Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Шарлотта принялась осторожно пробираться к выходу. Наконец ей стала понятна и та ледяная вежливость, что окрашивала их отношения, и то напряжение, что ощущалось между ними, и та гордость, что разделяла их, и та необыкновенная верность человеку, который был для нее мужем, а для него – отцом. И его смерть не принесла им свободы, запрет на их любовь никуда не делся – он остался навечно.

Питт пришел на похороны, не надеясь узнать что-то существенное. Во время службы Томас стоял у двери и наблюдал. Он видел Шарлотту, и Веспасию, и еще какую-то женщину с необычной внешностью. Инспектор понял, что это Зенобия Ганн, хотя она была одета значительно более модно, чем рассказывала Шарлотта. Возможно, он плохо разбирается в таких премудростях, как фишю, рукава и турнюры.

Питт видел и леди Мэри, одетую в практически такое же платье, и понял, что был прав, когда решил, что другая женщина – мисс Ганн.

Он также обратил внимание на то, что Хелен Карфакс обрела внутреннее спокойствие, ту самую уверенность, которой лишился Джеймс, и сразу вспомнил, как Шарлотта рассказывала ему о визите Зенобии. Томас с радостью с ней познакомился бы – если бы это было удобно с точки зрения условностей.

Он также заметил Чарльза Вердана, прибывшего одним из первых, и вспомнил, что при знакомстве этот человек вызвал у него симпатию. Однако Питт не считал невозможным деловое соперничество между Верданом и Гамильтоном. Господь свидетель, ничего исключать нельзя. У Томаса так и не сформировалась четкая версия, а изолированные элементы – страсти, несправедливости, утраты, ненависть, путаница из-за темноты, слухи об анархии, надвигающейся с полных опасностей грязных задворок Лаймхауса, Уайтчезеда и Сент-Джайлса, – пока не складывались в единую картину. Не следовало забывать и о безумстве – оно могло объявиться где угодно.

Гамильтон и Этеридж были внешне похожи: тот же рост, та же комплекция, скрытая под дорогим пальто; очень близкие по форме, вытянутые, чисто выбритые лица под густой шапкой серебристых волос. Шеридан был помоложе, со светлыми волосами и на дюйм выше. Но разве на мосту, на фоне черного неба и черной воды, в промежутках между островками света от фонарей, можно было увидеть разницу между светлыми и седыми волосами?

Было ли случившееся нелепой, безумной ошибкой? Или убийца четко осознавал свою цель и он, инспектор Питт, просто еще не догадался, что может стать ключом к разгадке?

Томас наблюдал за участниками действа. Он увидел Сомерсета Карлайла и вспомнил, что тот придерживается довольно причудливых, нестандартных моральных принципов, которыми и объясняется его эксцентричное поведение. Увидел вдову и понял, что ее горе неподдельно. Наблюдал за Джаспером и Гарнетом Ройсами и за Аметист Гамильтон. Заметил, что Барклай Гамильтон специально сел подальше от них: молодой человек не захотел привлекать к себе внимание и поэтому не стал просить, чтобы все подвинулись и освободили ему местечко рядом с родственниками.

Когда служба закончилась, Питт не пошел на кладбище. Всем сразу станет ясно, кто он такой, – никто не примет его за родственника или коллегу. И его появление не поможет собрать новые сведения.

Вместо этого Томас решил еще немного постоять у двери и понаблюдать. Он видел, как Шарлотта вернулась, заглянула в свой ридикюль и, несмотря на дождь, поспешила обратно.

В церковь вошел Мика Драммонд и стряхнул со шляпы и пальто капли воды. Судя по виду, шеф сильно замерз; кроме того, он выглядел крайне встревоженным. Питт догадывался, какую пытку пришлось выдержать его начальнику, когда депутаты парламента и члены кабинета, с осуждением глядя на него, обвиняли всю полицию в бездействии.

Драммонд слабо улыбнулся ему. Они не продвинулись ни на шаг, и оба это знали.

Они не заговорили друг с другом. Во-первых, времени на это не было, а во-вторых, беседа с Драммондом разрушила бы прикрытие Питта.

