Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Все эти мысли приходили в голову и Томасу, но сейчас его удивило, что Гарнету Ройсу известно о беспорядках в трущобах и доках Ист-Энда и о не затихающих несколько месяцев слухах о восстании и революции. Он всегда считал, что парламент в большой степени слеп и не видит таких вещей. Да, реформы шли, хотя тяжело и медленно, однако это было не то, чего желали агитаторы, которых имел в виду Ройс. С помощью довольных жизнью людей власть не захватишь.

– Да, сэр, я знаю, что такая возможность существует, – ответил он. – Мы проверим все наши источники сведений. Спасибо за помощь. Сейчас я вернусь в участок и проверю, появились ли какие-нибудь новые данные, прежде чем докладывать мистеру Драммонду.

– Мике Драммонду?

– Да, сэр.

Гарнет кивнул.

– Достойный человек Я буду признателен, если вы будете держать меня в курсе; сделайте это ради леди Гамильтон и меня самого. Все это ужасно.

– Да, сэр. Прошу принять мои соболезнования.

– Очень любезно с вашей стороны. Хаггинс проводит вас до двери.

Это был явный намек на то, что пора уходить. Питт понял, что все его попытки узнать еще что-то сегодня окажутся тщетными. Барклай Гамильтон, бледный и апатичный, полусидел-полулежал на кушетке в странной позе, как будто его притащили и бросили. Джаспер уже успел спуститься вниз и сейчас стоял в холле, поджидая момент, когда можно будет уйти, не нарушая приличий. Он умел прописывать сонные порошки и настои для укрепления нервов, но ему было не под силу облегчить печаль или снять неизбежную боль, которые обязательно проявят себя утром, когда пройдет первый шок.

Питт поблагодарил всех и вышел в холл. Дворецкий, в криво застегнутой куртке и ночной сорочке, заправленной в брюки, облегченно вздохнул и, ограничившись сухим прощанием, выпустил его из дома.

В этот поздний час экипажей на улице уже не было, и Питт пошел пешком. Он повернул налево на Стэнгейт-роуд в сторону Вестминстер-Бридж-роуд, перешел сам мост и вышел на набережную Виктории у статуи царицы Боудикки. Готическая громада здания парламента с высоченной башней Биг-Бена была от него слева. На набережной он нашел кэб и доехал на нем до полицейского участка, который располагался на Боу-стрит недалеко от Стрэнда. Время было без малого три ночи.

Дежурный констебль поднял голову, и в его лице тут же прибавилось серьезности.

– Есть сообщения? – спросил Питт.

– Да, сэр, но ничего полезного. Извозчика не нашли. Уличные девки ничего не рассказывают, кроме Хетти Милнер, – так она ж не может взять свои слова назад. А взяла бы, если б могла. Нашли одного господина; говорит, что шел по мосту примерно за десять минут до того, как Хетти завопила, и тогда на фонаре никто не висел. Хотя вряд ли он смотрел по сторонам. Еще один господин примерно в то же время видел пьяного, так он говорит, но не присматривался к нему. Не знает, был то бедняга Гамильтон или нет. И еще Фред, он продает горячие пироги на ступеньках у реки; тот тоже никого не видал, так как был не на том конце моста.

– Больше ничего?

– Нет, сэр. Мы ищем.

– Тогда я поработаю в своем кабинете пару часов, – устало проговорил Томас. Смысла идти домой не было. – Зайду к мистеру Драммонду.

– Хотите чаю, сэр?

– Да. Я замерз, как цуцик.

– Да, сэр. Не похоже, что скоро потеплеет, сэр.

– Это верно. Принеси мне чай в кабинет, ладно?

– Уже бегу, сэр!

В половине седьмого Питт уже сидел в кэбе, а без четверти семь стоял на тихой улочке в Найтсбридже. Яркое весеннее солнце освещало камни мостовой; прозрачную тишину нарушали только кухарки, приступавшие к приготовлению завтрака, и лакеи, подбирающие со ступенек газеты, чтобы потом разгладить их [1]1
  В аристократических домах того времени было принято разглаживать свежие газеты утюгом, чтобы хозяева не пачкали себе руки типографской краской.


