Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Все три женщины не двигались. Миссис Айвори стояла, вцепившись в спинку своего кресла с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев, а платье на плечах натянулось так, что стали видны нитки в швах. В саду какая-то птичка перепрыгнула с ветки дерева на подоконник.

Первой шевельнулась Африка Дауэлл, все это время стоявшая у двери. Она сделала движение, как будто хотела подойти к Флоренс и прикоснуться к ней, однако не решилась на это и повернулась к Шарлотте. В ее глазах отражался и страх, и вызов.

– Все, что говорит Флоренс, относится ко многим людям, их гораздо больше, чем вы думаете. Миссис Шеридан недавно вступила в группу суфражисток, а таких групп немало по всей стране. Нас поддерживают знаменитости. Джон Стюарт Милл еще много лет назад написал работу… – Она замолчала, с болью осознавая, что все сказанное ею уже не сотрет воспоминание о той дикой ярости, которая вполне могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийства и, возможно, подвигла.

Шарлотта устремила взгляд на ковер.

– Вы говорите, что многие женщины испытывают то же самое, – начала она, тщательно подбирая слова.

– Да, многие, – подтвердила Африка, хотя в ее голосе не слышалось убежденности.

Шарлотта подняла глаза.

– А почему не все? Почему кто-то из женщин против изменения законодательства, а кто-то к этому равнодушен?

Флоренс ответила без промедления:

– Потому что так проще! Нас с пеленок учат ничего не замечать, быть покорными и полностью зависеть от тех, кто будет нас обеспечивать! Мы говорим мужчинам, что мы слабы телом и умом и поэтому нас надо оберегать от всего непристойного или спорного, что за нами надо ухаживать, что нас нельзя ни в чем винить, потому что мы ни за что не отвечаем! И они относятся к нам именно так. Они делают для нас столько же, сколько мать – для еще не умеющего ходить ребенка: носят нас на руках. А ведь ребенок не научится ходить до тех пор, пока мать не выпустит его из рук! Я не желаю, чтобы меня всю жизнь носили на руках! – Она с такой силой ударила себя кулаком в грудь, что, наверное, как решила Шарлотта, поставила себе синяк. – Я хочу сама решать, куда идти, я не желаю, чтобы меня несли – ни туда, куда мне надо, ни туда, где, как считает кто-то, мне будет лучше. Женщинам долго вдалбливали, что они не умеют ходить, и они в конечном итоге поверили в это; теперь у них не хватает смелости даже попробовать сделать шаг. Некоторые из них слишком ленивы, им проще, чтобы их носили.

Все это было правдой лишь отчасти. Шарлотта знала и другие причины: любовь, благодарность, угрызения совести, потребность в нежности, отказ от ссор или соперничества, глубокая радость от возможности добиться уважения от мужчины и пробудить в нем лучшие качества. Наверное, самой главной причиной была потребность дарить любовь, оберегать юных и слабых, поддерживать мужчину, который по определению должен быть сильнее, но который на поверку оказывается даже слабее и ранимее. Общество ожидает от него многого и отказывает ему в нерешительности, слезах, неудаче. Шарлотта вспомнила Питта, Джорджа, Доминика и даже своего отца, а также других мужчин, которым пришлось пройти через суровое очищение расследованием, слой за слоем содравшее с них любое притворство. Их тщательно скрываемые сущности оказались такими же хрупкими, полными ужаса и неуверенности, сомнений в собственных силах, тщеславия и иллюзий, как у женщин. Отличие было только во внешней оболочке и присущем им ореоле власти.

Она знала, что нет смысла рассказывать об этом Флоренс Айвори. Ее раны слишком глубоки, она твердо уверена в том, что ее дело правое. Шарлотта на мгновение представила, что бы она почувствовала, если бы у нее отняли детей, и поняла, что в такой ситуации она напрочь забыла бы о здравомыслии.

Однако сейчас можно было рассчитывать только на здравый смысл. Посмотрев на Флоренс со спокойствием, которого не было в ее душе, она спросила:

– Где вы были, когда убили мистера Шеридана?