Спустя секунду в церковь вошел Гарнет Ройс, казалось не замечая, что вода течет у него по лицу и капает с пальто на пол. Он не заметил Питта, стоявшего в тени, зато увидел Мику Драммонда и, насупившись, поспешил к нему.

– Бедняга Шеридан, – произнес он. – Трагедия для всех. Ужасное горе для вдовы. Какая… какая страшная смерть. Моя сестра все еще переживает из-за Гамильтона. Неудивительно.

– Конечно, – согласился Драммонд. Он не мог похвастаться тем, что расследование продвинулась вперед, осознавал свое бессилие и понимал, что не может повлиять на ситуацию, поэтому его мучили угрызения совести, а голос звучал напряженно.

Повисшее молчание побудило Ройса задать следующий вопрос:

– Вы действительно считаете, что это дело рук анархистов или революционеров? Господи, что-то много их развелось… Я со всех сторон только и слышу, что трон закачался и вот-вот свалится, что наступает новый порядок! Никогда такого не было! Ее Величество немолода и тяжело переживает свое вдовство, но люди ждут, что монарх будет выполнять свои обязанности, невзирая на личные невзгоды. Да и поведение принца Уэльского едва ли добавляет блеска короне. А тут еще герцог Кларенский своей безответственностью и разгульным образом жизни дает пищу для сплетен!.. Складывается впечатление, что сейчас рушится все то, что мы создавали тысячелетиями; мы даже не в состоянии пресечь убийства в сердце столицы! – В его словах не было паники или истеричности, типичных для труса; в них присутствовал лишь оправданный страх добропорядочного гражданина, который все четко видит и готов бороться, хотя и понимает, что риск такой борьбы огромен, а перспектива победы неясна.

Мика Драммонд дал единственный имевшийся в его распоряжении ответ и при этом не испытал ни малейшей радости:

– Мы выявили все известные источники беспокойства, изучили мятежников и революционеров всевозможного толка, наши агенты и осведомители работают с полной отдачей. Однако нам так и не удалось найти что-либо, что связывало бы их с Вестминстерским головорезом. Все указывает на то, что и им его действия не по душе! Они стремятся завоевать простых людей, маленького человека, которого общество отвергает или оскорбляет; человека, загнанного в тупик переработкой или низким жалованьем. Эти дикие убийства не способствуют достижению их целей, в том числе и целей фений.

Лицо Ройса застыло, как будто некие смутные опасения вдруг обрели четкие контуры.

– Значит, вы не верите, что анархисты решили взять на вооружение жестокие методы?

– Нет, сэр Гарнет, все указывает на обратное. – Драммонд опустил взгляд на промокшие ботинки, потом снова поднял его. – Но в чем суть этих убийств, я не знаю.

– Боже, какой ужас. – Ройс на мгновение прикрыл глаза, показывая, насколько глубока мера его отчаяния. – Вот к чему мы пришли – вы и я, правительство и законодатели страны: мы не в силах защитить простых людей и дать им возможность заниматься их законным делом в сердце страны! Кто следующий? – Он впился в Драммонда взглядом. – Вы? Я? Поверьте, ничто на свете не убедит меня перейти реку по Вестминстерскому мосту после наступления темноты! Я чувствую свою вину, мистер Драммонд! Всю свою жизнь я стремился принимать мудрые решение, укреплять силу воли и здравый смысл – и все это ради того, чтобы защищать тех, кто слабее меня, тех, кто поставлен Господом и природой под мою опеку. А к чему я пришел? Я не в состоянии воспользоваться данной мне привилегией и выполнить свои обязательства, потому что какой-то маньяк остается на свободе и совершает убийства, когда ему вздумается!

Было видно, что Драммонд потрясен. Он уже открыл рот, чтобы выразить свое мнение, но Ройс не дал ему заговорить:

– Боже мой, дружище, я не обвиняю вас! Разве это возможно – разыскать безумца? Ведь им может быть кто угодно! Днем он выглядит так же, как вы или я. Им может быть полуодетый нищий, притулившийся у любой двери отсюда до Майл-Энда или до Вулича. В городе почти четыре миллиона человека. Но мы все равно должны найти его! Вам что-нибудь известно? Хоть что-нибудь?

