Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Но потом он посмотрел на людей. У зарешеченного окна стояла старшая сестра. Весеннее солнце освещало ее серое платье с белым чепцом и передником. На ее напряженном лице лежала печать страданий, взгляд был безжизненным. Костяшки на крупных руках покраснели, с пояса свисала цепочка для ключей.

Слева от нее на полу сидела женщина неопределенного возраста. Она подтянула колени к самому подбородку и монотонно раскачивалась взад-вперед, шепча что-то себе под нос. Ее лицо закрывали грязные, нечесаные волосы. Еще одна женщина с какими-то пятнами на лице и с волосами, собранными в тугой узел, сидела на койке и смотрела в одну точку, не замечая, что происходит вокруг. Вероятно, то, что она видела, полностью занимало ее, потому что когда две другие женщины обратились к ней, она никак не отреагировала.

Еще три пожилые женщины с каким-то порочным остервенением играли в карты. Они шлепали на стол карты разного достоинства, но всегда называли их одинаково: тройка треф.

Еще одна женщина держала перед собой старый журнал и повторяла:

– Никак не найду! Никак не найду! Никак не найду!

– Инспектор хочет поговорить с теми, кто знал Элси Дрейпер, – строгим голосом произнес директор. – Если вы, сестра, найдете такого человека, я буду вам крайне обязан.

– Ради всего святого, зачем? – сердито воскликнула старшая сестра. – Что это сейчас даст, хотелось бы мне знать?

– Так есть такие? – спросил Питт, тщетно пытаясь выдавить из себя улыбку. Атмосфера безнадежности, царившая в этом заведении, подействовала даже на него, он видел перед собой отчаявшихся людей, видел в их глазах понимание того, что внешний мир навсегда отверг их. – Мне нужно знать! – Он старался говорить ровным голосом, но не получилось, ужас все же прорвался наружу.

Старшей сестре не раз доводилось слышать подобные интонации, но после многих лет работы уже мало что трогало ее, потому что она научилась не давать волю своим эмоциям.

– Полли Толлбойз, – спокойно ответила она. – Думаю, она знает. Эй, Полли! Иди сюда, поговори с джентльменом. Не бойся. Он ничего тебе не сделает. Просто ответь на его вопросы.

– Я ничего не делала! – Полли оказалась маленькой женщиной с робкими движениями. Опущенные вниз уголки блеклых глаз придавали ей плачущее выражение. Она послушно подошла. – Честное слово, это не я! – сказала она, нервно теребя серое хлопчатобумажное платье.

Питт сел на один из стульев и жестом пригласил Полли сесть рядом.

– Я знаю, – доброжелательно произнес он. – Конечно, это не ты. Я верю тебе.

– Верите? – Она с сомнением посмотрела на него, не понимая, что ей делать дальше.

– Садись, Полли, прошу тебя. Мне нужна твоя помощь.

– Моя?

– Да, твоя. Ты ведь знала Элси, да? Вы были подругами?

– Элси? Ага, я знала Элси. Она ушла домой.

– Да, все верно. – У Томаса сжалось сердце, когда он вспомнил, как все обернулось. – Элси работала в услужении, не так ли. – Он произнес это как утверждение, а не как вопрос, из опасения, что с вопросом Полли может не справиться. – Она что-нибудь рассказывала тебе?

– О да! – Полли на мгновение просияла. – Камеристкой – вот кем она была, у одной важной дамы. Говорила, что лучше ее хозяйки на свете нет. – Радость на ее лице быстро угасла, на глазах выступили слезы и медленно потекли по щекам. Полли не удосужилась вытереть их.

Питт достал носовой платок и вытер ей слезы. Смысла в этом не было – она продолжала плакать, – но у него полегчало на душе. Наверное, потому, что он увидел в ней женщину, а не сломленное, оторванное от жизни несчастное существо.

– Она умерла, хозяйка Элси, давно умерла, – подсказал он. – Элси очень расстроилась.

Полли медленно кивнула.

– Голодала, бедняжка, так и померла от голода, ради Бога.

Питт изумился. Возможно, это было дурацкой идеей – искать ответы на еще не ясные ему вопросы и расспрашивать сумасшедших.