Миссис Айвори аж вздрогнула от изумления. Затем она улыбнулась, правда, невесело, и выражение на ее необычном лице сменилось так же быстро, как рисунок волн на море.

– Я была здесь, одна, – тихо ответила она. – Африка пошла к своей подруге, которая после первых родов чувствует себя неважно. Но с какой стати мне убивать мистера Шеридана? Он мне ничего не сделал – во всяком случае, не больше, чем любой другой мужчина, которые отказывают мне в праве быть полноценной личностью, а не придатком мужчины. Вы знаете, что у вас по закону нет права заключить договор? И что если вас ограбят, то будет нарушено право вашего мужа, а не ваше? Хотя кошелек-то ваш! – Она хрипло рассмеялась. – И преследовать судебным порядком вас нельзя! И вы не несете ответственности по своим долгам. А вот если вы совершите преступление, тогда это будет ваша вина – вашего мужа не вздернут на виселице вместо вас! Но я не убивала мистера Шеридана, и сэра Локвуда Гамильтона тоже, и мистера Этериджа. Хотя сомневаюсь, что вам, мисс Эллисон, удастся это доказать. Вы только теряете время, с вашими благими намерениями.

– Возможно. – Шарлотта встала. Взгляд ее был холоден. – Но это мне решать, терять его или нет.

– Сомневаюсь, – покачала головой Флоренс. – Вскоре вы уясните, что решать либо вашему отцу, либо мужу, если таковой у вас имеется. – Она подняла с пола корзинку с таким видом, будто Шарлотты уже не было в комнате.

Африка, бледная как полотно, проводила ее до двери. Она пыталась что-то сказать, но понимала, что никакими словами делу не поможешь, поэтому молчала, однако скованность движений и напряжение выдавали ее страх. Она любила Флоренс и всем сердцем жалела ее, страдания подруги вызывали у нее праведный гнев, и она страшно боялась, что мучения от разлуки с ребенком побуждают ту ночью тайком выходить из дома с бритвой в руке и убивать, убивать, убивать…

Та же холодящая душу мысль не покидала и Шарлотту, то же самое ей подсказывал внутренний голос, и она не могла делать вид, будто не слышит его. Она посмотрела на девушку с внешностью героинь творений прерафаэлитов, сильную, молодую и напуганную, полную решимости сражаться в битве, в которой та заранее обречена на поражение, взяла ее ледяные руки в свои и крепко пожала. Говорить было не о чем.

В следующее мгновение Шарлотта быстро зашагала по улице туда, где можно было сесть на омнибус и отправиться в долгий путь домой.

Зенобия Ганн восприняла идею о новом визите к леди Мэри Карфакс так же стоически, как перспективу сплавиться по реке Конго в открытом каноэ, только сейчас она не могла рассчитывать, что риск будет вознагражден любованием местными красотами: восхитительным закатом, мангровыми деревьями, чьи корни поднимаются над подсвеченной восходящим солнцем водой, раскрашенными во все цвета радуги птицами, которые порхают на фоне голубого неба. Ее не ждало ничего, кроме презрения, лелеянного тридцать лет, и целого потока колкостей.

Преисполненная дурных предчувствий, ощущая холодок в животе и свое собственное бессилие, Зенобия покорно отправилась выполнять указания Веспасии, понимая, что их с Мэри Карфакс не связывает ничего, кроме старых воспоминаний.

Она допускала, что Флоренс Айвори виновна в убийствах и что Африка, движимая жалостью, могла если не помогать подруге, то хотя бы покрывать ее, и все это вызывало у нее сильнейшие опасения. А вслед за ними ей в голову приходили вполне естественные, но очень страшные вопросы. Закончились ли убийства? Или они продолжатся? Шеридана убили после того, как Этериджу отомстили за его предательство. Знает ли Африка, что это дело рук Флоренс, или сочувствие ослепило ее?

