

– Да, – согласился Питт и медленно встал, внимательно наблюдая за собакой. – И не нежился бы в каком-нибудь логове до конца своих дней. – Это было жаргонное выражение, обозначавшее «прятаться от полиции в пустом доме».

Дьякон отлично понял угрозу, но не обиделся; это был ожидаемый этап торговли.

– Мокруха никак не завязана на нас, на Ист-Энде, – прямо заявил он. – Нам от него никакого толку. А об анархистах и прочих мы знам, потому как нам выгодно. Я тут послухаю, чё грят, – должен же я отплатить за то, чё ты мене дал. Но помяни мое слово: это не революционеры. Советую поискать среди таких, как сам бедолага.

– А если это случайный сумасшедший? – мрачно предположил Питт.

– Ox, – вздохнул Дьякон. – Ну, есть у нас такие, но они не при делах. Мы худо-бедно присматриваем за ними. Точно говорю, миста, хто-то из евойного кругу. Из таких же, как он.

На пятый день со свадьбы Эмили и отъезда новобрачных в Париж на специальном поезде, привязанном к расписанию пароходов, Питта, которому впервые после убийства удалось рано лечь спать, разбудил громкий и настойчивый стук в дверь. Он медленно выбирался из сладких объятий сна и не сразу сообразил, что стук ему не пригрезился, что это реальность, требующая его участия.

– Что такое? – сонно спросила лежащая у него под боком Шарлотта. Вот удивительно: грохот спать ей не мешает, но стоит кому-нибудь из детей издать хоть малейший звук, как она тут же вскакивает, накидывает халат и спешит к ним прежде, чем он успевает сообразить, в чем дело.

– В дверь стучат, – глухо произнес Томас и в темноте потянулся за брюками и курткой. Пришли наверняка за ним, и ему наверняка придется куда-то идти глубокой ночью. Он поискал носки, но нашел только один.

Шарлотта села и попыталась нащупать на тумбочке спички, чтобы зажечь лампу.

– Не надо, – тихо сказал Питт. – Он где-то здесь.

Шарлотта не спросила, кто стучит в дверь, так как по опыту знала, что это может быть только констебль, принесший срочную весть. Ей не нравились такие ночные визиты, но она смирялась с ними, понимая, что это – часть жизни мужа. Зато она очень боялась, что могут прийти и постучать в дверь, когда Томаса не будет дома, и тогда весть окажется страшной, настолько, что она ее не переживет.

Питт нашел другой носок, надел его и встал. Наклонившись, поцеловал Шарлотту, на цыпочках вышел из спальни и спустился вниз. Надев ботинки, распахнул входную дверь.

На пороге стоял констебль, часть его лица была освещена уличным фонарем.

– Еще один! – выпалил он с облегчением от того, что можно разделить с инспектором владевший им ужас. – Мистер Драммонд говорит, чтобы вы прибыли немедленно. Я взял кэб, сэр; пойдемте, если вы готовы.

Питт увидел экипаж, стоявший на некотором расстоянии от его дома. Кучер, чьи колени были прикрыты одеялом, не выпускал из рук вожжи, лошадь била копытом, от ее дыхания в воздух поднимались облачка пара.

– Что еще один? – не понял Питт.

– Еще один депутат парламента, сэр, с перерезанным горлом и привязанный к фонарю на Вестминстерском мосту – точно так же, как первый.

Инспектора будто обухом по голове огрели. Он не ожидал этого; Дьякон убедил его, что убийцей двигали личные мотивы: страх, или алчность, или давно лелеемая жажда мести. Напрашивался худший из всех возможных ответов на поставленные вопросы: в городе орудует маньяк.

– Кто? – в полный голос просил Питт.

– Вивиан Этеридж. Никогда о нем не слышал, – обеспокоенно ответил констебль. – Хотя я и так мало знаю о политиках, только о тех, кого знают все.

– Пошли. – Томас взял пальто – перчатки из карманов он не вынимал, – закрыл дверь и по мокрому тротуару, вдоль блестящих от росы стен домов пошел за констеблем. Они сели в кэб, и экипаж тут же покатил к мосту.

Питт заерзал, засовывая полы рубашки в брюки. Он сожалел, что не оделся потеплее: на мосту будет холодно.

– Что еще тебе известно? – спросил он, ударяясь плечом о стенку, когда кэб круто повернул за угол. – Сколько сейчас времени?