[Закрыть]и положить на стол хозяевам. Каминные решетки к этому часу уже были почищены и подчернены, камины заново затоплены, ковры вычищены и выбиты, чтобы от них хорошо пахло.

Питт поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Он устал, замерз и был голоден, но эта новость не могла ждать.

Удивленный слуга открыл дверь и внимательно оглядел долговязого гостя с взъерошенными волосами, в косо сидящей одежде, с вязаным шарфом, дважды обмотанным вокруг шеи, и с лицом, плохо знакомым с бритвой цирюльника. Зато его тщательно начищенные ботинки из мягкой кожи – подарок свояченицы – были безупречны. А вот пальто выглядело жутковато; карманы оттопыривались из-за лежащих в них многочисленных документов, отчетов и рапортов и всякой мелочи, в том числе мотка бечевки, перочинного ножика, пяти шиллингов и одного шестипенсовика.

– Да, сэр? – с подозрением осведомился мужчина.

– Инспектор Питт с Боу-стрит, – сказал Питт. – Мне нужно как можно скорее увидеть мистера Драммонда. На Вестминстерском мосту был убит депутат парламента.

– Ох. – Новость удивила мужчину, однако недоверия у него не вызвала. Его хозяин был старшим коммандером полиции, так что тревоги и экстренные выезды не были для него в новинку. – Да, сэр. Прошу вас, проходите. Я сообщу мистеру Драммонду, что вы здесь.

Мика Драммонд появился десять минут спустя, выбритый и одетый к завтраку, правда, с некоторой небрежностью, которая была вызвана спешкой. Он был высоким и очень худым, на бледном лице выделялся красивый нос. Форма рта свидетельствовала о живом и утонченном чувстве юмора. Ему было сорок восемь – сорок девять, и его волосы уже начали редеть. Он с сочувствием посмотрел на Питта, не обращая внимания на его расхристанный вид и видя только запавшие от усталости глаза.

– Позавтракайте со мной.

Это был скорее приказ, чем приглашение. Драммонд прошел в маленькую восьмиугольную комнату с паркетным полом и французским окном, открывающимся в сад, на плетистые розы, которые вились по кирпичной стене. В центре комнаты стоял стол, накрытый на одну персону. Переставив несколько бутылочек и баночек, Драммонд расчистил место для еще одного прибора и указал Питту на стул.

– Кобб правильно все понял? – Он сел, и Томас последовал его примеру. – Некий депутат парламента был убит на Вестминстерском мосту?

– Да, сэр. Причем довольно жестоким способом. Бедняге перерезали горло, а потом привязали к фонарному столбу.

Драммонд нахмурился.

– В каком смысле привязали?

– За шею, кашне.

– Как, черт побери, можно привязать человека к фонарному столбу?

– У фонарей на Вестминстерском мосту три рожка, – пояснил Питт. – По форме они напоминают садовые вилы. Рожки расходятся как раз на высоте среднего роста человека. Для того, кто обладает хорошей физической силой, это не составило бы труда.

– Значит, не женщина? – Драммонд сосредоточился на внутреннем зрении, его лицо приобрело напряженное выражение.

Кобб принес блюдо с горячим беконом, яйцами, почками и картошкой и молча установил его на стол. Поставив перед хозяином и его гостем чистые тарелки, он ушел за чаем и тостами. Драммонд наполнил свою тарелку и передал лопаточку Питту. Комната наполнилась восхитительными, аппетитнейшими, изысканными ароматами горячей еды. Томас положил себе на тарелку столько, на сколько решился, чтобы соблюсти приличия, и, прежде чем приступить к завтраку, ответил:

– Нет, если только это не крупная и не очень сильная женщина.

