Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Однако повышение означает, что Томасу придется сидеть за столом, а не трудиться на «земле». Он будет давать указания другим людям, куда идти и кого опрашивать; теперь другие будут взвешивать ценность ответов, наблюдать за лицами. И кто-то другой возьмет на себя страшную обязанность сообщать печальную весть родственникам, осматривать трупы, производить арест. Он же будет только направлять, принимать решения, давать советы, руководить расследованиями. Ему это не понравится, а со временем он возненавидит свою работу за ее оторванность от реальности, от всего того, с чем сталкивается полицейский, работая на «земле». Факты будут собирать его подчиненные, и ему больше не придется общаться с людьми во плоти и крови и видеть их души.

Тут Питт вспомнил о нераспечатанном письме Эмили, которое Шарлотта положила в карман передника в ожидании того момента, когда он уйдет из дома. Жена не хотела, чтобы он видел ее лицо, когда она будет читать о Венеции и Риме, о красоте и романтике тех мест, которые довелось посетить Эмили.

Он согласится на повышение, естественно, согласится. Он обязан согласиться.

Но сначала нужно поймать Вестминстерского головореза, как его прозвали газетчики.

Действительно ли им может оказаться Джеймс Карфакс? Питту трудно было представить, что у этого красивого, обаятельного и довольно поверхностного человека хватит жестокости убить троих, одного за другим, просто ради того, чтобы добраться до наследства жены.

А как же Хелен? Достаточно ли сильны ее любовь к мужу и желание удержать его, чтобы она решилась на подобные преступления, сначала ради него, а потом чтобы защитить саму себя? Или его?

Питт целый день потратил на изучение финансовых вопросов. Сначала он нашел запись о продаже картины Хелен Карфакс, затем проверил, не продавала ли она еще что-то, и выяснил, что продавала: наброски, безделушки, одну или две резные работы. Все это она сбыла до картины, отсутствие которой он заметил. Чтобы понять, на что пошли эти деньги, надо было изучить личные счета Хелен, но вряд ли это что-то дало бы, потому что она наверняка покупала платья и духи, пытаясь сделать себя более привлекательной для гулящего мужа, или украшения, или медицинские препараты, или подарки для Джеймса или кого-то еще. Или, возможно, она играла – ведь женщинам тоже не чужды азартные игры.

Питт вернулся домой чуть позже шести, уставший и удрученный. В уныние его вгоняла не только сложность расследуемого дела, но и мысли о повышении, о грядущей необходимости руководить людьми вместо того, чтобы выполнять работу самому. Однако он знал, что Шарлотта не должна догадаться о его чувствах. Если она поймет, насколько сильно ему претит новая должность, для нее померкнет радость от всего того, что может дать эта должность. Он должен тщательно скрывать от нее свои эмоции.

Шарлотта была на кухне, уже накормив полдником детей и теперь готовя чай для мужа. В помещении было тепло, желтый свет от газовых ламп наполнял его уютом. Деревянный стол был тщательно вычищен; в воздухе витали ароматы мыла, выпеченного хлеба и чего-то еще – Томас так и не определил, чего именно.

Он без слов подошел к жене, обнял ее, прижал и поцеловал, не обращая внимания на мокрые руки и испачканный мукой фартук. Преодолев удивление, Шарлотта с жаром откликнулась на его ласку.

Питт решил выложить новость сразу, чтобы у него не было времени передумать или пожалеть.

– Меня повысят! Драммонд сказал, как только раскроем дело. Это означает больше денег и влияния и более высокую должность.

Шарлотта еще крепче стиснула его в объятиях и спрятала лицо у него на груди.

– Томас, это же замечательно! Ты это заслужил, ты уже давно это заслужил! Ты и дальше будешь работать над делами?

– Нет.

– Значит, ты будешь в большей безопасности!

У него все получилось: он сказал ей, не вызвав у нее ни малейших подозрений. Жена обрадовалась и испытала гордость за него. Питт вдруг почувствовал себя чудовищно одиноким. Шарлотта даже не поняла, чего это будет ему стоить; она не догадывается, что он предпочел бы работать на «земле», с людьми, вплотную соприкасаться с изнанкой жизни, а через это – с действительностью. Потому что только так можно понять другого человека.