Зенобия сожалела о том, что не подружилась с племянницей, что так редко навещала ее и позволила ей сблизиться с женщиной, которая впала в глубокую депрессию, которая, что вполне вероятно, из-за переживаний утратила душевное равновесие и повредилась в рассудке. Африка – дочь ее младшего брата, продолжала укорять себя Зенобия, и ей, тетке, следовало бы серьезнее относиться к своим обязанностям после смерти брата и невестки. Она же преследовала собственные интересы, и это было проявлением крайнего эгоизма с ее стороны.

Но сейчас поздно предлагать племяннице свою дружбу; единственное, что в ее силах, – это доказать невиновность Флоренс, а для этого, как сказала Шарлотта Питт – до чего же любопытная женщина эта Шарлотта, живет между двумя мирами и при этом чувствует себя своей в обоих, – так вот, как она сказала, нужно доказать, что виновен кто-то другой.

Зенобия наклонилась вперед и постучала в стенку кареты.

– Поторопись! – крикнула она. – Что ты еле тащишься? Чего ты ждешь?

Она подала свою карточку камеристке леди Мэри и смотрела ей в прямую спину, пока девушка пересекала холл, чтобы известить хозяйку о приходе гостьи. Зенобия не собиралась лгать насчет цели своего визита: во-первых, это было не в ее характере, во-вторых, она просто не умела этого делать, а в-третьих, так и не смогла придумать ложь, которая объясняла бы ее визит.

Девушка вернулась и проводила гостью в малую гостиную, где, несмотря на теплую погоду, в камине ярко горел огонь. Мэри Карфакс в величественной позе сидела в кресле с гнутыми ножками. Она скрыла свое удивление, потому что в ней возобладало любопытство, а так как любопытство относилось к низменным эмоциям, которыми она просто не могла обладать, она предпочла скрыть и его.

– Как мило видеть вас снова, причем так скоро, – сказала леди Мэри странным тоном, как будто никак не могла решить, как отнестись к гостье. – Я опасалась, что… – Она осеклась, сообразив, что это ниже ее достоинства – опасаться чего-то. – Я думала, что день будет скучным, – уверенно произнесла она. – Как поживаете? Прошу вас, присаживайтесь. Замечательная погода стоит, вы согласны?

Зенобия не заметила всех этих ухищрений, однако помнила, что должна соблюдать корректность, чего бы ей это ни стоило.

– Восхитительная, – согласилась она, усаживаясь подальше от огня. – Все зацветает, очень потеплело.

В парке уже появились гуляющие, а в ротонде играет немецкий оркестр.

– Все ждут не дождутся лета. – Леди Мэри так и сгорала от желания узнать, зачем это Зенобия, которая терпеть ее не могла, вдруг заявилась к ней, да еще во второй раз за две недели. – Вы собираетесь в Эскот? А в Хенли? Я нахожу скачки утомительными, но присутствие там является обязательным, вам не кажется?

Зенобия проглотила этот язвительный намек и придала своему лицу любезное выражение.

– Уверена, ваши друзья расстроятся, если вы не поедете, но для меня, боюсь, это мероприятие будет неприемлемым. В настоящий момент у одной моей близкой родственницы неприятности, и если ситуация ухудшится, у меня отпадет всякое желание принимать участие в светских мероприятиях.

Руки леди Мэри сжались на причудливых завитушках, украшавших подлокотники кресла.

– Вот как? Сожалею. – Поколебавшись, она решительно произнесла: – Могу ли я предложить свою помощь?

Зенобия вспомнила Питера Холланда и ночь перед его отправкой в Крым. Как бы он посмеялся над этим! Он сразу бы разглядел опасность – и абсурд.

– Вы могли бы рассказать мне все, что знаете о женщинах, стремящихся добиться для себя избирательного права? – Лицо леди Мэри сразу же приняло неодобрительное выражение: брови сдвинулись к переносице, взгляд бледно-голубых глаз стал суровым. – Что они собой представляют? Кто они такие?