Драммонд медленно выдохнул.

– Нам известно, что он выбирает время с особой тщательностью: хотя на набережной Виктории и у здания парламента еще оставались люди, его никто не видел – ни уличные торговцы, ни проститутки, ни извозчики.

– А вы не допускаете, что кто-то лжет? – поспешно спросил Ройс. – Может, у него есть сообщник?

Драммонд задумчиво посмотрел на него.

– Тогда это предполагает определенную здравость рассудка, во всяком случае, у одного из них. Кто согласился бы пособничать в таком странном и невыгодном предприятии, если бы ему за это не платили?

– Не знаю, – признался Ройс. – А может, сообщник и есть заказчик? Держит при себе маньяка, чтобы тот за него совершал преступления?

Драммонд поежился.

– Это странно, но, думаю, вполне возможно. Кто-то едет в кэбе по мосту ночью и везет маньяка, потом выпускает его на короткое время, чтобы тот успел совершить преступление, затем забирает его и увозит? При хорошей скорости он, неотличимый от тысяч других кэбов, мог бы съехать на набережную или добраться до Ватерлоо-роуд, прежде чем кто-то обнаружил бы убитого и вызвал полицию. Это ужасно.

– Вы правы, – хрипло произнес Ройс.

Секунду или две они стояли в молчании. Снаружи продолжал лить дождь, в дверь входили и выходили люди.

– Если окажется, – наконец сказал Ройс, – что я смогу вам чем-то помочь, позовите меня. Я говорю абсолютно серьезно, Драммонд: я пойду на все, чтобы поймать это чудовище прежде, чем оно снова убьет.

– Спасибо, – спокойно принял его предложение Мика. – Если такая возможность появится, я позову вас.

Глава 11

Питт вышел из церкви и под дождем направился к набережной Альберта. Преодолев половину моста Ламбет, он поймал кэб, который и довез его до полицейского участка на Боу-стрит. Поездка дала ему время на размышления перед новой встречей с Микой Драммондом. То, что сказал Гарнет Ройс, внушало ужас, однако отмахиваться от этого было нельзя. Вполне возможно, что какой-то заговор действительно существует, что какой-то человек использует сумасшедшего для достижения своей цели, привозит его на мост, направляет на жертву, а потом увозит. Они уже давным-давно опросили всех извозчиков с лицензией в Лондоне – и ничего не выяснили. В начале расследования они допускали, что кто-то один солгал, за взятку или из страха, но после третьего убийства отмели такую возможность.

Все попытки найти разумный мотив для трех убийств потерпели крах. Ни борьба за деньги или власть, ни месть, ни любовь, ни ненависть – ничто не связывало эти три жертвы, и они с Драммондом, как ни ломали головы, так и не придумали, что еще могло бы их объединять. Даже у Шарлотты, обычно такой проницательной, не было никаких идей, кроме того, что сильная ненависть могла подвигнуть Флоренс Айвори на убийство, и что у нее хватило бы духу совершить его. Однако сразу возникал вопрос: какой у нее был мотив убивать Шеридана? Если только не по этой причине – отсутствие мотива – и ради подтверждения собственной невиновности? Могла ли она убить Гамильтона по ошибке, приняв за Этериджа, а потом убить Шеридана только потому, что это убийство было бессмысленным и снимало с нее все подозрения? Для этого надо не только испытывать жгучую ненависть, но и обладать ужасающим хладнокровием. Томасу не хотелось так думать о ней. В глубине души он понимал женщину, у которой отобрали смысл ее жизни – ребенка.

Им ничего не остается, как вернуться к рутинной, прозаичной полицейской работе: все перепроверять, искать несоответствия и людей, которые что-то видели или вдруг что-то вспомнили.

Драммонд уже был в своем кабинете, когда Питт приехал в участок. Он поднялся наверх и постучал.

– Входите, – сказал в ответ шеф.