Но все это глупости. Не будет же он делиться с ней своими мыслями, рассказывать о своих опасениях! Пусть порадуется всласть. Томас отстранился от жены и улыбнулся.

Шарлотта вгляделась в его лицо, и ликующее выражение в ее глазах сменилось вопросительным.

– В чем дело? Что не так?

– Расследование, – ответил Питт. – Чем больше я занимаюсь им, тем дальше оно ускользает от меня.

– Расскажи мне поподробнее. Расскажи мне о последней жертве, – попросила Шарлотта. – А я пока покормлю тебя. Грейси наверху с детьми. Ты все растолкуешь мне, пока будешь есть.

Ни на минуту не усомнившись в его согласии, она сняла крышку со сковородки и помешала то, от чего по кухне поплыл восхитительный запах. Затем взяла подогретые в духовке тарелки и разложила на них жаркое из баранины, добавила к нему толстые стебли лука-порея, ломтики картошки и белую репу и для остроты и запаха посыпала все это сушеным розмарином.

Питт рассказал ей обо всем, о чем умалчивал раньше. Он перескакивал с одного на другое, движимый скорее эмоциями, чем логикой. К тому же с момента их последнего разговора ему не удалось узнать практически ничего нового, а сведения о Катберте Шеридане отличались скудостью.

Когда он закончил, Шарлотта некоторое время сидела молча, глядя в пустую тарелку. Наконец она подняла голову, и Томас обнаружил, что ее щеки заливает яркий румянец, а лицо выражает все то, что он видел уже не раз: робость, смущение и одновременно вызов.

– Ну? – тихо спросил он. – И как ты с этим связана? Через кого? Эмили, насколько мне известно, в Италии, да?

– О да! – с явным облегчением воскликнула Шарлотта. – Да, она во Флоренции. Во всяком случае, письмо, которое доставили сегодня утром, пришло оттуда. Хотя сейчас она уже может быть где угодно.

– Тогда кто?

– Тетушка Веспасия… пригласила меня.

У Питта брови поползли на лоб.

– Расследовать дело Вестминстерского головореза? – уточнил он, с трудом веря, что такое возможно.

– Ну да, в некотором смысле…

– Поясни, пожалуйста, Шарлотта.

– Видишь ли, Африка Дауэлл – племянница близкой подруги тети Веспасии, мисс Зенобии Ганн. И они считают, что полиция подозревает ее – между прочим, вполне обоснованно, как выясняется. Но я не сказала им, что дело расследуешь ты!

Питт внимательно смотрел на нее, но Шарлотта выдержала его взгляд не моргнув. Она умела хранить секреты – иногда – и вести себя уклончиво, хотя это давалось ей не без труда, однако она совсем не умела лгать ему, и оба это знали.

– И что же вы выяснили? – наконец спросил Томас.

Шарлотта прикусила губу.

– Ничего, сожалею.

– Совсем ничего?

– Ну, я подружилась с Аметист Гамильтон…

– Как, ради всего святого, тебе это удалось? Тетя Веспасия с ней знакома?

– Нет, я просто солгала. – Шарлотта смущенно опустила глаза, потом решительно подняла на него взгляд. – Она и пасынок настолько сильно ненавидят друг друга, что даже не могут нормально общаться, но я не увидела ничего, что могло бы привести к убийству. Она пробыла замужем много лет, ничего нового не случилось… – Шарлотта замолчала.

– И? – Питт не стал ждать, когда она продолжит.

– Она наследует большие деньги, но едва ли это может быть причиной, особенно для того… – Шарлотта опять замолчала.

– Для чего?

– Я хотела сказать, для того, чтобы убивать еще и Этериджа и Шеридана. Но это не само собой разумеется, правда?

– Правда, – согласился Томас. – Двоих последних могли убить, чтобы скрыть главное преступление, или их мог убить подражатель. Я не знаю.

