Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Зенобии ничего не оставалось, как начать собираться. Визит оказался безрезультатным, ей не удалось ничего разузнать, зато она не уронила собственного достоинства.

– Благодарю вас за сведения о Беатрис Элленби. Я не сомневалась, что вы единственная, кто может что-то о ней знать и кто расскажет мне о ней. Была рада повидаться с вами. Доброго вам дня.

Когда горничная в ответ на звонок открыла дверь, Зенобия с гордо поднятой головой прошла мимо нее, пересекла холл и вышла на крыльцо через услужливо распахнутую парадную дверь. Там она от души чертыхнулась на диалекте, которому научилась у каноиста в Конго. Будущее Флоренс Айвори и Африки Дауэлл оставалось туманным.

Хотя у Веспасии была самая легкая задача, она единственная выполнила ее в совершенстве. Леди Камминг-Гульд знала политический мир лучше, чем Шарлотта и Зенобия, у нее были статус и репутация, позволявшие ей обращаться практически к кому угодно; кроме того, она так поднаторела в битвах за социальные реформы, что теперь без труда определяла, когда лгут или выдают облегченную версию правды, адаптированную для дам и дилетантов.

Ей повезло: Сомерсет Карлайл оказался дома. Но если бы его там не было, она бы его дождалась. Дело было слишком срочным, чтобы откладывать встречу. Зенобии она, естественно, не высказала своего мнения, но чем больше подробностей она узнавала, тем сильнее становились ее опасения, что как минимум полиции удастся собрать доказательства вины Флоренс Айвори, а как максимум – она действительно виновна. Если бы Зенобия была другой – не такой эксцентричной, отважной, одинокой и дорогой ее сердцу, – Веспасия отказалась бы участвовать в этой затее. Но так как она уже согласилась, ей оставалось только приложить все силы к тому, чтобы поскорее узнать правду. Сохранялся шанс, пусть и слабый, что им все же удастся найти какое-то другое решение; если же не удастся, то они хотя бы поддержат Зенобию в ее метаниях между загорающейся надеждой и безграничным отчаянием по мере поступления новых фактов. И как ни страшны могут быть открывшиеся обстоятельства, гораздо тяжелее жить в молчаливом ожидании, полном неведении того, что будет дальше, бурной работе воображения и мысленном споре с полицией.

Веспасия испытала все это на себе после смерти Джорджа, поэтому знала, что чувствует Зенобия. И поэтому же у нее не было ни малейших сомнений в необходимости вызвать Шарлотту и поручить ей выяснить хоть что-нибудь. Она бы подключила к этому и Эмили, если бы та не путешествовала по Италии. И без угрызений совести готова была отнять время у Сомерсета Карлайла и воспользоваться его талантами, если таковые окажутся полезными.

Он принял ее в своем кабинете, который был меньше, чем малая гостиная, но значительно уютнее. Этот уют кабинету обеспечивала старая мебель с потертой кожаной обивкой и идеально отполированными деревянными поверхностями, в которых отражались отблески огня в камине. Большой письменный стол был завален бумагами и открытыми книгами, из письменного прибора торчали три пера, с полдюжины палочек печатного воска и лист неиспользованных почтовых марок.

Сомерсету Карлайлу было далеко за пятьдесят. Худой, он выглядел так, будто его сжигает избыток энергии, будто его обуревает жажда деятельности. Он воспринимал окружающую действительность с иронией, и только долгие годы тренировки помогали ему не выходить за рамки приличий в демонстрации своего отношения к обществу, причем вовсе не потому, что он боялся каких-то догматов или верил в них, а потому, что знал, насколько нецелесообразно шокировать людей. Однако, как было известно Веспасии, он обладал живым и безграничным воображением и готов был на любые действия, если считал дело правым, каким бы странным оно ни казалось на первый взгляд.

Ее появление удивило Сомерсета и тут же разожгло его любопытство. Дама ее статуса никогда бы не приехала без предварительной договоренности, если бы ее не вынуждали к этому обстоятельства. Зная Веспасию, он предположил, что ее визит связан с преступлением или какой-то несправедливостью, затрагивающей ее интересы.