– Кто он? Кто-то из тех, кто связан с секретными материалами?

– Сэр Локвуд Гамильтон, личный парламентский секретарь министра внутренних дел.

Драммонд медленно выдохнул. Он немного поел, прежде чем продолжить разговор.

– Сожалею. Он был славным парнем. Я полагаю, нам пока что неизвестно, политическое это дело или частное или же случайное ограбление, закончившееся убийством?

Питт дожевал кусок почки и бекона.

– Пока нет, но ограбление выглядит маловероятным, – сказал он. – Все осталось на месте: дорогие часы с цепочкой, ключи, шелковый носовой платок, изящные рубашечные пуговицы-запонки с ониксом, даже деньги в карманах. Если кто-то хотел ограбить его, вряд ли он предварительно привязывал бы его к фонарю. А потом сбежал бы, чтобы его не застигли на месте преступления…

– Не привязывал бы, – согласился Драммонд. – Как его убили?

– Перерезали горло. Разрез четкий, сделан, вероятно, бритвой, однако у нас еще нет заключения хирурга.

– Как долго он был мертв до того, как его нашли? Недолго, я полагаю.

– Несколько минут, – подтвердил Питт. – Тело было теплым. Да и не мог он висеть там долго, на него рано или поздно обратили бы внимание.

– Кто его нашел?

– Проститутка по имени Хетти Милнер.

Драммонд улыбнулся, в его глазах на мгновение появился лукавый блеск и тут же угас.

– Как я понимаю, она пыталась подцепить его и обнаружила, что потенциальный клиент – труп.

Питт прикусил губу, чтобы спрятать тень улыбки.

– Да, и в этом заключается положительный момент. Если бы она не была так изумлена, она бы не закричала, а просто пошла бы дальше, и мы узнали бы о его смерти скорее поздно, чем рано.

Драммонд наклонился вперед, его лицо утратило все признаки веселья и стало серьезным, между бровей залегла глубокая складка.

– Что нам известно?

Томас вкратце доложил ему о своих действиях на мосту, о визите на Роял-стрит и наконец о сведениях, полученных по возвращении в участок.

Драммонд откинулся на спинку стула и вытер губы салфеткой.

– Вот беда, – мрачно произнес он. – Мотив может быть практически любым: бизнес, профессиональное соперничество, политическая вражда, анархистский заговор. Это может также быть делом рук случайного сумасшедшего, и в таком случае мы никогда не найдем его! А что вы думаете о личных мотивах: деньги, ревность, месть?

– Вполне возможно, – ответил Питт, вспоминая напряженное лицо вдовы и ее доблестные попытки сохранить присутствие духа, холодную вежливость, отличавшую ее общение с пасынком и, что не исключено, прикрывавшую старые раны. – Хотя для таких мотивов слишком чудовищный способ.

– Верно, попахивает безумством, – согласился Драммонд. – Но, может быть, это ничего не значит. Дай бог, нам удастся быстро все уладить, и при этом не придется лезть в семейную трагедию.

– Очень надеюсь на это, – сказал Питт. Он доел свой завтрак и, отогревшись в теплой комнате, с особой остротой ощутил навалившуюся на него усталость.

Вошел Кобб с газетами и молча подал их Драммонду. Тот открыл первую, зачитал заголовок: «Депутат парламента убит на Вестминстерском мосту», потом открыл другую и тоже прочитал: «Шокирующее убийство: труп на фонарном столбе». Посмотрел на Питта.

– Дружище, идите домой и поспите, – приказал он. – Вернетесь после полудня, а мы тем временем поищем свидетелей. Вы же займетесь деловыми партнерами и коллегами по политической деятельности. – Он кивнул на газеты. – Они не дадут нам много времени.