Шарлотта ласково накрыла его руку своей.

– Узнаешь, – уверенно проговорила она, однако Питт не понимал, на чем зиждется ее уверенность: на логике или на эмоциях. – Мы узнаем, – добавила она с таким видом, будто эта мысль только что пришла ей в голову.

Глава 9

На следующее утро Шарлотта на омнибусе поехала к тетушке Веспасии. Стоял ясный весенний день, прозрачный воздух был пронизан теплыми лучами солнца. Такой день хорош для поездки за город, чтобы можно было понаблюдать, как раскрываются первые листочки, и послушать пение птиц. Вот было бы здорово, если бы им с Томасом удалось хоть один раз за лето уехать из города на выходные! А еще лучше – на целую неделю!

Затем размышления Шарлотты плавно перешли к покупкам, которые она сможет сделать на новое жалованье мужа. Начнет она со шляпки, той, с широкими полями, розовой лентой по тулье и махровой розой в натуральную величину. Ей она так идет! Ее надо носить под определенным углом, сдвинув слегка к правой брови и приподняв слева.

Еще она купит два или три муслиновых платья для Джемаймы, и ей больше не придется обходиться одним для воскресных выходов в свет. Какое больше подойдет дочурке: бледно-голубое или светло-зеленое? Естественно, Шарлотте скажут, что голубой и зеленый носить вместе нельзя, но лично ей это сочетание нравится, оно напоминает зеленые листья на фоне неба.

Шарлотта так глубоко погрузилась в приятные мечты, что едва не проехала свою остановку. К счастью, она вовремя опомнилась, а то пришлось бы возвращаться на довольно большое расстояние. Люди ранга тетушки Веспасии живут вдали от маршрутов общественного транспорта.

Шарлотта буквально вылетела из омнибуса на тротуар и едва не упала. Проигнорировав критические замечания двух дородных дам в черном, она быстрым шагом поспешила к городскому дому Веспасии.

Горничная сразу проводила Шарлотту в утреннюю гостиную, где уже сидела леди Камминг-Гульд. В руке она держала перо, а перед ней лежало несколько листов писчей бумаги.

– Ты что-нибудь выяснила? – с надеждой спросила Веспасия, откладывая перо. Ее нетерпение было настолько велико, что она даже отказалась от формальностей и не поприветствовала гостью.

– Все плохо, чего мы и боялись. – Шарлотта села. – Я не рассказала вам, что дело ведет Томас. Я боялась, что Зенобия решит, что я не смогу оставаться непредвзятой. А еще я подумала, что это может поставить вас в неловкое положение. Как бы то ни было, именно Томас ездил к миссис Айвори, и он действительно считает, что она причастна к убийствам. Полиция бросила все силы на поиски анархистов, революционеров, фений и всех, кто может иметь отношение к политике, но тоже ничего не нашла. Единственный обнадеживающий момент – если такое трагическое событие можно назвать обнадеживающим – состоит в том, что у миссис Айвори не было разумных причин убивать Катберта Шеридана.

– Этот момент меня не интересует, – мрачно сказала Веспасия.

– А Томаса повысят, как только дело раскроют.

– Вот как? – На мгновение лицо пожилой леди осветила радость. – Но не раньше… Сообщи мне, когда состоится официальное повышение, и я пошлю ему письмо с поздравлениями. А пока к делу. Чем мы можем помочь Зенобии?

Шарлотта обратила внимание на то, что тетушка сказала «Зенобии», а не «Флоренс Айвори». Перехватив ее взгляд, она поняла, что сказано это было намеренно.

– Думаю, настала пора порассуждать трезво, – как можно мягче проговорила Шарлотта. – Томас утверждает, что они сделали все возможное, чтобы выяснить, не причастны ли к убийствам какие-нибудь политические или революционные группировки, и пришли к выводу, что на них ничего нет. И правда, трудно представить, чтобы эти три убийства могли послужить на пользу какой-нибудь политической цели. Ведь после них не последовало никаких требований. Конечно, остаются анархисты, но эта мысль кажется мне безумной. Кому какой прок от убийств?