Как только она вошла, он встал, но при этом нечаянно свалил на пол стопку писем, однако даже не обратил на это внимания.

– Леди Камминг-Гульд! Для меня всегда радость – видеть вас. Но вы, я уверен, приехали не только ради дружбы. Прошу вас, садитесь. – Карлайл поспешил согнать с кресла огромного голенастого рыжего кота и, обмахнув сиденье рукой, взбил для гостьи подушку. – Подать вам чаю?

– Думаю, попозже, – ответила Веспасия. – В настоящий момент мне требуется ваша помощь.

– Конечно. В чем дело?

Рыжий кот обошел стол, запрыгнул на него и попытался спрятаться за стопкой книг, не от страха перед чужим человеком, а из любопытства.

– Кыш! – рассеянно произнес Карлайл. – Прочь отсюда, дурачок! – Кот проигнорировал его. – Что-то случилось? – спросил Сомерсет, поворачиваясь к Веспасии.

– Именно так, – подтвердила она, вновь ощутив в душе теплое расположение к этому человеку. – На Вестминстерском мосту двум депутатам парламента перерезали горло.

Карлайл изогнул одну бровь.

– И из-за этого вы пришли?

– Нет, не из-за этого, конечно. Кажется, полиция подозревает племянницу моей очень близкой подруги, и это беспокоит меня.

– Женщину? – недоверчиво спросил Карлайл. – Преступление не похоже на женское – ни по способу, ни по месту. Разве Томас Питт не придерживается такого же мнения?

– Если честно, не знаю, – призналась Веспасия. – Наверное, нет, иначе Шарлотта об этом сказала бы, если допустить, что ей это известно. В последнее время она была занята свадьбой Эмили.

– Свадьбой Эмили? – Карлайл был искренне изумлен и обрадован. – Я не знал, что она снова вышла замуж.

– Да, за молодого человека, у которого море обаяния и ни пенса денег. Но все не так печально, как кажется. Я думаю – если в этом вообще можно быть уверенным, – что он всем сердцем любит ее и будет верен ей даже в трудные времена. При этом он обладает вполне разумной склонностью к авантюрам и хорошим чувством юмора, так что, полагаю, у них получится счастливый союз. Во всяком случае, начиналось все замечательно, а такое тоже бывает нечасто.

– Но вы переживаете из-за племянницы своей подруги? А с какой стати ей могло понадобиться убивать депутата парламента? – Карлайл явно считал такое предположение абсурдным, но Веспасия знала: он понимает, что ее страхи небеспочвенны, и его беззаботный тон не означает, что он относится к ситуации несерьезно.

– С такой, что вторая жертва – Вивиан Этеридж пообещал ей вернуть опеку над ее ребенком, а потом отказался от своего слова и стал помогать ее мужу. В результате женщина потеряла дочь и, вероятнее всего, больше никогда с ней не увидится.

Карлайл подобрался, сосредоточился и слегка наклонился к Веспасии.

– А почему? Почему матери отказали в опеке над ребенком? – спросил он.

– Ее считают непригодной для воспитания девочки из-за ее взглядов. Например, она твердо уверена, что женщины должны иметь право избирать своих представителей в парламент и местные органы управления, а еще она присоединилась к миссис Безант в борьбе за достойное жалованье и улучшение условий труда женщин на спичечной фабрике «Бриант и Мейз». Не сомневаюсь, вы лучше, чем я, осведомлены о количестве тех, кто умирает от некроза челюсти, вызванного фосфором, и лысеет, не достигнув и двадцати лет, оттого, что перетаскивает коробки, ставя их себе на голову.

Карлайл вдруг сморщился, как будто его пронзила острая боль.

– Осведомлен. Скажите, Веспасия, – отбросив формальности, спросил он, – вы действительно верите, что эта женщина могла убить депутатов парламента?