– На вопрос, кто они такие, ответить легко, – пренебрежительно хмыкнула леди Мэри. – Это женщины, которым не удалось сделать удачную партию, или у которых мужской склад ума и желание доминировать, вместо того чтобы оставаться домашними, хрупкими, чуткими созданиями – то есть таковыми, какими их сделали Господь и природа. Это женщины, которые не отличаются привлекательностью, которые либо не обладают достоинствами, либо не сумели овладеть искусствами, присущими любой женщине и полезными ей для выполнения своих естественных функций: вынашивать и воспитывать детей, управлять хозяйством, превращать дом в островок спокойствия и благопристойности, где ее муж мог бы спрятаться от мирских пороков. Для меня загадка, почему выбирают иное, – хотя, конечно, можно предположить, что они жаждут отомстить нам, нормальным, с кем они не могут или не хотят соперничать. С сожалением вынуждена признать, что количество таких созданий растет, и они представляют угрозу нашему обществу. – Леди Мэри подняла брови. – Полагаю, вы не имеете с ними ничего общего, даже несмотря на то, что ваши природные инстинкты и образ жизни старой девы подталкивают вас к ним!

Ее глаза злобно блеснули, давние воспоминания снова ожили. Сочувствие Мэри Карфакс было фальшью, она ни о чем не забыла и ничего не простила.

– Господь свидетель, – продолжала она сварливым голосом, – в провинции и так неспокойно. Народ критикует королеву, и, как мне известно, поговаривают о революции и анархии. Угрозы правительству сыплются со всех сторон. – Она тяжело вздохнула. – Достаточно вспомнить о тех отвратительных убийствах на Вестминстерском мосту, чтобы понять, что общество в опасности.

– Вы так думаете? – Зенобия с трудом сдерживала улыбку, хотя внешне изображала величайшее почтение к суждениям леди Мэри.

– Я уверена в этом! – отрезала та. – А как бы вы интерпретировали случившееся?

Зенобия поняла, что настала пора сыграть дурочку.

– А вы не допускаете, что трагедии, о которых вы упомянули, проистекали из личных мотивов – зависть, алчность, страх, вероятно, месть за какое-нибудь оскорбление?

– Месть троим мужчинам, да к тому же депутатам парламента? – Леди Мэри против воли заинтересовалась таким взглядом на события. Она вдохнула, перевела взгляд на фотографии Джеральда Карфакса, потом на снимок Джеймса, стоявший на пианино, и выдохнула: – Один из них был тестем моего сына, знаете ли.

– Да, это такая трагедия для вас, – произнесла Зенобия без всякого сочувствия в голосе. – И, конечно же, для вашего сына. – Она не знала, как продолжить. Ей нужно было побольше выяснить о Джеймсе и его жене, но начни она расспрашивать, леди Мэри выразила бы только собственное мнение, предвзятое и бесполезное для расследования. Однако Зенобия не видела иного способа подступиться к главной теме. – Полагаю, это очень глубоко задело его.

– О да, конечно. Конечно, задело. – Леди Мэри произнесла это неуверенным тоном и тут же ощетинилась.

Зенобия встречала представителей различных классов и слоев: дворян и рабочих, ремесленников, игроков, моряков, авантюристов и дикарей. И пришла к выводу, что у самых разных людей очень много общего. По неуверенному тону хозяйки, по ее внезапному напряжению и по вдруг побледневшим щекам – Мэри никогда не опускалась до румян – она сразу распознала замешательство. Значит, Джеймс Карфакс не скорбит по своему тестю!

Найдя эту лазейку, Зенобия решила подпустить в свой голос сочувствия.

– Для молодых людей траур – это тяжелое испытание, и миссис Карфакс, несомненно, очень сильно переживает.

– Очень, – на этот раз мгновенно согласилась леди Мэри. – Она приняла это близко к сердцу, что, я полагаю, вполне естественно. Но это в немалой степени осложняет жизнь Джеймсу. – Зенобия ничего не сказала, своим молчанием побуждая ее продолжать. – Она сильно зависит от него, – добавила леди Мэри. – И в настоящий момент требует массу внимания к себе.