Веспасия нетерпеливо взмахнула рукой.

– Моя дорогая девочка, если ты думаешь, что все политические цели обязаны своим существованием или претворением в жизнь чистейшему здравомыслию, значит, ты еще наивнее, чем я предполагала!

Шарлотта почувствовала, как запылали ее щеки. Возможно, она наивна. Она не вращается в правительственных кругах, куда Веспасии всегда открыт вход; она не знает, о чем мечтают те, кто обладает властью или стремится к ней. Она действительно всегда считала, что они наделены здравым смыслом, хотя для подобных умозаключений у нее никогда не было веских оснований.

– Иногда те, кто не умеет создавать, начинают разрушать, и это тоже дает им определенную власть, которой они наслаждаются, – продолжала Веспасия. – Правда, это все, что у них есть. Ведь что такое жестокость? Вспомни о тех преступлениях, которые ты помогала расследовать. Оглянись вокруг – и увидишь, что один человек постоянно стремится доминировать над другим. Торговка рыбой или прачка сказала бы таким людям, что это не даст им восхищения окружающих, или любви, или спокойствия, о котором они мечтают. Но каждый слышит только то, что хочет.

– Но анархисты заявляют о себе довольно громко! Томас говорил, что полиции известно большинство из них, и никто, как получается, не причастен к убийствам на Вестминстерском мосту. Ведь анонимные действия не дают политической власти. Если кто-то хочет воспользоваться плодами своей деятельности, он должен заявить о ней!

– Тут я с тобой не спорю, – сказала Веспасия. Ей очень не хотелось отказываться от идеи, что преступления совершил некий неизвестный убийца, потому что в этом случае ситуация выглядела менее уродливо, чем если бы это было делом рук друга или родственника жертвы, который задумал убить троих человек, чтобы запутать следствие. – Что связывает этих троих? Есть ли что-то, чего мы не заметили?

– Все они депутаты парламента, – ответила Шарлотта. – Больше ничего Томасу разузнать не удалось. Они не связаны бизнесом, они не родственники, они не претендовали на один и тот же пост. Более того, они принадлежат к разным партиям: двое либералы, один тори. Их не объединяют общие взгляды на политические или социальные проблемы, у них разное мнение по ирландскому гомрулю, по реформе уголовного права, по промышленным реформам и по реформам законодательства помощи неимущим. Их объединяет только одно: все они категорически против распространения избирательного права на женщин.

– Такого мнения придерживается большинство. – Лицо Веспасии было бледно, но внешне она выглядела спокойной. – Любому, кто решил бы убивать депутатов парламента за такие взгляды, пришлось бы прикончить каждого десятого.

– Если это личный мотив, тогда нам надо серьезно подумать над тем, у кого он мог быть, – сказала Шарлотта. – И расследовать тем способом, который недоступен Томасу. Я уже познакомилась с леди Гамильтон. Хотя мне трудно поверить, что убила она, я все же допускаю, что тут есть некая связь. – Она грустно вздохнула. – Иногда правда бывает такова, что в нее трудно поверить. Располагающие к себе люди могут испытывать страдания, о которых ты и не догадываешься, мучиться различными страхами, а потом вдруг наступает момент, когда здравый смысл перестает сдерживать их, и они переходят к насилию. А иногда бывает, что их продолжают мучить старые раны, и тогда ими завладевает жажда мести, которая пересиливает все – любовь, чувство самосохранения и даже благоразумие.

Веспасия ничего на это не сказала – возможно, она думала о тех же людях или об одном из них, о том, чья судьба была ей не безразлична.

– А еще есть молодой Барклай Гамильтон, – продолжала Шарлотта. – Судя по всему, второй брак отца вызвал в его душе сильные эмоции, но я не знаю, что могло бы подвигнуть его на убийство.

– Я тоже, – устало проговорила Веспасия. – Что насчет Этериджа? Там идет речь о больших деньгах.