Глава 2

Шарлотта Питт еще не слышала об убийстве на Вестминстерском мосту, и в настоящий момент ее голова была занята собранием, на котором она присутствовала. Она впервые оказалась на подобном мероприятии. Собравшихся здесь людей не объединяло практически ничего, кроме интереса к проблеме представительства женщин в парламенте. Большинство не решалось идти дальше дикой и прежде немыслимой идеи об участии женщин в выборах, но крохотная группка самых отважных продвинулась далеко вперед и заговорила о том, чтобы женщины стали членами этого внушающего благоговейный страх руководящего органа. Одна женщина даже предложила себя в кандидаты для участия в выборах. Естественно, она провалилась, не получив даже намека на результат, и вышла шутка в дурном вкусе.

Шарлотта сидела в заднем ряду переполненного зала и наблюдала за первым оратором, тучной молодой женщиной с энергичным и грубоватым лицом и красными руками. Едва она встала со своего места и поднялась на сцену, в зале мгновенно установилась тишина.

– Сестры! – Обращение прозвучало довольно странно в этом разношерстном обществе. Сидевшая впереди Шарлотты хорошо одетая дама в зеленых шелках втянула голову в плечи, как бы стремясь отгородиться от общения с теми, с кем ее свела судьба, и показать, что все сказанное отношения к ней не имеет. – Мы собрались здесь по одному и тому же поводу! – продолжала молодая женщина на сцене глубоким грудным голосом. В ее речи звучал сильный северный акцент. – У нас у всех есть что сказать о том, как строится наша жизнь, какие законы принимаются и кто их придумывает! У всех мужчин, кем бы они ни были, есть возможность выбрать своего депутата парламента, и если депутат хочет избираться, он должен отвечать чаяниям своих избирателей. Половине избирателей, сестры, всего лишь половине, той самой, которая – мужчины!

Она говорила еще примерно десять минут, и Шарлотта слушала ее вполуха. Она уже и раньше слышала все эти аргументы, и для нее они уже стали неопровержимыми. Сюда же она пришла ради того, чтобы увидеть, многие ли придерживаются тех же взглядов и каково количество женщин, посещающих эти собрания не из любопытства, а из убежденности. Тайком оглядывая их, Шарлотта видела и практичную одежду в коричневых и приглушенных тонах, и фасоны пальто и юбок, не отличавшиеся изяществом, скроенные так, чтобы пережить многие смены веяний моды. У некоторых на плечи были наброшены шали, но для тепла, а не для украшения. Все это были жены клерков и лавочников, обычные женщины, которые прилагали все силы к тому, чтобы свести концы с концами.

Однако среди собравшихся присутствовали и те, кто был одет с претензией на элегантность, и они выделялись в толпе. Среди них были и утонченные молодые девушки в дорогих платьях, и почтенные матроны с пышной грудью, в бусах, мехах и шляпах с перьями.

Однако Шарлотту больше всего интересовали их лица, выражения, мелькавшие на них, когда ораторы говорили об идеях, которые все общество считало революционными, противоестественными и либо нелепыми, либо опасными, в зависимости от того, какие реальные перемены они могли принести.

В одних она видела интерес и даже проблески убежденности. В других – замешательство: идеи были слишком масштабными, чтобы их можно было принять; они требовали слишком кардинальной ломки того, что было воспитано матерью и бабушкой, образа жизни не всегда комфортного, зато хорошо знакомого своими тяготами. На некоторых лицах явственно отражалось недоверие, насмешка и даже страх перемен.

Внимание Шарлотты привлекло одно лицо, круглое и в то же время довольно утонченное, с изящными скулами, умное, пытливое, очень женственное, с сильным, упрямым подбородком. Именно выражение его и заинтересовало Шарлотту: смесь удивления и сомнения, как будто мысли входили в сознание женщины и мгновенно поднимали там множество важнейших вопросов. Ее взгляд был устремлен на выступающую, она словно боялась пропустить хоть слово. Казалось, женщина не замечает своих соседок; и правда, когда одна из них толкнула ее, и перо от кричащей шляпы задело ее по щеке, она лишь моргнула и даже не повернула голову, чтобы взглянуть на нее.

