Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

На ее лице было написано отвращение.

– Я не уверена в том, что он зашел бы так далеко! Он действительно считал, что существует немало аргументов в пользу того, чтобы женщины, достигшие определенного возраста и обладающие определенным уровнем достатка – нет, не любая женщина! – могли голосовать на выборах в местные советы и в отдельных случаях иметь право опеки над своими детьми, если они живут раздельно с мужьями.

– Определенный уровень достатка? А как насчет остальных, более бедных женщин?

– Да вы шутите, мистер… как, вы сказали, ваша фамилия?

– Питт, мэм. Нет, я просто интересуюсь, каковы были взгляды мистера Этериджа.

– Они были несвоевременны, мистер Питт. У женщин нет образования, они не разбираются в политике или в государственных делах, они не знают законов и почти ничего не понимают в финансах, кроме тех, что находятся в рамках ведения домашнего хозяйства. Вы можете представить, какого сорта людей они избрали бы в парламент, если бы имели право голосовать? Спустя какое-то время оказалось бы, что нами правит романист или актер! Разве кто-то может воспринимать подобные идеи всерьез? Если мы проявим глупость и слабость в домашних вопросах, это станет началом конца империи, и от этого пострадает весь христианский мир! Кто может желать такого? Естественно, никто.

– А если у женщин появится право голосовать, то так и случится, да, леди Мэри?

– В обществе существует определенный порядок, мистер Питт. Мы ломаем его на свой страх и риск.

– Но мистер Этеридж не соглашался с этим мнением?

Она на мгновение углубилась в воспоминания, и на ее лице промелькнуло раздражение и возмущение той глупостью, которая потребовала ее руководящего вмешательства.

– Сначала нет, но потом он обнаружил, что позволил выйти из повиновения своей естественной симпатии к одной женщине, которая вела себя крайне безответственно и навлекла на себя семейные неприятности. Она обратилась к нему как к должностному лицу в парламенте, и через короткое время его суждения подпали под влияние ее экстремистских и довольно истеричных взглядов. Однако он, конечно, понимал, что само по себе предложение абсурдно – как-никак не похоже, чтобы оно отвечало пожеланиям большинства! Эту идею не поддерживает никто, кроме нескольких импульсивных женщин самого сомнительного типа.

– Таков был вывод мистера Этериджа?

– Естественно! – Ее губы тронула едва заметная улыбка. – Он был неглупым человеком, но подверженным сентиментальной жалости к тем, кто ее не заслуживал. И Флоренс Айвори точно ее не заслужила. Ее влияние оказалось недолговечным: очень скоро он осознал, что она во всех смыслах сомнительная личность.

– Флоренс Айвори?

– Чрезвычайно крикливое и неженственное создание. Если вы, мистер Питт, ищете политически настроенных убийц, я рекомендовала бы вам пристальнее взглянуть на нее и ее единомышленников. Кажется, она живет в том же районе, на том берегу реки, где-то поблизости от Вестминстерского моста. Во всяком случае, так мне говорил мистер Этеридж.

– Понимаю. Благодарю вас, леди Мэри.

– Это мой долг, – заявила она, вскинув голову. – Неприятный, но неизбежный. Доброго вам дня, мистер Питт.

Глава 6

На следующий день Томас потратил все утро на то, чтобы разобраться с новыми сведениями, которые были собраны сотрудниками Боу-стрит и которые имели отношение к расследуемому делу – в частности, что картина Хелен Карфакс была очень ценной и принесла ей пятьсот фунтов; на эту сумму можно было бы пожизненно содержать горничную, и еще что-то осталось бы. Что она сделала с такими огромными деньгами? Наверняка они каким-то образом перекочевали к Джеймсу. В качестве подарка? Содержания? Покрытия его долгов в «Будле»?

Были еще кое-какие сведения от извозчиков, но ничего такого, что как-то дополнило бы то, что уже все знали. Информаторы не рассказали ничего нового ни об анархистах, ни о фениях, ни о каких-то других ожесточенно настроенных группах.

Газеты продолжали мусолить убийства, дополняя свои статьи размышлениями о народных бунтах и разложении моральных устоев.

Министр внутренних дел волновался все сильнее и заявил полиции о своем настоятельном желании ускорить расследование, пока беспокойство общественности не приобрело серьезный характер.