– Джеймс Карфакс, – ответила Шарлотта. – Либо он, либо его жена, чтобы помешать ему уйти к другой женщине или просто бросить ее.

– Как это трагично, – вздохнула Веспасия. – Бедняжка. Какую страшную цену надо заплатить за то, что в конечном итоге является иллюзией, которая к тому же исчезает очень быстро… Если это так, то она погубила себя ни за что.

– Если у него действительно была связь с другой женщиной, – задумчиво проговорила Шарлотта, – если он влюбился или был одержим страстью, тогда… – Она замолчала.

– Это вполне возможно, что у него был роман с другими женщинами, – согласилась Веспасия. – Но мне кажется совершенно неправдоподобным, чтобы их мужья, узнав о связи и оскорбившись, перерезали горло трем депутатам парламента и повесили их на фонарном столбе. Это было бы слишком!

Шарлотта не могла не признать ее правоту. Действительно, ее предположение выглядело абсурдным. А вот если бы дело касалось одного Этериджа, тогда оно было бы разумным.

– Не похоже, что это преступление на почве страсти, – сказала она. – Действительно, оно лишено всякого смысла.

– Тогда напрашивается только один вывод, – заключила Веспасия. – Убийцей мог двигать либо гнев, либо другая причина, о которой мы не подозреваем. Если это гнев, то он вспыхнул не недавно, тлел довольно долго и, следовательно, пропитал человека до самых далеких уголков души.

– Неправильные поступки разъедают души людей, как кислота, – сказала Шарлотта.

Веспасия удивленно взглянула на нее. Ее так и подмывало попросить Шарлотту отбросить в сторону мелодраматичность, но тут она на мгновение представила, к каким чудовищным последствиям могут привести эти самые неправильные поступки, и промолчала. А Шарлотта продолжила свои рассуждения:

– Или существует мотив, который мы не видим, возможно, потому, что не знаем все факты, или не знаем людей, или считаем этот мотив слишком уродливым и отказываемся замечать. Об этих трех мужчинах нам известно только то, что они яростно осуждали борьбу за предоставление женщинам избирательного права.

– Осуждение Гамильтона было не яростным, – машинально поправила ее Веспасия, хотя надобности в этом не было. Обе помнили, что Гамильтона могли убить по ошибке, перепутав с Этериджем в слабом свете фонарей на мосту. – Не исключено, что кто-то пытался бросить тень на женщин, борющихся за избирательное право, – добавила она, – он знал, что обвинят их.

– Это уж слишком! – повторила Шарлотта слова Веспасии и тут же пожалела о своей дерзости. – Простите.

Глаза тетушки лукаво блеснули.

– Ты абсолютно права, – согласилась она. – Только немного жестка в своих заключениях. – Она встала, подошла к окну и выглянула в залитый солнцем сад, где на розовых кустах уже распустились первые листочки. – Давай будем делать то, что нам по силам. Раз у нас есть опасения в том, что Флоренс Айвори действительно виновна, было бы полезно, чтобы ты составила собственное мнение о ее характере. Если хочешь, нанеси ей еще один визит.

Шарлотта смотрела в стройную и прямую спину Веспасии. Даже кружевное платье с вышивкой не могло скрыть худобы ее плеч, и Шарлотта с болью подумала, как сильно постарела тетушка, какой слабой она стала. Однако с возрастом человек не перестает любить и страдать, сказала она себе, его душа может испытывать те же муки, что и в юности. Поддавшись порыву, она подошла к Веспасии, обняла ее и, отбросив всякие мысли о том, что ее действия можно рассматривать как вольность, крепко прижала к груди – так прижимают сестру или ребенка.

– Я люблю вас, тетя Веспасия, и больше всего на свете мне хочется быть похожей на вас.

Прошло несколько мгновений, прежде чем леди Камминг-Гульд заговорила; ее голос зазвучал неуверенно и хрипло.