Когда на сцену поднялась третья выступающая, худая, чрезвычайно серьезная женщина неопределенного возраста, за дело взялись перебивальщики. Их интонации были вполне доброжелательными, а вот вопросы – острыми.

– Говоришь, женщины понимают в бизнесе не хуже мужиков? Ну, это делает честь твоему мужику!

– Если он у нее есть!

Зал разразился хохотом, отчасти язвительным, отчасти сочувственным: одинокая женщина в глазах большинства выглядела как печальный объект насмешек, как существо, не выполнившее свое главное предназначение.

Выступающая вздрогнула – правда, едва-едва заметно; Шарлотта допускала, что ей это просто привиделось. Женщина наверняка привыкла к подобного рода колкостям и ожидала их.

– А у тебя есть? – слегка покраснев, отпарировала она. – А дети, а?

– Естественно, есть! Десять!

Снова раздался хохот.

– У тебя и камеристка есть, и кухарка, и другие слуги? – спросила женщина на сцене.

– Естественно, нет! А кто я, по-твоему? Приходит одна девчонка убираться…

– Значит, ты сама ведешь дом?

Наступила тишина, и Шарлотта перевела взгляд на женщину с примечательным лицом. Та уже поняла, куда клонит ораторша, и одобрительно улыбнулась.

– Естественно, сама!

– Счета, расходы, покупка одежды, топливо, поведение твоих десятерых детишек? Похоже, ты хорошо разбираешься в бизнесе – и в людях. Думаю, ты отлично разбираешься еще и в характерах. Ты знаешь, когда тебе врут, когда пытаются обсчитать тебя или всучить тебе дрянной товар, верно?

– Ну да… – медленно произнесла женщина. Она еще не была готова уступить, тем более у всех на глазах. – Только это не значит, что я могу управлять страной!

– А твой муж? Он может управлять страной? Он хотя бы домом управлять может?

– Это не то же самое!

– У него есть право голоса?

– Есть, но…

– Разве твои суждения хуже, чем его?

– Милостивая госпожа! – вдруг прозвучал чей-то голос, громкий и с презрительными нотками, и все головы повернулись к даме в темно-фиолетовой шляпке. – Пусть вы достигли мастерства в покупке достаточного количества картошки, чтобы накормить семью, и еженедельно следите за ценами. Не сомневаюсь, что вы в этом преуспели. Но едва ли по значимости это может сравниться с избранием премьер-министра! Уровень-то другой.

В зале захихикали, кто-то одобрительно крикнул: «Точно, точно».

– Наше место – дома, – продолжала женщина в фиолетовой шляпке, усиливая напор на аудиторию. – Домашние обязанности – это наш естественный дар, и мы, будучи матерями, знаем, как воспитывать наших детей, – эти инстинкты пробуждаются в нас, когда в нашем чреве зарождается малыш. Такой порядок установил Господь. Наши суждения по крупным финансовым вопросам, по международным делам, по государственным проблемам бесполезны. Ни природа, ни Бог не создали нас для решения всех этих вещей, и если мы пойдем против природы и Господа, мы лишим себя и своих дочерей свойственной нам роли, а также уважения и защиты со стороны мужчин!

Зал одобрительно загудел, тут и там раздались робкие аплодисменты.

Женщину на сцене возмутило, что разговор ушел в сторону от главной темы. Ее впалые щеки покрылись красными пятнами.

– Я не предлагаю тебе становиться государственным министром! – резко произнесла она. – Я просто хочу, чтобы у тебя было столько же прав решать, кто будет представлять тебя в парламенте страны, сколько у твоего дворецкого или торговца курятиной! И чтобы твоя оценка характера учитывалась в той же мере, что и их!

– Ах, ну что за наглость! Лезет не в свое дело! – Женщина в фиолетовом негодовала: ее лицо покраснело, на щеках заиграли желваки. Она лихорадочно искала оскорбительные слова, чтобы сразить наповал свою оппонентшу.