– Примерно без четверти двенадцать, сэр, – ответил констебль, усаживаясь поудобнее после поворота. Однако в следующее мгновение их снова бросило в сторону, правда, уже в другую. – Беднягу нашли после одиннадцати. Палата опять прозаседала допоздна. Скорее всего, его убили, когда он шел домой, как и того, первого. Он живет рядом с Ламбет-Пэлэс-роуд, тоже на южном берегу реки.

– Что еще?

– Больше ничего не знаю, сэр.

Питт не стал спрашивать, кто обнаружил тело; он предпочитал делать собственные выводы на месте. Они в полном молчании ехали по ночным улицам, то и дело падая друг на друга, когда кэб подскакивал на выбоинах или закладывал крутые виражи.

Экипаж остановился у моста, и Питт выпрыгнул на освещенную фонарями мостовую. В стороне стояла кучка перепуганных людей, их обуревало одновременно и любопытство, и отвращение. Расходиться им запретили, да и ни у кого из них такого желания не было. Ужас заставлял их жаться друг к другу, как будто им было страшно покидать островок света в бескрайнем море мрака.

Высокая фигура Мики Драммонда была видна издалека, и Питт сразу направился к нему. Тело уже успели снять и уложили на землю в более-менее благопристойной позе. Это был мужчина старше среднего возраста, в парадном костюме высочайшего качества. Рядом с ним на тротуаре лежал шелковый цилиндр. Белое шелковое кашне было перерезано ножом и лежало недалеко от тела. И кашне, и рубашка пропитались кровью, вытекшей из чудовищной, от уха до уха, раны на шее несчастного.

Питт опустился на колени, чтобы получше рассмотреть убитого. Лицо – узкое, типично аристократическое, не отталкивающее, с длинным носом, красивыми бровями и ртом, форма которого свидетельствовала о недостатке чувства юмора и отсутствии жестокости в характере, – было спокойным, как будто человек не подозревал о приближении смерти. Серебристые в свете фонарей волосы были густыми и пышными. Из петлицы торчал свежий цветок.

Питт перевел взгляд на Драммонда.

– Вивиан Этеридж, Д. П., – тихо сказал шеф.

Он выглядел загнанным, его глаза запали, губы были страдальчески изогнуты. Томасу стало жалко его. Завтра весь Лондон, от поломойки до премьер-министра, будет потрясен тем, что кто-то молча и незаметно, в нескольких сотнях ярдах он парламента убивает депутатов столь достойного государственного учреждения, убивает людей – не важно, любимых или ненавидимых кем-то, – чья безопасность ставится превыше всех остальных. Завтра раздадутся призывы немедленно искоренить это зло.

Питт встал.

– Ограбили? – спросил он, хотя заранее знал ответ.

– Нет, – ответил Драммонд, едва заметно качая головой. – Золотые часы, очень дорогие, десять золотых соверенов и примерно десять шиллингов серебром и медью, серебряная фляжка для бренди, полная. Судя по виду, очень тонкой работы, полностью из серебра, а не посеребренная; его имя выгравировано и украшено завитками. Золотые запонки, трость с серебряным набалдашником – всё на месте. Ах, еще французские кожаные перчатки.

– А записка?

– Что?

– Записка, – повторил Питт, хотя не рассчитывал на это. Но спросить был обязан. – В том смысле, что вдруг убийца оставил записку с угрозой, с требованием. Что-нибудь, что помогло бы нам его выявить.

– Нет. Только собственные бумаги Этериджа: пара писем, визитные карточки и все такое прочее.

– Кто его нашел?

– Один парнишка, он там. – Драммонд дернул головой в сторону кучки людей. – Кажется, в тот момент он был под мухой, но сейчас наверняка протрезвел, бедняга. Зовут Гарри Роулинс.

– Спасибо, сэр.

Питт сошел с тротуара, пересек проезжую часть и направился к группе, стоявшей под фонарем на противоположной стороне. У него было сильное ощущение дежавю, он как бы заново проживал все события, последовавшие после первого убийства. Ночное небо было таким же темным и бездонным, холодный и чистый воздух пах рекой, черная вода казалась бархатной и поблескивала, отражая свет, заливавший набережную; те же фонари с тремя рожками, те же очертания здания парламента на фоне звездного неба. Только вот люди другие. Вместо белокожей Хетти Милнер в яркой юбке здесь стоят отработавший свою смену извозчик, шедший домой бармен из пивной, клерк со своей подругой, испуганной и смущенной, носильщик с расположенного неподалеку вокзала Ватерлоо, молодой человек с ниспадающими на лоб светлыми волосами, мертвенно-бледным, как мрамор, лицом и полными ужаса глазами. Одет он был дорого – очевидно, кутил где-то в городе. Все следы хмеля уже успели выветриться из него, как дым – из остывшей печной трубы, он уже успел протрезветь.