Зенобия и на этот раз распознала за словами леди Мэри сомнения и не очень приятные воспоминания. Она представила ее такой, какой та была тридцать лет назад: гордой, властной, убежденной, будто ей известно, что нужно другим, и полной решимости – ради их же блага – обеспечить им все это. Наверняка Джеймс Карфакс был первым в очереди на облагодетельствование, и запросы его жены только мешали леди Мэри.

Размышления Зенобии прервало появление горничной, которая объявила о прибытии мистера Джеймса и миссис Карфакс. Они вошли в комнату практически вслед за ней. Зенобия с интересом разглядывала молодых людей, пока их представляли друг другу. Джеймс Карфакс был выше среднего роста, стройный, элегантный, с приятной улыбкой, которая ничего не выражала. Он слаб, подумала Зенобия, он не из тех, с кем она решилась бы плыть по великим рекам Африки, – запаниковал бы в самый ответственный момент.

Хелен Карфакс кардинально отличалась от своего мужа. В ней чувствовалась сила, ее нельзя было назвать красавицей, однако она отличалась миловидностью. Зенобия сразу разглядела в ее поведении признаки стресса: она заламывала руки, теребила носовой платок, поправляла перчатки, вертела кольцо на пальце. О глубоких переживаниях свидетельствовала и ее неестественная бледность, и скованность движений, как будто у нее болели все мышцы. Зенобии сразу стало ясно: молодая женщина испытывает не только горе и боль утраты, но и страх перед грозящей потерей. А ее муж, судя по всему, даже не догадывается ни о чем.

– Как поживаете, мисс Ганн? – Джеймс слегка склонил голову. Он был обаятелен, непосредственен, его улыбка излучала неподдельную искренность. – Надеюсь, мы не помешали вам? Я довольно регулярно навещаю маму, у нас к ней нет срочного дела. Сейчас мы в трауре, поэтому выезжаем редко, и я решил, что нам будет полезно немного развеяться. Прошу вас, не сокращайте свой визит из-за нас.

– Как поживаете, мистер Карфакс? – поприветствовала его Зенобия, разглядывая с нескрываемым интересом. На нем был костюм очень красивого покроя, его дополняли шелковая сорочка и печатка, подобранная с большим вкусом. Сапоги тоже были ручной работы, причем, как она догадалась, из импортной кожи. Кто-то назначил ему очень щедрое содержание, и это была отнюдь не леди Мэри, если только не предположить, что за прошедшие годы ее характер полностью изменился. Зенобия знала, что та тратила деньги скупо, осторожно, проверяя, куда уходит каждый пенс. В этом проявлялась ее власть. – Вы очень великодушны, – сказала она, хотя эта фраза была данью вежливости, а не высокой оценкой его душевных качеств.

Джеймс указал рукой на Хелен.

– Позвольте представить вам мою жену.

– Как поживаете, мисс Ганн? – послушно проговорила Хелен. – Рада познакомиться с вами.

– Я тоже, миссис Карфакс. – Зенобия сдержанно улыбнулась. – Позвольте выразить вам мои глубочайшие соболезнования в связи с вашей утратой. Человек, наделенный душой, не может не сочувствовать вам.

Хелен опешила от таких слов. Вероятно, мыслями она была где-то далеко.

– Спасибо, – пробормотала она. – Это очень любезно с вашей стороны… – Очевидно, она уже забыла, как зовут Зенобию.

Следующие полчаса прошли в легкой, ни к чему не обязывающей беседе. Было совершенно очевидно, что Джеймс очень близок с матерью, во всяком случае, в социальном плане, если не в эмоциональном. Зенобия наблюдала за этой семейкой с возрастающим интересом и периодически поглядывала на Хелен, когда та смотрела на мужа. По самым банальным словам, по обмену любезностями, по паузам между фразами, по вспышкам негодования или боли во взгляде молодой женщины Зенобия догадалась, насколько сильно она страдает от неутоленности желаний.