Он стоял у камина, грелся и сушил промокшую одежду. Его ботинки потемнели от воды, а от брюк поднимался пар. Слегка сдвинувшись в сторону, Драммонд освободил местечко для Питта, чтобы тот тоже насладился теплом. Кто-то другой назвал бы его поступок незначительным, но Томаса его великодушие тронуло гораздо сильнее, чем похвала или сочувствие.

– Ну? – спросил Драммонд.

– Возвращаемся к началу, – ответил Питт. – Снова опрашиваем свидетелей, констеблей, оказавшихся ближе всех к мосту, извозчиков, всех, кто переходил реку или проходил по набережной за час или через час после преступления. Я поговорю со всеми депутатами в палате и расспрошу их о трех вечерах. Мы допросим всех уличных торговцев.

Шеф посмотрел на него с надеждой, правда, слабой.

– Вы думаете, нам все же удастся что-то обнаружить?

– Не знаю. – Томас не хотел вселять в него необоснованный оптимизм. – Но это лучшее из того, что мы можем сделать.

– Вам понадобится еще как минимум шесть констеблей – больше дать не могу. Когда им приступать?

– Пусть они опросят извозчиков, дозорных констеблей и свидетелей, а потом помогут мне с депутатами. Я начну сегодня же, а вечером займусь торговцами.

– С депутатами повидаюсь я. – Драммонд с неохотой отошел от камина и снял с крючка мокрое пальто. – С чего начнем?

Утомительная и монотонная работа, на которую ушла вторая половина дня, ничего не дала. На следующий день Томас начал все сначала, с одной только разницей: Шарлотта рассказала ему грустную историю о том, что чувством, которое объединяло Барклая Гамильтона и жену его отца, была отнюдь не ревность или ненависть, как они считали, а глубокая и безнадежная любовь. Эта новость не обрадовала инспектора, он лишь ощутил глубокую жалость к людям, которых долгие годы разделяло уважение к чести.

Питт вдруг со всей отчетливостью осознал, как ему в жизни повезло, и его душа наполнилась непередаваемым ликованием, которое захлестнуло его и едва не вырвалось наружу.

Томас нашел возле моста цветочницу, широкобедрую женщину с обветренным лицом. Определить ее возраст оказалось нелегко: на вид ей можно было дать и пятьдесят, и тогда любой назвал бы ее крепкой и пышущей здоровьем, и тридцать, но тогда стало бы ясно, что жизнь сильно побила ее. Она держала лоток со свежими фиалками – голубыми, фиолетовыми и белыми – и вскинула на Питта полный надежды взгляд, когда увидела, что он направляется к ней. Однако когда торговка узнала в нем полицейского, который допрашивал ее, огонек в ее глазах потух.

– Мне неча рассказывать, – заговорила она прежде, чем Питт обратился к ней. – Я продаю цветики, собираю букетики, как их милости пожелают, иногда перекинусь парой словечек с жельтменами, и все. Я ничё не видала, када кокнули тех господ, бедолажки, усё было как всегда. Никакие кэбы не останавливались, и девиц близь не было, тока те, о коих я уж грила. А есчо Фредди, торгует горячими пирогами, да Берт, он продает сэндвичи.

Питт порылся в кармане, достал несколько пенсов и протянул ей.

– Голубые фиалки, пожалуйста… нет, секундочку, сколько стоят вот эти белые?

– Они особливые, потому шо пахнут слаще. Белые цветики завсегда пахнут сильнее. Верно, берут запахом, ежли не вывши цветом?

– Тогда дай мне понемногу каждого цвета.

– Бери, милок, но мне все равно неча сказать. Ничем я тебе не помогу. Хоть и рада бы!

– Но ты помнишь, как продавала цветы сэру Локвуду Гамильтону?

– А то ж, как забыть! Он у мене постоянно покупал цветики. Разлюбезный был господин, бедолажечка. Никада не торговалси, как вот некоторые. Есть господа, они ворочают деньжищами, а торгуются из-за фартинга.

Цветочница тяжело вздохнула. Томас прекрасно представлял, что у нее за жизнь, и знал, что четверть пенса имеет для нее огромное значение, потому что на нее можно купить кусок хлеба. При этом она не испытывала никакой ненависти к мужчинам, для которых образ жизни предполагал обед в девять перемен и которые торговались с ней из-за столь мелкой для них суммы; она просто горько сокрушалась из-за того, что судьба распорядилась так, а не иначе.