– Верю, – призналась она. – Хотя я с ней еще не встречалась. Вполне возможно, что я изменю свое мнение, когда познакомлюсь, хотя и сомневаюсь в этом. Нобби – Зенобия Ганн – тоже так думает. Но я пообещала помочь ей. Поэтому и приехала к вам, чтобы узнать, что вам известно о Локвуде Гамильтоне или о Вивиане Этеридже. Мне важны любые сведения, которые помогли бы выяснить, кто их убил – Флоренс Айвори и Африка Дауэлл или кто-то еще.

– Две женщины?

– Флоренс Айвори – мать, потерявшая своего ребенка, Африка Дауэлл – племянница Нобби, она приютила у себя Флоренс Айвори.

Карлайл подошел к двери, приказал принести чаю и сэндвичей, вернулся и сел напротив Веспасии, предварительно опять согнав Хэмиша с кресла.

– Когда я услышал об убийствах, мне, естественно, стало интересно, кто его совершил: анархисты, сумасшедший или же человек, движимый личными мотивами… хотя, признаю, после убийства Этериджа третье показалось мне маловероятным.

– У них есть нечто общее?

– Если и есть, то я не знаю, что именно, кроме того, что оно объединяет пару сотен других людей!

– Тогда можно предположить, что одного убили вместо другого, – сказала Веспасия. – Вы допускаете такое?

Сомерсет на мгновение задумался.

– Да. Оба жили на южном берегу реки недалеко от Вестминстерского моста, у обоих от парламента до дома рукой подать, обоим нравилось ходить домой пешком. Оба были среднего роста, примерно одинакового телосложения, обоих отличали седые волосы, светлая кожа, вытянутая форма лица. Я никогда не путал их, но человек, видевший их мельком, да еще и в темноте, вполне мог перепутать. Тогда получается, что главной жертвой был Этеридж, а Гамильтон – случайной. Вряд ли убийца ошибся во второй раз.

– Расскажите мне все, что знаете об Этеридже. – Веспасия откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях и устремила внимательный взгляд на Карлайла.

Несколько секунд он молчал, выстраивая в четкий порядок свои мысли. За это время подали чай и сэндвичи.

– Его карьера была гладкой, но неяркой, – наконец заговорил он. – У него есть недвижимость в двух или трех графствах, а также в Лондоне, он очень хорошо обеспечен, но это старые деньги, не новые. Сам он почти ничего не заработал.

– Политические интриги?

Уголки его рта слегка опустились.

– Это-то и трудно понять. Он не совершил ничего, что шло бы вразрез с линией партии, насколько мне известно. Он за реформы, но чтобы они шли с той скоростью, которую одобряют его коллеги. Едва ли его можно назвать радикалом или новатором, да и консерватором тоже нельзя.

– Вы утверждаете, что он шел туда, куда его гнал преобладающий ветер, – не без пренебрежения произнесла Веспасия.

– Едва ли я охарактеризовал бы его так жестко. Однако он всегда следовал господствующей тенденции. Если у него и были убеждения, то они совпадали с убеждениями большинства его коллег. Он был против ирландского гомруля, но только во время голосования; в палате он ни с кем этот вопрос не обсуждал, так что вряд ли мог стать целью фений.

– Государственная служба? – с надеждой спросила Веспасия. – А вдруг он наступил на чью-то мозоль, поднимаясь наверх?

– Моя дорогая Веспасия, он поднялся не настолько высоко, чтобы ради этой должности сметать со своего пути конкурентов. Во всяком случае, он не совершил ничего такого, за что можно было бы перерезать горло.

– Ну а может, он соблазнил чью-то дочку или жену? Господи, Сомерсет, но ведь кто-то же убил его!

– Да, знаю. – Он опустил глаза на руки, а потом снова посмотрел на Веспасию. – А вам не кажется, что убийца – либо безумец, охваченный маниакальным желанием убивать, либо племянница вашей подруги?