– Мистер Роулинс. – Томас сразу понял, кто из них Роулинс, пережитое было написано у бедняги на лице. – Я инспектор Питт. Будьте любезны, сэр, расскажите, как все произошло.

Роулинс сглотнул. К нему все никак не возвращался дар осмысленной речи – как-никак к фонарю был привязан не какой-то там бродяга, а представитель его же класса, и выглядел он ужасно: шелковый цилиндр набекрень, белое кашне затянуто под подбородком, голова свесилась, как у заснувшего стоя пьяницы.

Питт терпеливо ждал.

Роулинс кашлянул, прочищая горло.

– Я шел домой с вечеринки – я был там с друзьями, видите ли, – и…

– Где? – перебил его Питт.

– О… тут недалеко, клуб «Уайтхолл». – Он махнул в сторону Боудикки. – На Кэннон-стрит.

– Где вы живете, сэр?

– На Чарльз-стрит, к югу от реки, рядом с Вестминстер-Бридж-роуд. Я решил идти домой пешком. Ради собственного блага. Не хотел, чтобы папаша видел меня под… под мухой. Думал, что на свежем воздухе… в общем, вот так.

– Итак, вы шли через мост домой?

– Да, верно. – Он качнулся с пяток на мыски и обратно. – Боже! В жизни не видел такой жути! Бедняга стоял привалившись к столбу, голова его свесилась, как будто он был вдрызг пьян. Я не обращал на него внимания, пока не поравнялся с ним, и только тогда понял, кто это. Встречался с ним пару раз; знаете ли, друг папаши, если можно так выразиться. Я тогда подумал: «Вивиан Этеридж никогда бы так не набрался!» Я подошел к нему, решив, что ему плохо, и… – Он опять сглотнул. Его лицо покрылось испариной, несмотря на холод. – И увидел… увидел, что он мертв. Естественно, я вспомнил о несчастном Гамильтоне и пошел к тому концу моста, что выходит к парламенту, – наверное, я даже побежал, – и стал кричать. В общем, пришел констебль, и я ему рассказал… гм… То, что я видел.

– А был ли здесь еще кто-то? Может, кто-то уходил с моста, когда вы на него поднимались?

– Э-э… – Роулинс захлопал глазами. – Совсем не помню. Я очень сожалею. Я был слегка не в себе, пока не увидел Этериджа и не сообразил, что произошло.

– А если порыться в памяти, сэр? – продолжал настаивать Питт, глядя в это искреннее, серьезное и даже безмятежное лицо.

Молодой человек побледнел еще сильнее, если такое было возможно. Его сознание уже достаточно очистилось от хмеля и шока, чтобы понять скрытый смысл настойчивых вопросов инспектора.

– Кажется, на противоположном конце моста кто-то был. То есть на противоположной стороне, шел мне навстречу. Некто крупный, тучный. У меня в памяти отложилось длинное пальто темного цвета – я точно помню, как у меня мелькнула мысль, что идет мрак. Вот и все. Сожалею.

Питт мгновение колебался в надежде, что Роулинс вспомнит что-то еще, однако понял: придется ему смириться с тем фактом, что одурманенный алкоголем молодой человек больше ничего не подметил.

– А время, сэр? – спросил он.

– Что?

– Время? Ведь позади вас Биг-Бен, сэр.

– Ах, да. Ну, я точно слышал, как часы били одиннадцать; значит, было пять минут двенадцатого, не позже.

– Вы уверены, что больше ничего не видели? Например, проезжающий кэб?

Глаза Роулинса блеснули.

– О, точно-точно, я видел кэб. Он съехал с моста и повернул на набережную Виктории. Я вспомнил, когда вы заговорили об этом. Извините, констебль.

Питт не счел нужным поправить его. Он знал, что Роулинс не хотел его оскорбить, просто с перепуга позабыл о таких мелочах, как звание.

– Благодарю вас. Если вы вспомните что-то еще, меня всегда можно найти в участке на Боу-стрит. А теперь будет лучше, если вы пойдете домой, выпьете чашку горячего чая и ляжете спать.

– Да-да, я так и сделаю. Спокойной ночи… гм… спокойной ночи! – Он быстрым, но нетвердым шагом пошел по Вестминстерскому мосту, от одного островка света к другому, и скоро скрылся за зданиями.