– Голодала? – повторил он. – Я думал, она умерла от скарлатины.

– Голодала. – Полли очень четко выговорила это слово, но создавалось впечатление, что она не понимает, что оно значит, – уж больно ровно прозвучал ее голос.

– Так Элси сказала?

– Так Элси сказала. Ради Бога.

– А она сказала почему? – Томас не возлагал особых надежд на ответ. Что это несчастное создание может знать? И что ей могла наговорить повредившаяся в рассудке Элси?

– Ради Бога, – повторила Полли, глядя на него ясными, пустыми глазами.

– Что значит «ради Бога»? – Да есть ли смысл спрашивать?

Полли моргнула. Питт ждал, подбадривая ее улыбкой.

Внимание женщины рассеялось, взгляд затуманился.

– Что значит «ради Бога»? Зачем надо было голодать? – снова спросил он.

– Церковь, – ответила она. В ней вдруг пробудился интерес. – Церковь в каком-то доме на Бетлиэм-роуд. Она знала, что там правда, а он не пускал ее. Так Элси сказала. Иностранцем он был. Видел Бога – самого Иисуса.

– Кто, Полли?

– Не знаю.

– Как они назывались?

– Она не рассказывала. Ну, я такого не слышала.

– Но они встречались в каком-то доме на Бетлиэм-роуд? Ты уверена?

Женщина попыталась сосредоточиться: брови сдвинулись к переносице, пальцы крепко сжали ткань платья.

– Нет, – наконец произнесла она. – Не знаю.

Питт ласково дотронулся до ее руки.

– Ничего страшного. Ты очень помогла мне. Спасибо, Полли.

Она робко улыбнулась ему, потом до ее сознания дошло, что он доволен ею, и ее улыбка стала шире.

– Тирания, так говорила Элси. Тирания… Грех… страшный грех. – Она вгляделась в его лицо, проверяя, понял ли он.

– Спасибо, Полли. А теперь мне надо идти, я должен проверить то, что ты мне рассказала. Я пойду на Бетлиэм-роуд. До свидания, Полли.

Она кивнула.

– До свидания, мистер… – Ее усилия вспомнить, как его зовут, не увенчались успехом.

– Томас Питт, – подсказал инспектор.

– До свидания, Томас Питт, – произнесла Полли.

Он поблагодарил старшую сестру, и нянечка проводила его к выходу, отпирая и запирая одну дверь за другой. Он вышел из больницы на яркое солнце, и его охватила такая глубокая печаль, что ему захотелось оказаться подальше не только от здания, но и от воспоминаний о его посещении. Однако ноги будто приросли к тротуару. Перед глазами все еще стояли лица пациентов, и они уже не были для него серой, безымянной массой.

Питт направился к Бетлиэм-роуд. Дорога заняла у него менее пятнадцати минут. Он рассчитывал найти кого-нибудь, кто знал что-то о религиозной секте, члены которой собирались в каком-то доме семнадцать лет назад. Кто-то мог вспомнить миссис Ройс и рассказать о ней. Томас плохо представлял, что может вскрыться. Ведь он опирался на разрозненные сведения, полученные от недалекой женщины, чей разум был одержим навязчивыми идеями.

На Бетлиэм-роуд Питт увидел маленький особнячок с табличкой, извещавшей, что помещение сдается для общественных нужд. Он прочитал имя и адрес смотрителя и через десять минут уже сидел в крохотной холодной приемной напротив коренастого пожилого мужчины в пенсне и с огромным носовым платком, в который он то и дело чихал.

– Чем могу вам помочь, мистер Питт? – спросил мужчина, снова чихая.

– Мистер Планкетт, вы были смотрителем на Бетлиэм-роуд семнадцать лет назад?

– Да, сэр, я. А в чем проблема?

– Насколько мне известно, никаких проблем нет. Вы сдавали помещение религиозной организации?

– Да, сэр, сдавал. Эксцентричные люди. Очень у них странные верования были. Не крестили детей, потому что, как они утверждали, дети приходят в мир чистыми и не способны на грех, пока им не исполнится восемь лет. Я не мог с этим согласиться, никак не мог. Человек рождается во грехе. Я крестил своих детишек в месячном возрасте, как и положено христианину. Те люди были всегда вежливы и сдержанны, одевались очень скромно, усердно работали и помогали друг другу.