– Спасибо, моя дорогая. – Она деликатно шмыгнула носом. – Я уверена, что ты идешь к этому верной дорогой – как в плохом, так и в хорошем. А теперь будь любезна, отпусти меня, мне нужно найти носовой платок – Веспасия нашла его и высморкалась, правда, не так деликатно, как всегда. – Итак! – провозгласила она, пряча платок в рукав. – Я воспользуюсь телефоном, чтобы поговорить с Нобби и убедить ее еще раз навестить леди Мэри Карфакс. Я также попытаюсь возобновить кое-какие политические знакомства с теми, кто может обладать полезными сведениями. Ты же поедешь к Флоренс Айвори. А завтра мы все встретимся тут в два часа и отправимся выражать соболезнования вдове Катберта Шеридана. Не исключено, что именно он был главной жертвой. – Она изо всех сил старалась соблюдать приличия и интонацией не выдать горевшую в ней надежду, но у нее это плохо получалось.

– Хорошо, тетя Веспасия, – послушно произнесла Шарлотта. – Завтра в два.

Предстоящий визит к Флоренс Айвори доставлял ей мало удовольствия. Внутри сидел очень сильный страх, и она опасалась, что либо ей вообще не удастся ничего выяснить, либо ее подозрения только упрочатся и она получит неопровержимые подтверждения тому, что Флоренс не только могла совершить убийства, но и совершила их с помощью Африки Дауэлл, племянницы Зенобии. Она очень надеялась, что не застанет их дома.

Однако ее ждало разочарование. Обе были дома и встретили ее вполне радушно.

– Проходите, мисс Эллисон, – пригласила ее Африка. Она была бледна, под ее глазами залегли тени – следы тревоги или бессонницы. – Я рада, что вы заехали. Мы боялись, как бы недавняя трагедия не отвратила вас от расследования нашего дела. Это просто какой-то кошмар.

Она провела Шарлотту в очаровательную гостиную с цветастыми занавесками. Из окон лился солнечный свет, три голубых гиацинта наполняли помещение таким пьянящим ароматом, что от него едва не пугались мысли.

Флоренс Айвори сидела на бело-зеленой подушке в плетеном кресле и чинила корзинку из рафии. [25]25
  Волокно пальмы.


[Закрыть]Женщина подняла голову, и Шарлотта обратила внимание на то, что, в отличие от подруги, она не проявляет никаких эмоций.

– Добрый день, мисс Эллисон. Очень любезно с вашей стороны заехать к нам. Могу ли я на основе этого предположить, что вы все еще занимаетесь нашим делом? Или вы приехали, чтобы сообщить, что ваша помощь нам уже не требуется?

Шарлотта была уязвлена: во фразах Флоренс слышался целый набор предположений, которые звучали чрезвычайно оскорбительно.

– Я не сдамся, миссис Айвори, пока дело не будет выиграно или проиграно или пока я не найду доказательств вашей вины, которые сделают дальнейшее расследование невозможным в моральном плане, – сухо ответила она.

Ей показалось, что Флоренс вот-вот рассмеется, однако на ее необычном лице сохранилось строгое выражение, и она жестом указала Шарлотте на кресло напротив.

– Что еще я могу вам рассказать? Я знала Катберта Шеридана понаслышке, но несколько раз встречалась с его женой. По сути, через меня она вступила в движение суфражисток. – Миссис Айвори произнесла это с горечью, ее костлявые пальцы судорожно сжали корзинку.

– Я не ошибусь, если предположу, что мистер Шеридан этого не одобрял? – спросила Шарлотта.

– Не ошибетесь, – подтвердила Флоренс. Она окинула гостью пристальным взглядом, и вдруг Шарлотта увидела, как ее губы сложились в презрительную усмешку. Однако она тут же овладела собой, понимая, что этого от нее требуют правила приличия и что ей не обойтись без помощи. – Эта тема, мисс Эллисон, вызывает бурю эмоций, о которой вы, наверное, и не подозреваете. Я не знаю, какой образ жизни вы ведете, могу только предположить, что вы одна из тех женщин, которые в достаточной мере обеспечены всеми материальными благами, рады платить за содержание покорностью и умением вести дом – или подряжать других, чтобы они делали это за вас, – и считают, что им повезло.