– Ты помнишь ту ночь? Тогда депутаты засиделись допоздна.

– Хосспади, да они постоянно сидят там допоздна, – дернув плечом, сказала она. – И чё они там делают? Грызутся, сочиняют новые законы для нас – или распивают бутылек портвейну?

– В ту ночь погода стояла хорошая, как раз для неторопливой прогулки домой. Вспомни-ка все еще раз. Пожалуйста. Ты тогда ужинала? Что ты ела? Купила себе ужин у кого-то из разносчиков?

– А точно! – вдруг радостно воскликнула торговка. – Я поснедала маринованного угорька с хлебцем, купила его в ларьке у Жако на набережной.

– А потом что? В котором часу это было?

– Не знаю, милок.

– Знаешь. Ты наверняка слышала Биг-Бен! Ждала, когда будут расходиться депутаты после позднего заседания…

Она нахмурилась, вспоминая.

– Я слыхала десять ударов, но это было до того, как я спустилась к Жако.

– А одиннадцать ударов ты слышала? Где ты была, когда Биг-Бен пробил одиннадцать?

Прежде чем торговка успела ответить, к ней подошел прохожий и купил букетик фиолетовых фиалок.

– Я трепалась с Жако. Он сказал, шо из-за теплой погоды у него путево идет торговлишка, потому шо на улицах много людёв, шо вот, мол, было бы здорово, если бы так было завсегда. А я сказала, что точно здорово, потому шо сходила за еще одной порцией цветиков, а они быстро вянут.

– И потом ты вернулась сюда, и это было до того, как депутаты стали расходиться, – подсказал Томас.

– Не, – задумчиво помотала она головой. – Ничё я сюды не вернулася! Мине надоело ждать их, и я пошла на Стрэнд и к театрам. И там распродала все свои цветики.

– Такого не могло быть, – возразил Питт. – Возможно, ты пошла туда в другую ночь. Ты же продала цветы сэру Локвуду Гамильтону. Примулы. У него в петлице были свежие цветы, когда его нашли убитым, а когда он за несколько минут до этого уходил из парламента, цветов у него не было.

– Примулы? У мене нетуть примулов. Фиалки – да, в это время года я ими торгую. Потом будут другие цветики, а чичас токмо фиалки.

– Точно не было примул? – осторожно уточнил инспектор, чувствуя, как в его сознании зарождается странная и пугающая идея.

– Боже ж ты мой! Да я торгую цветиками усю жисть, с шести годков! Ты думаешь, я не различу примулы и фиалки? Да за кого ты мине понимаешь?

– Тогда кто продал примулы сэру Локвуду Гамильтону?

– Тот, хто занял мое место? – недовольно предположила цветочница, но в следующее мгновение ее лицо прояснилось. – Вообще-то это не мое место, ведь ушла же я на Стрэнд… – Она пожала плечами. – Извини, милок.

– Как я понимаю, ты не продавала примулы ни мистеру Этериджу, ни мистеру Шеридану?

– Я же ж сказала те, никада не торговала примулами!

Питт достал из кармана шестипенсовик, отдал его цветочнице и взял с подноса еще два букетика.

– Тогда кто же, вот в чем вопрос?

– Хосспади! – испуганно воскликнула она, с нарастающим ужасом осознавая, что ее предположение может быть правдой. – Да Вестминстерский головорез! Он их и продал! Боже, у мене кровь стынет у жилах! Ужасть-то какая!

– Спасибо! – Питт быстро пошел прочь, потом побежал. Увидев кэб, он замахал руками, привлекая к себе внимание извозчика.

– Цветочница? – повторил Мика Драммонд, удивленно глядя на него. Он мысленно вертел эту идею, изучая со всех сторон, и с каждым мгновением видел в ней все больше правдоподобия.

– Теперь я знаю, что искать, – с энтузиазмом сказал Питт. – По сути, цветочницы – это люди-невидимки, пока не знаешь, что искать. Но как только понимаешь это, они сразу обретают плоть и кровь. У них вся территория поделена, как у птиц. На одной улице не увидишь двух одного вида.