– Они продолжают собираться здесь?

– О нет, сэр. Не знаю, куда они перебрались, даже не представляю. Их становилось все меньше и меньше, а пять лет назад они исчезли отсюда.

– Вы помните некую миссис Ройс? Она была среди них семнадцать лет назад.

– Миссис Ройс? Нет, сэр, не помню. Там было несколько молодых дам. Красивых, с благородными манерами. А где они сейчас, я не знаю. Может, вышли замуж и зажили нормальной жизнью – позабыли о той чепухе.

Томас понимал, что сдаваться нельзя.

– А вы помните хоть кого-то из тех, кто посещал собрания семнадцать лет назад? Это очень важно, мистер Планкетт.

– Господь с вами, сэр. Я был бы рад вам помочь. А как выглядела эта леди Ройс?

– Боюсь, я не знаю. Она умерла примерно в то время, от скарлатины, кажется.

– Ах, боже мой! Может, это она, подруга мисс Форрестер? Лиззи Форрестер. Ее подруга умерла, бедняжка.

Питт попытался не выдать своего ликования. Вполне возможно, что это всего лишь тоненькая ниточка и она никуда не приведет или оборвется прямо у него в руках.

– Где я могу найти Лиззи Форрестер?

– Да откуда же мне знать, сэр! Хотя ее родители, кажется, все еще живут на Тауэр-стрит. Номер двадцать три, насколько я помню. Там вам обязательно подскажут.

– Спасибо! Спасибо вам, мистер Планкетт! – Томас встал, пожал смотрителю руку и вышел.

Инспектор даже не вспомнил о том, что надо поесть, и когда проходил мимо пекарни, запах свежей выпечки не соблазнил его – настолько он был поглощен идеей поскорее разыскать Лиззи Форрестер и узнать другую сторону правды, что-нибудь из прошлого Элси Дрейпер, то, что посеяло в ее сознании семена безумия.

Тауэр-стрит нашлась быстро: пара вопросов прохожим – и Питт уже стоял на крыльце дома номер двадцать три. Аккуратная дверь с молотком в виде головы лошади свидетельствовала о том, что здесь живут представители класса ремесленников. Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем на его стук отозвалась опрятно одетая немолодая женщина. Все указывало на то, что это приходящая домработница, такая же, как та, что приходила в его дом, чтобы выполнять кое-какую работу.

– Да, сэр? – удивленно спросила она.

– Добрый день. Мистер или миссис Форрестер дома?

– Да, сэр, дома.

– Я инспектор Питт, из полицейского участка на Боу-стрит. – Томас увидел, что женщина мгновенно побелела, и пожалел о своей бестактности. – Не пугайтесь, мэм, ничего не случилось; то, ради чего я пришел, не имеет отношения к хозяевам этого дома. Просто мне стало известно, что кто-то из них когда-то был знаком с одной дамой, о которой я собираю сведения, чтобы получше понять суть событий. Однако эти события не связаны с семьей Форрестеров.

Она все еще колебалась. Полиция не приходит в дом к респектабельным людям – какими бы ни были причины.

Томас предпринял еще одну попытку:

– Это была очень уважаемая дама, и нам хотелось бы побольше разузнать о ней, но она умерла много лет назад, так что расспросить ее у нас возможности нет.

– Гм… пройдите, пожалуйста. Я все узнаю. Стойте здесь! – Она указала на вытертый турецкий коврик рядом с подставкой для тростей и зонтов и горшком с геранью.

Питт подчинился и терпеливо ждал, пока она шла по застланному линолеумом коридору мимо лестницы с полированными перилами, мимо оправленных в рамки вышитых высказываний вроде «Очи Господа непрестанно на тебе» и «Нет ничего лучше дома», мимо портрета королевы Виктории. Он услышал, как женщина постучала в дверь, как щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась. Где-то в глубине дома приступили к обсуждению личности инспектора и причины его появления.