– Мне кажется это вероятным, но я не уверена. И пока есть хоть малейшее сомнение, буду продолжать расследование. А возможно, что у убитого была любовница или любовник? А может, он играл и кто-то задолжал ему больше, чем мог выплатить? Или сам Этеридж наделал огромные долги? Не исключено, что ему в руки попали какие-то сведения, случайно, и его убили, чтобы он замолчал навсегда.

Карлайл нахмурился.

– Сведения о чем?

– Не знаю! Господи, друг мой, вы уже давно живете на свете! Скандал, коррупция, государственная измена – возможностей масса.

– А знаете, меня всегда поражало, откуда у женщины вашего безукоризненного воспитания и безупречного образа жизни такие энциклопедические познания в грехах и извращениях рода человеческого. Вы выглядите так, будто никогда не видели кухни и тем более дома терпимости.

– Именно этого я и добиваюсь, – сказала Веспасия. – Это достояние женщины – то, как она выглядит, и по тому, какой она кажется, люди и будут судить о ней. Если бы у вас было чуть больше чувства практичности, вы бы и сами это поняли. Иногда я думаю, что вы идеалист.

– Иногда я действительно становлюсь идеалистом, – согласился Карлайл. – Итак, я попытаюсь что-нибудь разнюхать для вас, хотя сомневаюсь, что смогу разузнать нечто полезное.

Веспасия тоже в этом сомневалась, однако в ней все еще тлела надежда.

– Спасибо. Любые сведения пригодятся, какими бы они ни были. Даже если они просто помогут оценить наши возможности.

Карлайл улыбнулся ей, и Веспасия увидела и в его взгляде, и в его улыбке нежность и почтение. Это смутило ее, что было необычным явлением, так как ее редко что-то смущало. Однако сейчас она с удивлением обнаружила, что ей приятно его расположение. Она взяла еще один сэндвич для себя – они были с лососем и майонезом – и еще один для кота и заговорила на другую тему.

Шарлотта приехала на Уолнат-Три-уок и прямиком направилась к двери. Отправляясь с этим визитом, она решила, что у нее нет иного выбора, как быть абсолютно искренней. Она не спрашивала об этом у Зенобии Ганн, но предполагала, что та пообещала своей племяннице помочь всеми возможными средствами. Иначе Зенобия вряд ли поделилась бы с ней своими опасениями.

Дверь открыла горничная, но не в униформе, а в простом голубом платье с белым передником и без чепца.

– Да, мэм?

– Добрый день. Прошу прощения за поздний визит, – с величайшей самоуверенностью сказала Шарлотта, – но мне нужно срочно поговорить с мисс Африкой Дауэлл. Это очень важно. Меня зовут Шарлотта Эллисон, и я приехала по поручению ее тетки, мисс Ганн. Дело не терпит отлагательств.

Горничная отступила в сторону и пригласила Шарлотту пройти. Едва оказавшись в холле, она буквально влюбилась в дом. В нем было много света, бамбука и полированного дерева. В глиняных горшках цвели весенние цветы, в открытую дверь, ведшую в столовую, виднелись миленькие ситцевые занавески.

Горничная вернулась очень быстро и проводила Шарлотту в гостиную. По убранству комнаты было ясно, что она предназначена для приема гостей. Дальнюю стену занимало окно с французской дверью, везде были разложены цветастые диванные подушки, на бамбуковом журнальном столике стояли вазы с цветами. Однако Шарлотту удивила некая безликость гостиной, потому что по рассказам о жизни двух женщин она ожидала чего-то другого. Спустя мгновение Шарлотта сообразила, что насторожило ее: нигде не было ни одной фотографии, хотя места для них хватало и на широкой каминной полке, и на подоконниках, и на столике, и на серванте. А главное, не было детских фотографий. У Шарлотты дома снимки Джемаймы и Дэниела стояли повсюду, а здесь отсутствовали любые напоминания о ребенке.

И хотя в доме жили только женщины, нигде не было ни незаконченной вышивки, ни пряжи со спицами, ни корзинки со швейными принадлежностями. Быстрого взгляда на книжные шкафы оказалось достаточно, чтобы определить, насколько сложные труды здесь собраны: философия и политическая история. Никаких анекдотов, романов и, естественно, детских книжек.