– Птиц?

– На том конце Вестминстерского моста, что ближе к зданию парламента, обычно торгует Мейзи Уиллис, но в ночь, когда убили Гамильтона, как нам известно, она пошла на Стрэнд. Однако наш головорез заранее об этом не знал. Он – или, возможно, мне следовало бы сказать «она», – ухватился за этот шанс. То же повторилось с Этериджем и Шериданом. Она, должно быть, выжидала, когда представится шанс. Должно быть, приходила туда к закрытию заседаний в те вечера, когда на точке не стояла Мейзи, и дождалась момента, когда нужный ей человек оказался в одиночестве на мосту. Он, вероятно, остановился, чтобы купить цветы, не узнал ее в темноте – да он и не мог предположить, что под личиной одетой в тряпье цветочницы с лотком на шее скрывается знакомый ему человек! – Томас подался вперед, в его сознании все четче вырисовывалась стремительно складывающаяся картина. – Она, или он, взяла деньги, отдала ему цветы, а затем потянулась, чтобы приколоть их к петлице. – Инспектор поднял руку и изобразил, будто держит в руках бритву. – И перерезала горло. Он начал падать, она привалила его к фонарному столбу, привязала его же собственным кашне и оставила примулы в петлице. Никто не заметил ее: ведь она обычная цветочница, которая продала товар, приколола цветы к лацкану клиента и ушла.

– Если это женщина, то она должна быть очень сильной! – напомнил Драммонд. – Если же мужчина, то он вполне мог замаскироваться под цветочницу, кутающуюся от холода в теплую одежду, с надвинутой на глаза шляпой, с шалью, закрывающей шею и подбородок. Но как, черт побери, нам отыскать его?

– Теперь мы точно знаем, о ком надо расспрашивать'. Мы опять начнем с депутатов. Она наверняка продала не один букет – другие тоже покупали цветы. Кто-то может вспомнить ее. Как-никак это было необычно, что на месте Мейзи оказался кто-то другой и что вместо фиалок на лотке лежали примулы. Надо хотя бы выяснить ее рост – большой рост трудно скрыть, да и сутулость бросается в глаза. С помощью одежды можно запросто сделать себя толще, а вот избавиться от природной полноты нельзя. Мужчина может выдавать себя за пожилую женщину, но ему очень сложно замаскироваться под молодую – конституция и кожа не подходят для этого. Может, кто-нибудь обратил внимание на руки? Она наверняка была в митенках, но какого размера? Крупному мужчине никогда не скрыть свои руки и не выдать их за женские.

– Возможно, их действительно было двое? – Драммонд встретился с Питтом взглядом; на его лице не было ни малейшей радости, лишь страшная усталость. – Возможно, цветы были приманкой, чтобы отвлечь внимание жертвы, когда соучастник напал на него?

Томас понимал, к чему он клонит. Африка Дауэлл стоит с цветами, а Флоренс Айвори подкрадывается сзади с бритвой в руке, жертва поворачивается в последний момент – все раны были нанесены спереди левой рукой, – и женщины вдвоем привязывают его к фонарному столбу. Это опаснее, вероятность, что их заметят, больше – две женщины, покидающие место преступление. Но и исключать такую возможность нельзя.

– Нужно искать одежду, – сказал Питт ровным голосом. – Цветочница в дорогом платье и пальто тут же привлекла бы к себе внимание, а депутаты не говорили, что в цветочнице было что-то необычное; значит, она выглядела самой обыкновенной: среднего роста, плотно сбитая, с широкими плечами и пышной грудью, широкобедрая. Простая одежда, вероятно, в несколько слоев; шляпа и шаль, возможно, еще одна шаль, чтобы защититься от ветра с реки. Но самое главное – лоток с цветами. Ведь ей нужно было их купить, но столько, чтобы их было немного. Она хотела выглядеть так, будто заканчивает долгий торговый день: четырех или пяти букетиков вполне хватило бы. Однако где-то она их купила…

– Кажется, вы говорили, что у Флоренс Айвори есть сад? – спросил Драммонд, подходя к камину и наклоняясь, чтобы помешать угли. День был холодным, шел моросящий дождь. Оба мужчины успели сильно озябнуть.