Прошло целых пять минут, прежде чем в холл вышла пара средних лет. На обоих одежда была аккуратной и чистой, но сильно изношенной; у него спереди поблескивала часовая цепочка, у нее плечи прикрывала кружевная фишю, заколотая очаровательной брошью с гагатом из Уитби. [28]28
  Старинный англосаксонский порт, где из близлежащих скал добывали гагат.


[Закрыть]

– Мистер Форрестер, сэр? – вежливо осведомился Питт.

– Именно так. Джонас Форрестер, к вашим услугам. А это миссис Форрестер. Чем мы можем быть вам полезны? Марта говорит, что вы наводите справки о даме, которая умерла некоторое время назад.

– Полагаю, она была подругой вашей дочери Элизабет.

Лицо Форрестера окаменело, он в одно мгновение утратил цветущий вид. Его жена судорожно вцепилась ему в руку.

– У нас нет дочери по имени Элизабет, – ровным голосом произнес он. – У нас только Кэтрин, Маргарет и Анабелль. Сожалею, но я ничем не могу помочь вам.

Питт смотрел на эту самую обычную пару, стоявшую бок о бок под богобоязненными высказываниями, на этих двух людей с непроницаемыми лицами, чистыми руками, тщательно причесанными волосами, и спрашивал себя, с какой стати им лгать ему. Что такое совершила Лиззи Форрестер, что заставляет их утверждать, будто ее не существует? Защищают они ее или отрекаются от нее?

Питт решил рискнуть:

– В учетных записях говорится, что у вас родилась дочь Элизабет.

На этот раз лицо Форрестера залила краска, а рука его жены метнулась вверх, чтобы прикрыть рот и заглушить негромкий возглас.

– Для вас будет менее болезненно, если вы расскажете мне правду, – тихо добавил Питт. – Иначе мне придется задавать вопросы другим людям до тех пор, пока я все не выясню. Вы согласны со мной?

Форрестер устремил на него взгляд, полный неприкрытой неприязни.

– Ну, раз вы настаиваете… Хотя мы ничем не заслужили этого, ничем! Мэри, дорогая, тебе нет надобности проходить через это испытание. Подожди меня в дальней гостиной. Я вернусь, когда закончу с этим.

– Но мне кажется… – начала она, делая шаг вперед.

– Я же сказал, дорогая. – Под вежливыми интонациями в голосе Джонаса явственно прозвучал приказ. Он не допускал возражений.

– Но мне кажется, я должна…

– Я не хотел бы повторять дважды, дорогая.

– Ладно, если ты настаиваешь. – И она покорно ушла, на прощание сухо кивнув Питту. Ее шаги удалились по коридору, и снова щелкнул язычок, когда дверь открылась и закрылась.

– Ей не нужны лишние переживания, – резко проговорил мистер Форрестер, мрачно и скептически глядя на инспектора. – Бедняжка и так сильно настрадалась. Так что вы хотите узнать? Мы не видели Элизабет семнадцать лет и вряд ли когда-либо увидим. Она больше нам не дочь, что бы ни говорил закон. Однако я так и не смог понять, каким образом это касается вас!

В сердцах нажав на ручку, он открыл одну из дверей в холле и пригласил Питта пройти в неотапливаемую гостиную. Хотя комната была перегружена мебелью, здесь, как и во всем доме, царила безупречная чистота. На столах стояли фотографии, фарфоровые статуэтки, японские лаковые шкатулки, два чучела птиц и одно чучело горностая под стеклом, а также множество горшков с комнатными цветами. Они встали возле трех очень удобных кресел с вышитыми салфетками на спинках, однако Форрестер не сел сам и не предложил сесть Питту.

– Возможно, я мог бы сам поговорить с Элизабет? – спросил Томас.

– Не смогли бы. Семнадцать лет назад Элизабет уехала в Америку. Там ей и место. Мы не знаем, что с ней произошло и где она живет. Я вполне допускаю, что ее уже нет в живых! – Когда Джонас произносил последнюю фразу, он высоко вскинул голову, а в его глазах вспыхнул огонь, но Питт все же различил дрожь в его голосе – первый признак того, что им владеет не только гнев, но и боль.

– Насколько мне известно, она некоторое время была членом необычной религиозной организации, – осторожно произнес Питт.

Форрестера захлестнул гнев, от боли не осталось и следа.