Создавалось впечатление, будто обитательницы дома выкорчевали все, что могло навести на болезненные воспоминания и вызвать желание создать теплую и уютную атмосферу. Хотя Шарлотта и понимала, в чем состояли побудительные мотивы хозяек, это все равно вызывало сожаление: уж больно зябко было в гостиной.

Женщина, стоявшая в центре комнаты, была угловатой и костлявой, но при этом обладала некой странной грацией. Как ни удивительно, простое муслиновое платье очень шло ей. При ее внешности – необычное лицо, крупноватый нос, широко поставленные глаза, страдальчески опущенные уголки рта – оборки выглядели бы нелепо. На вид ей было лет тридцать пять, и Шарлотта догадалась, что это, вероятно, Флоренс Айвори. У нее упало сердце: все в облике этой женщины говорило о страстности ее натуры; движимая любовью или ненавистью, она могла бы решиться на что угодно!

Позади нее на приоконной скамье сидела женщина помоложе, с лицом, будто списанным с картин Россетти, и настороженно наблюдала за Шарлоттой, готовая в любой момент броситься на защиту того, что ей дорого, – подруги и идеалов. У нее была внешность мечтательницы, которая будет идти к своей мечте и даже умрет за нее.

– Как поживаете? – после секундного колебания сказала Шарлотта. – Сегодняшнее утро я провела в обществе леди Веспасии Камминг-Гульд и вашей тетушки, мисс Ганн. Они пригласили меня в связи с тем, что очень обеспокоены вашим благополучием и опасаются, что вас могут ложно обвинить в убийстве.

– Вот как? – Хотя эта новость и удивила Флоренс Айвори, в ее голосе явственно слышались горечь и ирония. – А какое отношение к этому имеете вы, мисс Эллисон? Мне сложно допустить, что вы наносите визиты всем жительницам Лондона, пострадавшим от несправедливости.

В Шарлотте стало нарастать раздражение.

– У меня нет такого желания, миссис Айвори, и я, естественно, не езжу с визитами ко всем, кто считает себя пострадавшей! – резко ответила она. – Я приехала к вам, так как мисс Ганн взяла на себя труд предотвратить конкретно эту несправедливость и обратилась за помощью к моей дальней родственнице, леди Камминг-Гульд, которая и пригласила меня.

– Не вижу, чем вы могли бы помочь, – холодно произнесла Флоренс.

– Конечно, не видите, – заявила Шарлотта. – Если видели бы, то сделали бы все сами. Вы не лишены ума. – Она вспомнила то собрание и полных решимости женщин, выступавших со сцены. – У меня есть определенные возможности, недоступные ни вам, ни кому-либо еще. А еще у меня есть некоторый опыт, здравый смысл и смелость.

Она не помнила, когда в последний раз говорила так резко и надменно с совершенно чужим человеком. Но эта женщина держала себя слишком отталкивающе, она буквально излучала гнев. И хотя Шарлотта, зная ее историю, понимала ее, она считала такое поведение губительным.

Африка Дауэлл встала и подошла к Флоренс Айвори. Она оказалась выше, чем думала Шарлотта, и стройнее; розовое хлопчатобумажное платье подчеркивало спортивные очертания ее фигуры.

– Мисс Эллисон, если леди Камминг-Гульд ваша родственница, значит, вы не детектив. Чем нам может помочь то, что вы предлагаете?

Флоренс устремила на нее испепеляющий взгляд.

– Послушай, Африка. В полиции служат только мужчины, и хотя некоторые из них обладают сносными манерами и некоторым воображением, глупо надеяться, что они придут к какому-то другому выводу, кроме самого очевидного и удобного. Едва ли они заподозрят знакомых или родственников мисс Эллисон, правда? Нам остается молиться о том, чтобы они схватили какого-нибудь маньяка прежде, чем сфабрикуют улики против меня!