– Вы абсолютно правы: вы действительно не знаете, какой образ жизни я веду, – резко проговорила Шарлотта. – А ваши предположения вызывающи!

Как только эти слова слетели с ее языка, она вспомнила, какие страдания выпали на долю этой женщины, и со стыдом призналась себе, что в ее жизни присутствует именно тот комфорт, в котором ее обвиняет Флоренс. Она не голодает, не замерзает, ее дети при ней, Томас обращается с ней не как с собственностью, каковой она по закону недавно считалась, а как с другом. А еще она сказала себе, что ей предоставлена неограниченная свобода, ради которой многие женщины согласились бы отказаться от богатых нарядов и слуг, и ее охватило чувство глубокой благодарности к мужу.

Флоренс продолжала смотреть на нее, и когда Шарлотта отважилась встретиться с ней взглядом, в ее глазах отражалось смущение.

– Я прошу прощения, – преодолевая себя, сказала она. Хотя Флоренс и сильно раздражала ее, она всем сердцем сочувствовала ей. – Моя грубость была излишней, в некоторых аспектах вы правы. Я действительно не могу понять ваш гнев, потому что я никогда не становилась жертвой той несправедливости, о которой вы говорите. Прошу вас, рассказывайте.

У Флоренс брови поползли на лоб.

– Господи, да о чем? О социальной истории женщин?

– Да, если в этом суть, – ответила Шарлотта. – Те мужчины были убиты из-за этого?

– Не имею ни малейшего представления! Вот если бы их убила я, тогда бы из-за этого!

– Зачем? Ради того, чтобы голосовать за тех, кто будет сидеть в парламенте?

Терпению Флоренс пришел конец. Она резко встала, и плетеная корзинка покатилась по полу. Ее взгляд, устремленный на Шарлотту, был полон пренебрежения.

– Вы считаете себя умной? Способной к учебе? Вы испытываете эмоции, страсть? Вы хоть что-то знаете о людях, о детях? Вы знаете, чего хотите для себя?

– Да, конечно, – без колебаний ответила Шарлотта.

– А вы не кажетесь себе ребенком-переростком?

Шарлотта уже не могла сдерживать гнев и вскочила. Ее щеки пылали.

– Нет, не кажусь! – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Я хорошо разбираюсь в людях, я получила обширные знания по многим дисциплинам, и я способна принимать мудрые и здравые решения. Иногда я совершаю ошибки, но от них никто не застрахован. Возраст не защищает от ошибок, но он придает ошибкам больше значимости и дает человеку власть скрывать их!

Лицо Флоренс не изменилось.

– Согласна. Я точно так же, как и вы, не кажусь себе ребенком и глубоко сожалею о том, что со мной обращались как с ребенком, что за меня принимали решения – сначала отец, потом муж, – словно у меня отсутствовала воля и не было собственных желаний, словно их желания были именно тем, чего хотела я, или отвечали, как они утверждали, моим интересам. – Она обошла кресло, оперлась на спинку. Муслиновое платье натянулось на ее костлявом теле. – Вы хоть понимаете, как сильно изменилось бы законодательство, если бы те, кто творит законы, несли ответственность перед нами, а не только перед мужчинами? Понимаете?

Шарлотта открыла рот, чтобы ответить, но Флоренс не дала ей такой возможности.

– Вы делаете своей матери подарки на Рождество или на день рождения?

– Что? – Флоренс резким, полным нетерпения голосом повторила вопрос. – Да. Но какое отношение, ради всего святого, это имеет к суфражисткам?

– Разве вам не известно, что по закону вы не имеете права делать кому-нибудь подарки, вообще никому, с того момента, как обручились – не обвенчались, а именно обручились, – не получив разрешения у жениха?