– Злодеи! – хрипло выкрикнул он. – Богохульники! Грешники, вот кто они. – Его аж трясло от ярости. – Не понимаю, как их пустили в нашу богобоязненную страну и разрешили им творить зло невинным людям! Вот чем вам нужно заниматься – искоренять подобное зло! А вы приходите через целых семнадцать лет! Какой в этом смысл? Что это даст нам, нашей Лиззи? Она уехала с этими нечестивцами, и с тех пор от нее ни единой весточки! Имейте в виду: мы христиане; мы предупреждали, что откажемся от нее, если она не отречется от этого порочного пути и не вернется к доброму христианству.

Все это не имело отношения к расследуемому делу, однако Томас против воли спросил:

– А что это была за религия, мистер Форрестер?

– Ересь, вот что, – с жаром ответил тот. – Полнейшая ересь, направленная против Господа и всех христиан. Только представьте: этот шарлатан заявлял, будто бы видел Бога! Надо же! Он говорил, что видел Бога! И самого Иисуса Христа! По отдельности! В этом доме все веруют в единого Бога, как и другие добропорядочные люди, и никто не рассказывает мне сказки о том, как некий невежественный тип, разглагольствующий о чудесах и якобы творящий чудеса, собирается заполучить часть меня или моего имущества. Мы все это говорили Элизабет, запрещали ей ходить на собрания. Мы предупреждали ее, что добром это не кончится! Господь свидетель, сколько часов ее мать потратила на то, чтобы убедить ее! Но она отказывалась слушать. Категорически! В конечном итоге она уехала куда-то в Америку вместе с этими обманщиками и бездельниками, зарабатывавшими на легковерных женщинах, и глупцами, попавшими в их сети так же, как она. Вот так живешь и думаешь, что все делаешь правильно, изо всех сил стараешься воспитать в семье добропорядочных и богобоязненных христиан – и вдруг на тебе! В общем, мы с миссис Форрестер говорим, что у нас нет дочери по имени Элизабет. Вот так обстоят дела.

Питт понимал горе этого мужчины, его гнев: тот считал себя преданным дочерью и обстоятельствами, и это ставило его в тупик; его рана, несмотря на заверения в обратном, так и не зарубцевалась.

Однако Томасу надо было продолжать расследование.

– Мистер Форрестер, ваша дочь была знакома с некоей миссис Ройс, прежде чем покинула Англию?

– Возможно. Да, скорее всего, была. Еще одна обманутая женщина, которая отказывалась прислушиваться к доводам разума. Но она умерла то ли от тифа, то ли от дифтерии, насколько я помню.

– От скарлатины, семнадцать лет назад.

– Вот как! Бедняжка. Умерла, так и не раскаявшись в своих грехах… Какая трагедия. И все же главное проклятье падет на головы тех, кто сбил ее с истинного пути и завел в дебри идолопоклонства и богохульства.

– Вам что-нибудь известно о миссис Ройс, сэр?

– Нет. Никогда с ней не встречался. Я бы не пустил к себе на порог никого из этих греховодников. Из-за них я потерял дочь, и с меня этого более чем достаточно. Но я слышал, как Элизабет рассказывала о ней, якобы она из благородных. – Он вздохнул. – Однако благородное происхождение, как мне кажется, не способно помочь женщине, если у нее нежная конституция и слабая воля. Женщинам требуется присмотр, сэр, их нужно оберегать от таких шарлатанов – от этих еретиков!

Питт не мог позволить себе сдаться.

– А есть кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне о миссис Ройс? Она переписывалась с вашей дочерью? У них были общие друзья, кто-нибудь, кто живет здесь и продолжает исповедовать это специфическое вероучение?

– Если и есть, то я о них ничего не знаю, сэр, да и знать не хочу! Эмиссары дьявола, вот кто они, делают за него грязную работу!

– Это важно, мистер Форрестер.

А так ли уж это важно? И для кого по прошествии стольких лет? Для Питта, который хочет выяснить, почему все эти годы в Бедламе в больном мозгу Элси Дрейпер цвела лютая ненависть к Гарнету Ройсу? Но что изменится, если он это узнает?

Лицо Форрестера вдруг пошло пятнами. Он неловко переступил с ноги на ногу, его взгляд был прикован к инспектору.