Как выяснилось, у Африки было больше терпения.

– Тетя Нобби действительно очень добрая. – Она слегка вздернула подбородок. – Когда ей было чуть за тридцать, она занялась исследованиями: отправилась в Египет, потом на юг Конго. Она путешествовала по этой великой реке на каноэ и была единственной белой в партии. У нее всегда хватало отваги делать то, что так хотелось бы сделать тебе, так что не отказывайся от ее помощи. – Она сдержалась и не стала критиковать предвзятое отношение подруги.

На Флоренс же подействовала горячность Африки, а не факты. Ее лицо смягчилось.

– Мне действительно этого очень хотелось, – призналась она. – Наверное, она замечательный человек. Но я все равно не вижу, как она может помочь нам.

Африка обратилась к Шарлотте:

– Мисс Эллисон?

Шарлотта понимала, что не может ничем их утешить. В расследованиях она обычно опиралась на удачу и на интуицию, на полное вовлечение в события и умение подмечать малейшие мелочи. Будет большой ошибкой, если она сообщит этим двум женщинам, что ее муж полицейский.

– Мы рассмотрим другие возможности, – запинаясь, произнесла она. – Выясним, были ли у жертв личные, деловые или политические враги…

– А разве полиция это не делает? – спросила Африка.

Шарлотта увидела, как лицо Флоренс снова исказилось от гнева. Ей стало ясно, что женщина готовится дать отпор очередной несправедливости. Она, конечно, сочувствовала ей: бедняжке пришлось понести тяжелую потерю. Однако ее враждебность, безоговорочное осуждение всех, кто облечен властью, а не только тех, кто предал ее, на корню убивали те теплые чувства, которые испытала бы Шарлотта в иной ситуации.

– Миссис Айвори, что навело вас на мысль, что у полиции есть серьезные подозрения в отношении вас? – сухо спросила она.

Флоренс пренебрежительно хмыкнула.

– Один взгляд на лицо полицейского, – ответила она.

Шарлотта не поверила своим ушам.

– Прошу прощения?

– Это было в его глазах, – повторила Флоренс. – Смесь жалости и осуждения. Боже мой, мисс Эллисон! У меня был мотив: я написала Этериджу и пригрозила ему. Полиция, без сомнения, в скором времени найдет мои письма. У меня было средство: любой может купить бритву, а на кухне полным-полно острых ножей. И в ту ночь, когда его убили, я была в доме одна – Африка навещала больную соседку и пробыла у нее почти до утра. Но та была в бреду, поэтому я не могу сказать, знала она, что Африка сидит рядом с ней, или нет… Возможно, вы, мисс Эллисон, и мастер по расследованию мелких краж и выявлению авторов обидных писем, но вам не по силам доказать мою невиновность. В любом случае я благодарна вам, вы действовали из лучших побуждений. Было очень любезно со стороны леди Камминг-Гульд позаботиться о нас. Прошу вас, передайте ей мою благодарность.

Шарлотта страшно разозлилась, и ей потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы сдержаться. Она снова сказала себе, что на долю этой женщины выпало тяжелейшее горе. И только вызвав в памяти образ Джемаймы, вспомнив, как прижимала к себе ее хрупкое тельце и вдыхала аромат ее шелковистых волос, Шарлотта смогла подавить закипающую ярость. А потом ее сердце наполнилось жалостью, да такой сильной, что у нее перехватило дыхание.

– Возможно, миссис Айвори, вы не единственная, кого он предал, и если вы не убивали его, тогда мы продолжим расследование и попробуем найти того, кто убил. И я найду его, потому что я этого хочу. Спасибо, что уделили мне время. Всего хорошего. Всего хорошего, мисс Дауэлл.

Шарлотта быстро пересекла холл и вышла на улицу, освещенную лучами весеннего солнца. Измученная и полная дурных предчувствий, она пыталась разобраться в себе и понять, верит ли она в то, что Флоренс Айвори убила Этериджа. Ведь действительно у нее были причины для этого, да и духу у нее хватило бы!