Зенобия хорошо знала Мэри Карфакс, поэтому ее отношение к сыну совсем не удивляло ее. Мать одновременно баловала и подавляла его, льстила ему, прощала тщеславие и завышенные запросы – и в то же время крепко сжимала в унизанной кольцами руке ключик к замочку на кубышке с деньгами. Это неизбежно вызывало у ее сына тщательно скрываемое за благовоспитанностью негодование, метания между благодарностью и злобой, стремление освободиться от зависимости. Он подспудно понимал, что она считает его замечательным, лучшим и при этом сомневался, что оправдывает столь высокую оценку. Если бы убили Мэри Карфакс, Зенобия сразу поняла бы, где искать убийцу.

Но убит был Этеридж. И сразу на ум приходила мысль о деньгах – огромных, таких, которые помогли бы Джеймсу Карфаксу обрести столь желанную независимость. Но от кого? Только от Мэри – после принятия закона о собственности замужних женщин деньги привязывали его к Хелен.

Но привязали бы? Одного взгляда на бледное лицо Хелен, которая либо не спускала глаз с мужа, либо слепо смотрела в окно, было достаточно, чтобы сказать: она любит мужа сильнее, чем он ее. Она превозносит его, оберегает его. Стоит ему ласково заговорить с ней, как у нее от удовольствия на щеках появляется румянец. Но если его тон становился снисходительным, если он превращал ее в объект обидных и даже жестоких шуток, в ее глазах тут же появлялась боль. Хелен была готова отдать ему все, что он пожелает, чтобы купить его любовь. Зенобия видела это и всем сердцем сочувствовала Хелен, зная, что той суждено вечно страдать от этой муки и искать в муже то, чем он просто не обладает и, следовательно, что не может ей дать. Должно произойти нечто невообразимое, чтобы Джеймс Карфакс нашел в себе силы вскрыть в своей душе источник большой и чистой любви. Мысли о Хелен всколыхнули в Зенобии воспоминания о далеких днях в Африке, окрашенных мучительным сознанием того, что ее возлюбленный никогда не вернется. Да, на своем пути она встречала разных людей, и ей тоже нравились слабые мужчины, но еще тогда сделала вывод, что от утлого суденышка мало пользы, что скудость чувств отражает скудость душевных качеств мужчины – или женщины. Человек, не наделенный отвагой, или честью, или состраданием, отдаст все, что у него есть, но этого будет мало для того, кто обладает большим сердцем.

Однажды Хелен Карфакс все это поймет, осознает, что невозможно получить от Джеймса или от кого-то другого то, чего у этого человека просто нет.

Зенобия вспомнила собственные романтические приключения, ту поспешность, с которой она бросалась в них, ту надежду, за которую цеплялась, и спросила себя: а не заплатила ли Хелен страшную цену за то, чтобы заполучить деньги, на которые можно было купить верность мужа? Представив, что эта молодая женщина убила своего отца, Зенобия похолодела от ужаса.

Затем она снова перевела взгляд на бледное лицо Хелен, которая не спускала глаз со стройной фигуры Джеймса. Нет, подумала мисс Ганн, эта женщина боится не за себя, а за него. Она подозревает, что это он убил – или как минимум причастен к убийствам.

Зенобия медленно встала.

– Уверена, леди Мэри, что вам надо в приватной обстановке обсудить семейные дела. В такой замечательный день я была бы рада непродолжительной прогулке. Миссис Карфакс, окажите мне любезность, составьте мне компанию.

Хелен так удивила ее просьба, что она не сразу сообразила, о чем речь.

– Мы могли бы прогуляться до поворота, – настаивала Зенобия. – Свежий ветер и солнышко пойдут нам на пользу, а ваше общество доставит мне огромное удовольствие. К тому же я смогу опереться на вашу руку.

Последние слова выглядели нелепостью: Хелен видела, что Зенобия вполне крепка и не нуждается в опоре, однако правила приличия не позволяли ей отказать в просьбе, высказанной в такой форме. Она извинилась перед мужем и свекровью, и пять минут спустя они с Зенобией уже шли по залитой солнцем улице.