– В общем, сэр…

– Да?

– Миссис Ройс действительно написала несколько писем Лиззи после ее отъезда. Мы не переслали их. Мы не знали, куда их отправлять, и поклялись, что больше никогда не упомянем Лиззи, как будто она умерла, что для нас на самом деле было правдой. Но так как письма были адресованы не нам, мы не посмели их уничтожить. Они все еще здесь, где-то в чулане.

– Вы позволите? – Питт задрожал от возбуждения; дикая надежда, как птица, вспорхнула в его душе. – Вы позволите взглянуть на них?

– Если вам так хочется… Но вы крайне обяжете меня, если не упомянете о них при моей жене. Вы будете читать их там, в чулане, – это мое условие. – Судя по виду, Форрестер сомневался, что имеет право ставить какие-либо условия полиции, однако он не собирался отказываться от своего решения и поэтому с вызовом посмотрел на Томаса.

– Конечно, – согласился тот. Он не хотел расстраивать хозяина дома. – Прошу вас, проводите меня.

Пятнадцать минут спустя Питт сидел скрючившись в крохотном, душном и холодном чулане под крышей рядом с тремя огромными сундуками и грудой коробок для шляп и зимней одежды. Перед ним на крышке одного из сундуков лежали шесть драгоценных писем, адресованных мисс Лиззи Форрестер и проштемпелеванных разными датами в период с двадцать восьмого апреля по второе июня тысяча восемьсот семьдесят первого года. Все письма была запечатаны и сохранили свой первозданный вид.

Питт осторожно подсунул кончик перочинного ножика под клапан первого конверта. Письмо было написано женским почерком, причем почерком молодой женщины, и, судя по неровным строчкам, в спешке, как будто писавшая опасалась, что ее в любой момент прервут.

19, Бетлиэм-роуд. 28 апреля 1871

Моя дорогая Лиззи,

Я испробовала что могла – и мольбы, и хитрости, – но все бесполезно, Гарнет непреклонен. Он даже отказывается выслушать меня. Каждый раз, когда я упоминаю о Церкви, он запрещает мне говорить. Трижды за последние три дня он запирал меня в моей комнате, требуя, чтобы я образумилась и оставила эту тему, забыла о ней навсегда.

Но как я могу? Где еще на земле я найду такую чистоту или истину? Я все прокручиваю и прокручиваю в голове то, что говорят Братья, и не нахожу в этом ничего порочного. Конечно, что-то из этого на первый взгляд кажется странным и далеким от всего, во что меня научили верить, но когда я рассматриваю это в свете того, что мне подсказывает сердце, все видится мне правильным и справедливым.

Надеюсь, мне удастся переломить его: он добрый и честный человек и желает мне только хорошего. За все годы, что мы с ним были обручены, а потам женаты, я убедилась, что он желает защищать и оберегать меня, ограждать от любого зла.

Молись за меня, Лиззи, молись, чтобы я нашла слова, способные смягчить его сердце, чтобы он разрешил мне вернуться к Церкви, где я разделила бы радость общения с Сестрами и получала бы наставления в духе истинного учения Спасителя всего человечества.

Твоя верная подруга Наоми Ройс.

Следующее письмо было датировано неделей позже.

Дорогая Лиззи,

Даже не знаю, как начать! У нас с мужем случился ужасный скандал. Он категорически запретил мне ходить в Церковь и даже говорить в доме о Евангелии. Я не должна упоминать об учении и обо всем, что связано с Братьями, мне запрещено даже пытаться объяснить ему, откуда я знаю, что Церковь истинная и что именно вселяет в меня такую уверенность.

Я догадываюсь, как ему тяжело! Я знаю это, поверь мне. Я тоже была воспитана в традиционной вере и придерживалась ее, пока мне не исполнилось восемнадцать, потому что в этом возрасте я вдруг обнаружила, что некоторые из ее доктрин не отвечают на вопросы, возникающие у меня в душе.