– Вы абсолютно правы! – неожиданно нарушила молчание женщина, которая изначально привлекла внимание Шарлотты. У нее оказался очень приятный, с хрипотцой, голос, а речь и манера держаться свидетельствовали о неплохом воспитании. – Женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин, а иногда даже лучше. Этого достаточно, чтобы составить мнение о том, кто должен представлять нас в парламенте!

Все обернулись к ней, и она, засмущавшись, зарделась, однако это не помешало ей продолжить:

– Мы связаны законами. Я думаю, будет правильно, если мы выразим свое мнение насчет того, какими они должны быть. Я…

– Вы ошибаетесь, мадам! – перебило ее грудное контральто, принадлежащее очень крупной женщине с гагатовыми бусами на пышной груди и изящной траурной брошью на отвороте. – Закон, созданный теми самыми мужчинами, которых вы презираете, – это наша надежнейшая защита! Вы, будучи женщиной, находитесь на попечительстве у мужа, а если вы не замужем, то у отца; эти люди обеспечивают вам все необходимое в духовном и бытовом плане; они используют свои знания и мудрость, чтобы сделать вашу жизнь лучше, не требуя при этом никаких усилий с вашей стороны; они обеспечивают ваше благосостояние. Если вы нарушите общественные нормы или влезете в долги, отвечать перед судьями или кредиторами будут они, а не вы. Вот поэтому им и следует создавать закон или выбирать того, кто будет этим заниматься.

– Полнейшая чушь! – громко произнесла Шарлотта. Она уже больше не могла сдерживаться. – Если мой муж влезет в долги, я буду голодать вместе с ним; если я совершу преступление, общественность, возможно, и осудит его, но в тюрьму-то пойду я, а не он! А если я убью кого-то, то повесят именно меня!

По залу пронесся всеобщий вздох, столь грубый пример вызвал ропот удивления.

– Я согласна с мисс Вузерспун – женщины умеют оценивать характер не хуже мужчин. Разве есть в нашей жизни нечто более важное, чем правильно оценить, за кого выходишь замуж? А на чем основывается мужчина, когда делает свой выбор?

– На красивой мордашке! – уныло ответил кто-то.

Еще кто-то дал менее приличный ответ, и все расхохотались.

– На красоте, шарме, обаянии, – продолжила Шарлотта, отвечая на собственный вопрос, и тем самым не дала разговору уйти в сторону. – Часто на ее льстивых словах, на цвете ее глаз или на ее манере смеяться. Женщина же выбирает человека, который сможет прокормить ее и ее детей.

И тут же она вспомнила о своей двуличности. Ведь Шарлотта выбрала Питта исключительно потому, что он заинтриговал ее, очаровал, напугал своей прямотой, развеселил, распалил ее неприятие несправедливости, а еще потому, что она любила его и доверяла ему. Тот факт, что в социальном и финансовом плане он был и, по всей видимости, останется полнейшим неудачником, не волновал Шарлотту ни в малейшей степени. Однако она точно знала, что большинство женщин подходят к подобным вопросам разумнее.

Шарлотта продолжала гнуть свою линию, несмотря на все эти факторы, а также недавнюю влюбленность в своего зятя Доминика. От стыда она покраснела, однако посторонний мог бы объяснить этот румянец жаром дискуссии, горячим желанием донести свою мысль до слушателей. Ведь принцип-то был правильным.

– Мужчины могут пускаться во всякие авантюры, а потом бравировать результатом, каким бы тот ни был, но большинство женщин оценивают последствия, сознавая, что их дети должны быть накормлены и одеты, что у них должен быть надежный дом, причем не на сегодня или завтра, а на год и десять лет вперед! Женщины менее безрассудны. – После этих слов Шарлотта подумала о своих знакомых, о женщинах мудрых и отважных, правда, при этом она отмахнулась от собственных идиотских поступков, от рискованных предприятий, в которые ввязывалась вместе с Эмили. – Когда все поздравления и высокопарные заявления позади, кто ухаживает за больными, хоронит мертвых и начинает жить сначала? Женщины! С нашим мнением нужно считаться, должна учитываться наша оценка честности и значимости того мужчины, который будет нас представлять!