– Нет, я…

– А что всего четыре года назад даже ваша одежда и имущество принадлежали вашему мужу? Что все, что вы унаследовали бы, – деньги, украшения вашей матери, – тоже принадлежало бы ему? Если бы вы где-нибудь работали и получали жалованье, это тоже принадлежало бы ему, и он мог бы потребовать, чтобы жалованье выплачивалось ему, так что вы даже не прикоснулись бы к этим деньгам. Думаете, вы могли составить завещание и отписать свое имущество дочери, или сестре, или подруге, или слуге в качестве вознаграждения? Да, могли, но при одобрении вашего мужа! А если бы он возражал, или передумал, или кто-то передумал за него, то не смогли бы! Даже после смерти! Вам это известно? Или вы воображали, что ваши платья, ваши туфли, ваши носовые платки, ваши шпильки – все это ваше? Ничего подобного! Ничего вашего нет. И тело вам не принадлежит! – Ее лицо исказилось при воспоминании о старых ранах, причем настолько глубоких, что их невозможно было вылечить никакими целебными средствами. – Вы не вправе отказать своему мужу, как бы он к вам ни относился, сколько бы любовниц он себе ни завел. Вы даже не можете уйти от него, пока он не даст своего разрешения! А если уйдете, закон вернет вас и осудит любого, кто даст вам пристанище, – даже если это будет ваша мать! Если же муж разрешит вам уйти, ваша собственность останется у него, как и все, что вы заработали, и он не обязан давать вам или вашим детям, если вам позволено забрать их, ни одного пенни, чтобы спасти вас от голода и холода. Нет, не перебивайте меня! – закричала Айвори, когда Шарлотта собралась заговорить. – К черту вашу самоуспокоенность! Вы думаете, у вас есть право влиять на жизнь ваших детей? Даже если это младенец, которого вы кормите грудью? А вот и нет! Они тоже принадлежат ему, и он может распоряжаться ими как пожелает – давать образование или нет, учить их чему-то или не учить, воспитывать в строгости или в любви и ласке. Вы не вправе влиять на то, как он заботится об их здоровье и благополучии. При составлении завещания он вправе лишить вас той собственности, что была у вас до брака. Он может отписать ваши украшения своей любовнице, если ему захочется. Вы знали об этом, мисс Эллисон? Вы думаете, парламент принимал бы такие законы, если бы он отчитывался не только перед мужчинами, но и перед женщинами? А?

Шарлотта опять собралась заговорить, но промолчала, ошеломленная не только этим перечнем несправедливостей, но и гой яростью, от которой сотрясалось тощее тело Флоренс. Она опустилась в кресло и погрузилась в размышления. Ведь миссис Айвори не просто отстраненно перечислила особенности законодательства, она испытала его действие на собственном опыте. Шарлотта поняла бы это, даже если бы Томас не рассказал ей, как у бедной женщины отняли сначала сына, а потом и обожаемую дочь. Она никогда не задумывалась о разводе или раздельном проживании, потому что такого не случалось ни в ее семье, ни в семьях ее знакомых. Конечно, она знала, что существует общепринятое мнение о том, будто у мужчины есть естественные потребности, которые он должен удовлетворять, а у женщин таких потребностей нет, и следовательно, это в порядке вещей, что муж изменяет, а жена должна строго блюсти себя и делать вид, что ни о чем не знает. Измена мужа не служила веским поводом для того, чтобы жена подала на развод, к тому же разведенная женщина как бы исключалась из общества, а работающая – оказывалась на улице, где она могла полагаться только на свои навыки и умения, которые не отличались разносторонностью и были применимы главным образом в домашнем хозяйстве. Никто не брал в услужение разведенную женщину.

– Это, мисс Эллисон, одна из причин, почему я хочу, чтобы женщины получили право голосовать! – Флоренс, бледная, изнуренная собственными эмоциями, вновь пережитой болью и отчаянием от проигранных одно за другим сражений, пристально смотрела на нее.

В той ненависти, что охватывала ее, тонули все остальные чувства – сомнения, жалость и даже инстинкт самосохранения. Шарлотта не знала, убила ли она тех троих на Вестминстерском мосту, но с каждой минутой в ней крепла тошнотворная уверенность, что Флоренс способна на это.