Если Бог такой святой и замечательный, как нам говорят – и я верю, что Он именно такой, – и если Он наш Отец, как насучили, тогда почему мы такие испорченные создания без надежды на духовный рост? Мы что, пигмеи с исковерканной душой? Я не могу в это поверить! И не верю! Нам дана безграничная надежда, но для этого нам нужно прилагать больше усилий понять, кто мы такие, и расправить плечи, понять, что хорошо, а что плохо, набираться знаний и мудрости и смиренно склонять головы, когда насучат. Тогда милостью Господа нашего мы со временем станем достойными того, чтобы называться Его чадами.

Гарнет говорит, что я богохульствую, и он велел мне отречься от всего этого и сопровождать его в «настоящую» церковь каждое воскресенье, как того от меня требует долг перед Богом, перед обществом и перед ним.

Я не могу! Лиззи, как я могу отречься от истины, которую я постигла? Но он не желает слушать меня. Лиззи, молись, чтобы у меня хватило мужества!

Да благословит тебя Господь,

Твоя верная подруга Наоми Ройс.

Третье письмо было написано всего через три дня после второго.

Дорогая Лиззи,

Сегодня воскресенье, и Гарнет пошел в свою церковь. Я сижу в своей комнате, дверь заперта – снаружи. Он сказал, что если я не пойду в его «настоящую» церковь, как положено доброй христианке, то я не пойду никуда.

Я вынуждена смириться. Если у меня нет свободы выбирать, где и как молиться Богу – то есть делать то, что следует всем человеческим существам, – тогда я останусь здесь. Я приняла решение. Я не пойду в его церковь и не предам собственные убеждения.

Элси, моя камеристка, очень добра ко мне и приносит еду в комнату. Не знаю, что бы я делала без нее – она приехала со мной, когда я вышла замуж, и, кажется, не боится Гарнета. Я знаю, что она отправит это письмо. У меня осталось всего три марки – Элси дала слово, что потом она будет тайком от дворецкого ускользать из дома и доставлять тебе мои письма.

Надеюсь, к тому времени, когда я в следующий раз буду писать тебе, придут хорошие вести.

А пока сохраняй мужество и верь в Бога – вера в Него никогда не была тщетной. Он наблюдает за всеми нами и не посыпает нам ничего больше того, что мы способны вынести.

Твоя верная подруга Наоми

На следующем письме даты не было, а почерк выглядел более размашистым и неуверенным.

Дорогая Лиззи,

Кажется, я подошла к самому важному решению в своей жизни. Вчера я весь день молилась и со всей возможной тщательностью и строгостью подвергала изучению свои убеждения в свете слов Гарнета о том, что наша Вера богохульна, противоестественна и основывается на болтовне шарлатана. Он говорит, что Библии достаточно для всего христианского мира, а тот, кто что-то в нее добавляет, совершает зло или заблуждается, и его следует осудить за это; что новых откровений нет и не будет.

Но чем дольше я молилась, тем сильнее убеждалась в том, что всё не так! Бог не закрыл Небеса, истина была восстановлена, и я не могу отрицать это. Даже под страхом потерять душу – не могу!

Какие же страшные испытания выпали на мою долю! Ах, Лиззи, жаль, что тебя нет рядам, тогда я не чувствовала бы себя такой одинокой. Со мной только Элси, да благословит ее Господь, она не понимает, о чем я ей толкую, по она любит меня и будет всегда мне верна. И за это я ей безмерно благодарна.

У нас с Гарнетом был ужасный скандал. Он заявил, что я буду оставаться в своей спальне до тех пор, пока не отрекусь от этой ереси! И буду, ответила я ему, только я не стану есть, пока он не разрешит мне самой, по велению сердца, решать, какой вере следовать и как верить в Бога!

Он разозлился. Думаю, Лиззи, он искренне верит, что действует мне во благо, но я самостоятельная личность, у меня есть свои мысли и своя душа! Ни у кого нет права выбирать за меня мой путь! Никто не чувствует мою боль, мою радость или угрызения совести за мои грехи. Моя душа имеет такую же ценность, как и чья-то еще. У меня одна жизнь – вот эта, – и я буду выбирать!

А если Гарнет не выпустит меня из моей комнаты, я откажусь от еды. В конечном итоге ему придется предоставить мне свободу исповедовать мою Веру. И тогда я стану для него послушной и любящей женой, скромной и любезной, буду выполнять свои общественные и домашние обязанности, – в общем, стану такой, какой он хочет. Но от себя я не отрекусь.