– Вы правы! – закричала со сцены мисс Вузерспун. – Вы абсолютно правы! И если бы депутаты парламента, желающие, чтобы их избрали, отчитывались не только перед мужчинами, но и перед женщинами, в мире не было бы столько несправедливости, как сейчас!

– Какая несправедливость? – последовал вопрос из зала. – Что нужно добропорядочной женщине такого, чего у нее нет?

– Ни одна нормальная женщина не захочет выставлять себя на посмешище, – громко сказала дама в темно-фиолетовой шляпке, при этом в ее голосе явственно прозвучало негодование, – показывая себя людям, чтобы те приняли решение, голосовать за нее или нет, упрашивая их выслушать ее, избрать ее, присоединиться к ее мнению или поверить ее оценкам в делах, в которых она ничего не понимает! Мисс Тейлор – самое настоящее пугало, она не может быть нашим другом, потому что она наш злейший враг. Даже доктор Панкхерст [2]2
  Английский барристер, поддерживал движение за права женщин.


[Закрыть]не согласился бы появиться с ней на людях! Надо же, выдвигаться в парламент! Еще чуть-чуть, и мы превратимся в старых греховодниц, как та несчастная Айвори, которая отказалась даже от видимости благопристойности и скромности, а ведь именно это является главным для женщины и ценится обществом, да что там обществом – цивилизацией!

Ответом были редкие одобрительные возгласы, громкий возмущенный ропот и возражения. Кто-то потребовал, чтобы предатели идеи покинули собрание и вернулись в детские или туда, где они обычно обитают.

Тучная женщина в бомбазине подняла свой зонтик и, к несчастью, зацепилась металлическим наконечником за юбку пожилой горничной. Та икнула и заверещала. Решив, что на нее нападают в отместку за оскорбление дамы в фиолетовой шляпке, она замахнулась своей сумкой и обрушила ее на голову женщины в бомбазине. Началась свалка, которая не имела никакого отношения к осуществлению привилегий или к ответственности и тем более к парламенту.

Не желая участвовать в потасовке, Шарлотта поспешила удалиться. Она уже вышла из зала через задний выход, когда увидела ту самую женщину, чье лицо так ее заинтересовало. Внимание женщины было приковано к кэбу, подъехавшему к тротуару. Она стояла спиной к Шарлотте, не замечая ее, и горячо спорила с элегантным мужчиной, чьи светлые волосы на солнце казались почти белыми. Было совершенно очевидно, что он чем-то раздражен.

– Моя дорогая Партенопа, это абсолютно недостойно и, если честно, даже нелепо. Ты ставишь меня в неловкое положение, вынуждая появиться в таком месте, и я очень огорчен, что ты этого не понимаешь.

Шарлотта не видела лица женщины, но вот ее голос звучал глухо от смущения и обуревавших ее эмоций.

– Мне очень хочется, Катберт, сказать в свое оправдание совершенно очевидную вещь, что никто здесь меня не знает. Однако в этом нет надобности.

– Абсолютно верно! Риск…

Однако она перебила его:

– Я не говорю о риске! Что такого, если узнают, что я ратую за то, чтобы женщины были представлены в парламенте?

– Женщины и так представлены! – Мужчина уже сердился, его глаза то и дело гневно вспыхивали. – Вы превосходно представлены нынешними депутатами! Боже мой, мы же издаем законы не ради себя самих! От кого ты наслушалась всей этой чуши? Опять виделась с этой мерзкой Айвори? Я же только сегодня заявил тебе, что не желаю, чтобы ты общалась с ней! Почему ты считаешь возможным ослушаться меня? Она – мужик в юбке, жалкое, неуравновешенное создание, воплощающее в себе все самое худшее, что может быть присуще женщине.