Питт опять пересек проезжую часть и вернулся к Драммонду. Тот с надеждой посмотрел на него, но увидел, что надеяться не на что.

– Значит, ничего нового, – уныло произнес шеф. – Все идет к тому, что это политическое дело. Завтра утром мы поставим людей на работу с тайными обществами, хотя и так делаем все возможное. У нас нет ни единой улики, чтобы кого-нибудь связать с этим делом. Господи, Питт, я надеюсь, что это не маньяк.

– Я тоже, – сказал Томас. – Потому что тогда нам придется удвоить количество дежурных полицейских и рассчитывать на то, что удастся поймать его, когда он будет совершать новое убийство. – Он произнес это с отчаянием в голосе, однако знал: если это действительно маньяк, от них мало что зависит. – Впрочем, есть и другие версии.

– Кто-то перепутал жертвы? – задумчиво проговорил Драммонд. – Целились в Этериджа, а по ошибке убили Гамильтона? Между фонарями довольно темно, и если в момент нападения он был спиной к свету, а его лицо скрывалось в тени, их вполне могли перепутать – ведь они очень похожи, и волосы одинакового цвета. Напуганный или разъяренный человек… – Он не закончил, его мысль и так была понятна.

– Или второе преступление было скопировано с первого. – Питт сомневался в том, что сказал шеф. – Иногда такое происходит, особенно если преступление получает широкую огласку, как в случае с Гамильтоном. А может быть и так, что из двух преступлений значение имеет только одно и нам предлагают поверить в то, что это дело рук анархистов или маньяка, хотя в действительности одно хладнокровное убийство имело целью замаскировать другое.

– И кто же из них главная жертва – Гамильтон или Этеридж? – Драммонд едва держался на ногах от усталости; за последнюю неделю он почти не спал, и сейчас его охватывал ледяной ужас при мысли, что в расследовании нет никакого просвета, что впереди простирается сплошная тьма.

– Пойду-ка я сообщу вдове, – ежась, сказал Томас. Ночной холод, казалось, пробирался не только под одежду, но и под кожу, до самых костей.

– Номер три по Пэрис-роуд, рядом с Ламбет-Пэлэс-роуд.

– Пройдусь пешком.

– Есть же кэб, – сказал Драммонд.

– Нет, лучше пешком. – Томасу было нужно время, чтобы подумать, подготовиться. Он решительно пошел прочь, размахивая руками, чтобы согреться, и придумывая, какими словами сообщить семье о постигшем ее несчастье.

Инспектор почти пять минут стучал и ждал на крыльце, прежде чем лакей зажег свет в холле и открыл дверь.

– Инспектор Томас Питт, участок на Боу-стрит, – тихо представился Питт. – Сожалею, но у меня печальная весть для близких мистера Этериджа. Могу я войти?

– Да-да, сэр. – Лакей отступил в сторону и открыл дверь шире. Просторный холл был отделан дубовыми панелями. В слабом свете одинокой лампы виднелись очертания портретов и венецианский пейзаж в голубоватых тонах. Роскошная лестница, изгибаясь, поднималась к галерее, где желтоватый свет лампы тоже разгонял царившую вокруг темноту.

– Случилось несчастье, сэр? – обеспокоенно спросил лакей, с сомнением глядя на гостя. – Мистер Этеридж заболел?

– Нет, боюсь, он мертв. Его убили, точно таким же способом, как сэра Локвуда Гамильтона.

– О, боже ж ты мой! – Лакей побелел как полотно, и от этого веснушки у него на носу стали только ярче. На мгновение Питт испугался, что тот упадет в обморок. Он вытянул руку, и этот жест, видимо, привел парня – на вид ему было не больше двадцати – в чувство.

– У вас есть дворецкий? – спросил Питт. Недопустимо, чтобы этот юноша в одиночестве нес бремя такой вести.

– Да, сэр.

– Может, прежде чем мы отправимся к миссис Этеридж, ты разбудишь его и камеристку госпожи?

– К миссис Этеридж? Но у нас нет миссис Этеридж, сэр. Он… он вдовец. Уже давно, до того как я поступил сюда. Есть только мисс Хелен, его дочка, – то есть миссис Карфакс – и мистер Карфакс.

– Тогда зови всех: дворецкого, камеристку и мистера и миссис Карфакс. Сожалею, но мне нужно переговорить со всеми.

Питта проводили в малую гостиную, строгую комнату в темно-зеленых тонах. В хрустальной вазе от «Лалик» стояли ранние весенние цветы, на стенах висели картины, и как минимум одна из них – Питт это точно знал – была подлинником Франческо Гуарди. [12]12
  Итальянский живописец венецианской школы XVIII века.