Мисс Ганн понимала, что подступать к главному вопросу нужно окольными путями, однако решила, даже несмотря на риск нанести оскорбление, заговорить с Хелен напрямую, как с дочерью. И ради этого она собралась смешать искренность эмоций с некоторой долей вымысла.

– Моя дорогая, я всем сердцем сочувствую вам, – начала она, когда они отошли от дома на несколько ярдов. – Я тоже лишилась отца при трагических обстоятельствах. – У нее не было времени, чтобы в подробностях расписывать эту выдумку, она использовала ее как вступление к истории о своих якобы отчаянных попытках завоевать любовь мужчины, который не был способен на такое чувство, и о том, как она в конечном итоге лишилась целостности своей натуры, потратив состояние на то, чего не существовало в природе.

Зенобия говорила медленно, сдабривая свой рассказ описаниями Африки и избегая касаться фактов, связанных со смертью Питера Холланда и Балаклавой. Сначала она выдумала отца, скончавшегося в расцвете лет, потом поклонника – его образ она составила из характеров мужчин, которые сыграли в ее жизни ту или иную роль, однако Питера она сюда не включила.

– Ах, моя дорогая, я так его любила, – вздохнула Зенобия, глядя не на Хелен, а на живую изгородь из шиповника слева. – Он был так красив, так заботлив, его общество доставляло мне несказанное наслаждение.

– И что же случилось? – спросила Хелен из вежливости, а не из интереса – повисшее после фразы молчание требовало от нее реакции.

Зенобия подмешала к разочарованию чуточку поэзии:

– Я дала ему деньги на путешествие, а еще неблагоразумно засыпала подарками.

Вот тут Хелен наконец-то проявила интерес.

– Но ведь это вполне естественно, ведь вы любили его.

– Я хотела, чтобы и он любил меня, – ответила Зенобия, понимая, что ей предстоит нанести рану, возможно тяжелую. – Я даже совершала поступки, которые сейчас, оглядываясь назад, считаю бесчестными. Думаю, я всегда подозревала это, только боялась признаться себе. – Она упорно не смотрела на Хелен. – Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что заплатила высокую цену за то, чего не существует, чего мне никогда не суждено иметь. Это стоило мне тяжелейших душевных страданий.

– За что? – Хелен судорожно сглотнула, но Зенобия так и не повернулась к ней. – Что вы имеете в виду?

– Ту самую иллюзию, которой тешат себя многие женщины, моя дорогая: что все мужчины способны на любовь, которую мы от них ждем. Считается, будто нам достаточно быть верными, великодушными и терпеливыми, чтобы они одарили нас этим высоким чувством. Но дело в том, что не все мужчины способны на такое. Невозможно превратить утлое суденышко в надежный пароход; если вы все же возьметесь за это, то рискуете лишиться спокойствия духа, здоровья и даже самоуважения. Вас ждет разрушение идеалов, на которых строится ваше счастье.

Несколько минут Хелен ничего не говорила. Молчание нарушал ритмичный стук их каблуков, пение птиц на деревьях, успевших одеться в зеленую листву, да стук лошадиных копыт и скрип колес экипажей.

– Спасибо, – наконец произнесла она, пожимая руку Зенобии. – Мне кажется, я поступаю точно так же. Или вы догадывались об этом? Но сейчас я найду в себе силы прекратить это. Я и так многое испортила. Я взваливала вину на женщин, борющихся за то, чтобы быть представленными в парламенте, хотя на самом деле знала, что они не имеют отношения к смерти моего отца. А все потому, что я хотела отвести полицию от своего дома. Это было подло с моей стороны. Слава богу, никто от этого не пострадал – кроме меня, так как у меня не хватило духу.

– Действительно, трудно смотреть правде глаза, но… но мне кажется, время настало… – Зенобия замолчала, не в силах продолжать. К тому же надобность в словах отпала. Она отлично поняла, что имела в виду Хелен. Поэтому лишь накрыла ее руку своей, и они в молчании продолжили свой путь под лучами весеннего солнца.