– Нет, я с ней не виделась! – Партенопа говорила тихо, но в ее голосе отчетливо слышался гнев. – Я сказала тебе, что не буду с ней встречаться, и не встречалась! Но я все равно не перестану слушать то, что говорят люди, которые утверждают, что однажды женщины обретут право голоса.

– Тогда слушай дома, читай статьи, если так хочется. Только этому никогда не бывать. В этом нет надобности, подобное противоречит устоям. Сейчас интересам женщин уделяется огромное значение, и все женщины, обладающие хотя каплей здравого смысла, это понимают!

– Все ясно! – Ее голос зазвучал жестче, в нем отчетливо слышались саркастические нотки. – Значит, у меня нет здравого смысла! Моих мозгов хватает только на то, чтобы управлять восьмью слугами, вести счета, поддерживать дисциплину и порядок, общаться с приятельницами, воспитывать, учить и кормить своих детей, развлекать наших деловых и парламентских друзей, подавать им вкусные блюда, быть с ними очаровательной хозяйкой, следить за тем, чтобы никто не обижался, не смущался, не чувствовал себя обделенным, не оказался за столом с неподходящим соседом, поддерживать светскую беседу, быть остроумной, но шутить так, чтобы никого не оскорбить, и никогда-никогда не быть скучной! И, выполняя все эти обязанности, всегда выглядеть красивой! Уверена, все это не дает мне достаточно знаний, чтобы решать, кто из двух или трех кандидатов должен представлять меня в парламенте!

Лицо светловолосого мужчины было напряженным, его голубые глаза недобро блестели.

– Партенопа! Ты ведешь себя глупо! – прошипел он. – Я запрещаю тебе стоять здесь и спорить со мной у всех на виду! Мы едем домой, туда, где тебе и следовало бы проводить свое время!

– Конечно. – Она не кричала, но ее тело окаменело от негодования. – И советую тебе запереть дверь, когда ты загонишь меня туда.

Мужчина взял ее за руки, но она ни на йоту не смягчилась.

– Партенопа, у меня нет желания ограничивать тебя в удовольствиях или быть с тобой суровым. Боже, да ты сама это знаешь! И ты отлично – нет, превосходно – ведешь дом. Я всегда это говорил, и я безмерно благодарен тебе за это. Ты идеальная жена во всех отношениях… – Он видел, что продолжает терять почву под ногами: ей не нужна была ни лесть, ни даже признание ее достоинств. – Проклятье, мадам, это же не то же самое, что подобрать горничную! В этом вам нет равных. Но избрание депутата парламента – это совершенно другое дело!

– Вот как? – Она вопросительно изогнула брови. – И в чем же разница? Разве тебе не хочется, чтобы твой депутат в парламенте был честным, высоконравственным, осторожным в обращении с конфиденциальными сведениями, верным своему делу и знающим специалистом в своей области?

– Я не хочу, чтобы он вытирал пыль с мебели или чистил картошку!

– Ах, Катберт…

Женщина поняла, что победила в этом споре, и не стала продолжать тему. Он не изменил своего мнения и вряд ли изменит. Сейчас главная его забота состояла в том, чтобы заставить ее сесть в кэб и поскорее убраться отсюда, пока не появился кто-то, кто может узнать кого-нибудь из них. Партенопа с видимой неохотой сдалась и позволила ему подсадить ее.

Когда она поднималась по ступенькам, Шарлотта успела разглядеть ее лицо – выразительное, упрямое – и отражавшееся на нем замешательство: она не могла ни отмахнуться от новых идей, ни отказаться от старых принципов. Партенопа смотрела на своего мужа с нерешительностью и тревогой.

Он забрался в кэб вслед за ней, сел рядом и закрыл дверцу, а Шарлотта зашагала по дорожке, делая вид, будто только что вышла из зала.