Твоя сестра во Христе Наоми

Следующее письмо было значительно короче. Вскрывая его, Питт не замечал, как заледенели у него руки.

Дорогая Лиззи,

Сначала мне было очень трудно держать свое слово. Я ужасно проголодалась! Какую бы книгу я ни брала, в каждой говорилось о еде. У меня дико болела голова, я сильно мерзла.

Сейчас стало полегче. Прошла целая неделя, я чувствую себя уставшей и слабой, но голода уже нет. Мне все еще холодно, и Элси укутывает меня в кучу одеял и пледов, как маленького ребенка. Но я не сдамся.

Молись за меня!

Храни Веру, Наоми

Последнее письмо содержало две строчки, нацарапанные поперек листа. Нажим был слабым, поэтому буквы едва читались.

Дорогая Лиззи,

Боюсь, даже если он и смилостивится, будет уже поздно. У меня почти не осталось сил, я долго не протяну.

Наоми

Питт сидел в чулане, не видя ничего вокруг и не замечая холода. Элси была права: все эти годы в ее искореженном безумием мозгу хранилась искорка правды. Наоми Ройс умерла от голода, чтобы не отрекаться от того, во что верила. Не было никакой скарлатины – просто общество, исповедующее традиционную религию, не смирилось бы с тем, что в семье некоего депутата парламента завелось новое вероучение. Это вызвало бы всеобщее возмущение, а сам депутат подвергся бы осмеянию.

Итак, Гарнет запер ее в комнате, чтобы она образумилась.

Только он неверно оценил силу ее веры и ее стойкость. Его жена предпочла умереть голодной смертью, лишь бы не отречься от своего бога. А какой бы вышел скандал! Появление какой-нибудь необычной религиозной секты было бы ничто по сравнению с ним! Ройс лишился бы места в парламенте и своего доброго имени. Была заперта в своей комнате и умерла голодной смертью… тирания, сумасшествие, самоубийство!

Итак, он вызвал своего брата Джаспера, чтобы тот поставил диагноз: смерть наступила от скарлатины. А что было потом? Верная Элси заговорила. Они не могли допустить, чтобы правда вышла наружу: слухи и домыслы погубили бы их. Было решено упрятать ее в Бедлам, где она замолчала бы навсегда. Джаспера вынудили подписать все бумаги, и вопрос был решен: меланхолия в связи со смертью любимой хозяйки. Кто узнает, что все было по-другому? Кто хватится ее? Рассказы Элси будут воспринимать как бред сумасшедшей.

Питт сложил письма и убрал конверты во внутренний карман. Пока он сидел, у него затекли ноги, и, встав, он даже охнул от боли и едва не свалился с лестницы.

В холле его ждала горничная, усталая и слегка напуганная. Полиция всегда вызывала у нее опасения – негоже полицейским заявляться в респектабельный дом!

– Вы нашли что хотели, сэр?

– Да, спасибо. Передай мистеру Форрестеру, что я забираю письма и выражаю ему свою благодарность.

– Хорошо, сэр, спасибо, сэр. – Она открыла перед ним дверь, и Томас с явным чувством облегчения вышел на залитую солнцем улицу.

Мика Драммонд побелел и уставился на Питта.

– Мы ничего не можем сделать! Не было никакого преступления! Господь свидетель, это грех – но кому мы предъявим обвинения? И в чем? Гарнет Ройс сделал то, что считал благом для своей жены, но он просчитался. Она сама заморила себя голодом – и тоже просчиталась. И тогда он сделал все, чтобы защитить ее доброе имя…

– Свое имя!

– И свое тоже. Но если мы будем предъявлять обвинения всем, кто защищает свою репутацию, мы пересажаем половину высшего общества Лондона!

– И еще ту половину среднего класса, которая предъявляет претензии на аристократичность, – мрачно усмехнулся Питт. – Только они не сажают своих жен под замок и не заставляют их морить себя голодом ради того, чтобы те не ходили в нетрадиционную церковь! И кто дал право человеку решать, что другой человек безумен? Надо же, упрятать в Бедлам до конца дней! Похоронить заживо!