– Но в частном садике не хватит примул на то, чтобы изо дня в день составлять букеты.

– Не хватит? Питт, откуда у вас такие глубокие познания в садоводстве? У вас тоже есть сад, да? Когда вы находите для него время? – Он повернулся к Томасу лицом. – Имейте в виду, когда мы раскроем это дело и вы получите повышение, времени у вас будет больше.

Инспектор слабо улыбнулся.

– Да-да, верно. Действительно, у нас есть крохотный садик, только им занимается главным образом Шарлотта. Просто я вырос в деревне.

– Вот как? – Драммонд вопросительно поднял брови. – Не знал. Почему-то мне казалось, что вы коренной лондонец. Удивительно, как плохо мы знаем тех, кого видим каждый день… Значит, она купила примулы?

– Да, вероятно, там же, где покупают все цветочники. На одном из рынков. Нужно послать туда наших людей.

– Хорошо, организуйте это. И еще опросите депутатов. Я этим тоже займусь. Кто из тех, кого мы знаем, мог бы сойти за уличного торговца? Наверняка не леди Гамильтон?

– Вряд ли, да и Барклай Гамильтон не смог бы выдать себя за женщину – он, кроме всего прочего, слишком высок.

– Миссис Шеридан?

– Возможно.

– Хелен Карфакс?

Питт пожал плечами, вопрос был сложным. Он не мог представить, чтобы у той бледной, несчастной женщины, которую он видел в день смерти ее отца, заплаканной, болезненно влюбленной в своего мужа, страдающей от его безразличия, хватило духу купить цветы, а потом встать на углу и продавать их незнакомцам, готовясь при этом совершить убийство. Он вспомнил просторечный выговор Мейзи Уиллис, ее широкую фигуру.

– Сомневаюсь, что у нее хватило бы духу хотя бы на торговлю, я уже не говорю об убийстве, – честно ответил он. – А с Джеймсом Карфаксом та же ситуация, что и с Барклаем Гамильтоном: он слишком высок, чтобы быть незаметным.

– Флоренс Айвори?

Флоренс ушла от своего мужа, и ей удавалось прокормить себя и дочь, пока их не приютила Африка Дауэлл. Она наверняка где-то работала.

– Да, думаю, могла. У нее точно хватило бы ума и воображения для этого, да и силы воли ей не занимать.

Драммонд подался вперед.

– Тогда, Питт, мы должны взять ее. У нас есть основания для обыска в ее доме. Не исключено, что мы найдем там одежду – если она собирается совершить еще одно преступление, в чем я не сомневаюсь. Господи, да она безумна, не иначе!

– Да, – мрачно согласился Томас. – Да, видимо, так, бедняжка.

Однако детальный обыск показал лишь наличие чиненой и штопаной рабочей одежды, садовых рукавиц и кухонных фартуков – в общем, ничего, во что могла бы одеться цветочница, – а также корзинок для цветов. Лоток, с которого торгуют уличные цветочницы, найден не был.

Третий опрос депутатов парламента кое-что дал. Несколько человек, когда на них слегка надавили, вспомнили, что в ночи убийств цветами торговала другая цветочница, но описать ее они смогли лишь приблизительно: крупнее, чем Мейзи Уиллис, и выше. Но это было все. Зато все отметили, что вместо фиалок она продавала примулы.

Была ли она укутана в шарфы и шали?

Нет вроде бы.

Она была молодой или старой, темно– или светловолосой?

Точно не молодой, она даже показалась им очень старой. Лет сорока или даже пятидесяти. Господи, да кому придет в голову на глаз оценивать возраст цветочницы?

Крупная женщина, в этом они были едины, крупнее Мейзи Уиллис. Тогда это точно была не Флоренс Айвори. Может, Африка Дауэлл – надела побольше одежды, чтобы прибавить себе полноты, воспользовалась гримом, чтобы скрыть нежную светлую кожу, спрятала волосы под старый шарф или шляпу, запачкала руки?