[Закрыть]Убитый Вивиан Этеридж обладал не только тонким вкусом, но и большими деньгами, которые позволяли ему удовлетворять любовь к прекрасному.

Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем в комнату вошли Джеймс и Хелен Карфакс, бледные, в халатах поверх ночных сорочек. Дочери Этериджа было около тридцати, она унаследовала от отца аристократический овал лица и красиво изогнутые брови, однако форма ее рта была мягче, а изящная линия скул и шеи если не делала ее красавицей, то говорила о богатом воображении и, возможно, чувственности, которая не проявлялась во внешности ее отца. Цвет ее густых волос был обычным, без какого-либо глубокого оттенка; разбуженная среди ночи и сраженная обрушившимся на нее известием, она была бледной и вялой.

Джеймс Карфакс, стройный и худощавый, был значительно выше жены. Роскошная темная шевелюра подчеркивала красивый разрез широко поставленных глаз. Он мог бы считаться красивым, если бы в его облике было больше силы и меньше мягкости. Его рот отличала удивительная подвижность: губы были готовы в любую минуту раздвинуться в улыбке или скривиться в недовольной гримасе. Он обнимал жену за плечи и с ожесточением смотрел на Питта.

– Я искренне сожалею, миссис Карфакс, – заговорил Томас. – Надеюсь, вас немного утешит тот факт, что ваш отец умер сразу и, судя по спокойному выражению на его лице, не успел ни испугаться, ни почувствовать боль.

– Спасибо, – с трудом произнесла она.

– Возможно, вам стоило бы присесть и велеть камеристке принести вам что-нибудь укрепляющее? – предложил Питт.

– В этом нет надобности, – отрезал Джеймс Карфакс. – Теперь, когда вы сообщили нам эту весть, моя жена удалится в свою комнату.

– Если желаете, чтобы я вернулся завтра утром, – сказал Томас, глядя не на Джеймса, а на Хелен, – я так и сделаю. Однако чем скорее вы дадите нам все возможные сведения, тем больше будет вероятность того, что мы арестуем виновного в этом страшном преступлении.

– Чушь! – возмущенно воскликнул Джеймс. – Нам нечего рассказать вам! Совершенно очевидно, что тот, кто убил сэра Локвуда Гамильтона, все еще на свободе и убийство моего тестя – его рук дело. Вам следовало бы поохотиться за ним – или за ними – на улицах. Это либо маньяк, либо заговор анархистов. Так или иначе, в этом доме вы не получите ничего, что могло бы дать вам направление в расследовании!

Питт привык общаться с шокированными родственниками и знал, что иногда первый приступ скорби выливается в гнев. Очень многие борются с болью, подавляя ее какой-нибудь бурной эмоцией. Чаще всего – желанием обвинить в случившемся кого-то еще.

– Как бы то ни было, я обязан спросить, – не отступал инспектор. – Возможно ли, что преступником двигали личные мотивы, что нападавшего вела политическая вражда…

– Против обоих, сэра Локвуда и моего тестя? – Темные брови Джеймса взлетели вверх, а в его голосе прозвучало сомнение, смешанное с сарказмом.

– Я должен вести расследование, сэр. – Питт твердо выдержал его взгляд. – Я не вправе заранее решать, каким должен быть исход. Иногда убийца просто копирует преступление в надежде, что в обоих случаях обвинят того, кто совершил первое.

Джеймс потерял и так довольно хрупкое самообладание.

– Вероятнее всего, это анархисты, и у вас просто не хватает умения поймать их!

Питт проигнорировал колкость. Он обратился к Хелен, которая последовала его совету и села на краешек широкого, как лес, дивана. Она ссутулилась и обхватила себя руками, словно ей было холодно, хотя тлеющие в камине угли давали достаточно тепла.

– Есть ли другие родственники, кому следовало бы сообщить об этом? – спросил он.

Она покачала головой:

– Нет, я единственный ребенок. Мой брат умер несколько лет назад, ему было двенадцать. Мама умерла вскоре после него. У меня есть дядя в Индийской армии [13]13
  Армия, сформированная Ост-Индской компанией.


[Закрыть], но я сама напишу ему через пару дней.

Значит, она все унаследует. Питт, конечно, собирался это проверить, однако его чрезвычайно удивило бы, если бы Этеридж отписал все постороннему человеку.

– Итак, ваш отец вдовствовал уже несколько лет.