Питт вернулся на Боу-стрит и зашел к Драммонду, чтобы поделиться своими находками и обсудить следующие шаги.

Шеф был вымотан до крайности. Низ его брюк намок, он промочил ноги и замерз, необходимость снова и снова в учтивой форме задавать вопросы, на которые уже были даны отрицательные ответы, а потом тщательно просеивать полученные сведения, каждый факт или предположение – все это отняло у него последние силы. Самым удручающим был вывод, что к концу он выяснил не больше, чем знал вначале.

– Вы думаете, она снова пойдет на это? – спросил Драммонд.

– Одному Богу известно, – ответил Питт. Он не упоминал Господа всуе – просто действительно считал, что знать это может только Бог. – Но если пойдет, на этот раз мы знаем, на что обращать внимание. – Питт отодвинул пресс-папье и чернильницу и присел на край стола. – Только это может произойти или через неделю, или через месяц, или никогда.

Он увидел, что им с Драммондом в голову одновременно пришла одна и та же мысль.

– Мы должны спровоцировать убийцу, – облек ее в слова Драммонд. – Мы найдем человека, который будет в одиночестве ходить по мосту каждый вечер после позднего заседания. Мы будем рядом, замаскируемся под уличных торговцев и извозчиков.

– У нас не найдется констебля, который сойдет за депутата парламента.

Драммонд слегка сморщился.

– Не найдется, но за него смогу сойти я. Ходить буду я.

Восемь ночей шеф поднимался на галерею для посетителей в палате общин, сидел до окончания заседания, затем смешивался с депутатами и, переговариваясь с ними, выходил на улицу и шел по Вестминстерскому мосту. Дважды он покупал фиалки у Мейзи Уиллис, а один раз – горячие пироги у торговца на набережной Виктории, однако никого, кто продавал бы примулы, он не видел, и никто не преследовал его.

На девятую ночь, когда он, отчаявшийся и уставший, шел по мосту, подняв воротник пальто, чтобы защититься от холодного ветра с реки, его догнал Гарнет Ройс.

– Добрый вечер, мистер Драммонд.

– О… э… добрый вечер, сэр Гарнет.

По лицу Ройса было видно, что он очень напряжен. Свет фонаря отражался в его глазах.

– Я знаю, чем вы занимаетесь, мистер Драммонд, – сказал он тихо. – И что это не дает никакого результата. – Он нервно сглотнул, его дыхание было неровным, однако этот человек привык все держать под контролем, в том числе себя и других. – И не даст – во всяком случае, при таком способе. Я предлагаю вам свою помощь, я искренне хочу помочь. Позвольте мне ходить по мосту. Если этот безумец собирается снова нанести удар, я стану оправданной целью: настоящий депутат парламента… – Он замолчал на секунду, прокашлялся и, сделав над собой неимоверное усилие, заговорил без дрожи в голосе: – Настоящий депутат, который живет к югу от реки и у которого есть все основания идти домой пешком.

Драммонд колебался. Он отчетливо видел все риски: и собственную вину, если с Ройсом что-то случится, и обвинения, которые будут выдвинуты против него. Он представил, с какой легкостью его обвинят в трусости. И в то же время, размышлял он, его хождение по мосту за восемь ночей не принесло никакого результата. То, что сказал Ройс, правда: может, головорез и безумен, но ее – или его – не так-то просто обмануть.

Драммонд понимал, что Ройсу страшно; он видел это по его глазам, по горящему взгляду, по плотно сжатым губам. Гарнет был так напряжен, что, казалось, не замечает леденящего холода и липкого тумана, поднимающегося от воды.

– Вы отважный человек, сэр Гарнет, – искренне произнес Драммонд. – Я принимаю ваше предложение. Я был бы рад справиться без вас, но, видимо, у нас это не получится. – Он заметил, как Ройс вздернул подбородок, как у него на скулах заиграли желваки. Итак, жребий был брошен. – Мы все время будем рядом, в нескольких ярдах: извозчики, уличные торговцы, пьяницы… Даю вам слово: мы не допустим, чтобы вам причинили вред. – Дай бог, чтобы он мог сдержать его!