Быстро наведенные справки установили, что Флоренс Айвори живет на Уолнат-Три-уок, рядом с Ватерлоо-роуд, на небольшом расстоянии к востоку от Пэрис-роуд, Ройял-стрит и Вестминстерского моста. При упоминании о ней сотрудники местного участка хмурились и пожимали плечами. Никаких записей о ее противоправном поведении у них не имелось. Их отношение к ней напоминало смесь легкого удивления и раздражения. Сержант, отвечавший на вопросы Питта, скорчил гримасу, но не недовольную, а добродушную.

Томас поехал к ней вскоре после полудня. Айвори жила в симпатичном домике, скромном по местным меркам, но ухоженном, с недавно покрашенными наружными подоконниками и ситцевыми занавесочками в открытых окнах, под которыми росли купающиеся в солнце нарциссы.

Дверь открыла горничная, женщина крупного телосложения. На ее обширной талии был повязан рабочий фартук, позади нее к стене была прислонена швабра, которую она отставила, чтобы встретить гостя.

– Да, сэр? – спросила она, не скрывая удивления.

– Миссис Айвори дома? Я инспектор Питт из полицейского участка на Боу-стрит, и у меня есть четкая уверенность в том, что миссис Айвори может оказать нам определенную помощь.

– С какой это стати? Но если хотите, я спрошу у нее. – Она повернулась и ушла в глубь дома, не прихватив швабру и оставив Питта на крыльце.

За секунду до появления хозяйки горничная все же успела вернуться и унести швабру в комнату справа от входа. Флоренс Айвори встретила Питта на удивление открытым взглядом. Она была среднего роста и очень тонкой, почти худой. О наличии бюста и говорить было нечего, прямые плечи выглядели костлявыми, однако она не казалась неженственной и неэлегантной, только эта элегантность была своеобразной. Ее лицо не отличалось традиционной красотой: большие и широко расставленные глаза, слишком тяжелые по нынешней моде брови, длинный нос, прямой и слишком крупный, глубокие складки вокруг рта. Однако, несмотря на все эти характерные черты, Питт дал бы ей не более тридцати пяти лет. Голос у нее оказался хрипловатым, мягким и очень необычным.

– Добрый день, мистер Питт. Миссис Пейси сообщила мне, что вы из полицейского участка на Боу-стрит и считаете, будто я в состоянии помочь вам. Не представляю, каким образом, но с радостью помогу. Прошу вас, проходите.

– Спасибо, миссис Айвори.

Томас проследовал за ней через коридор в просторную комнату в задней части дома. Хотя стены и были обиты темными панелями, комната казалась светлой. На полированном столе стояло фарфоровое блюдо, треснутое, но сохранившее свою утонченную красоту, а на нем – ваза с весенними цветами. Дальнюю стену почти полностью занимали окно и стеклянная дверь, открывавшаяся в крохотный садик. На приоконной скамье лежали подушки из светлой хлопчатобумажной ткани с цветочным рисунком, таким же, как на занавесках. Питт сразу же ощутил уютную атмосферу этой комнаты.

За окном он заметил женщину – она работала в саду, склонившись до земли. Хотя женщина была совсем близко – садик был крохотным, – через оконное стекло инспектор смог разглядеть только белую блузку и копну рыжевато-каштановых волос.

– Итак? – деловито произнесла Флоренс Айвори. – Как я понимаю, у вас каждая минута на счету, и у меня тоже. Что дало вам повод думать, будто мне известно нечто, что может представлять интерес для полиции с Боу-стрит?

Перед приходом Питт прикидывал, как начать разговор на интересующую его тему – о вчерашнем вечере и о сегодняшнем утре, – но сейчас, познакомившись с Флоренс, понял, что все его приготовления не имели смысла, потому что эта женщина любую околичность или увертку воспримет как оскорбление ее умственных способностей.

Флоренс не спускала с него проницательного взгляда и не скрывала своего нетерпения, которое вот-вот могло перерасти в неудовольствие.

– Я расследую убийство, мэм.

– Я не знаю никого, кто был бы убит.

– Мистер Вивиан Этеридж.

– О. – Айвори попалась, но не на лжи, а на неточности. Она разозлилась на себя за эту оплошность, да настолько сильно, что ее щеки залил яркий румянец. – Да, действительно. Почему-то слово «убийство» вызвало у меня в памяти нечто более… более личное. А это я воспринимаю как политическое преступление. Боюсь, я ничего не знаю об анархистах. Мы здесь ведем очень тихий образ жизни, очень замкнутый.

Питт не смог понять по ее лицу, каково ее отношение к «политическому преступлению» – одобрительное или осуждающее. Неужели она и себя представляла в парламенте? Или леди Мэри Карфакс просто пересказывала весь набор слухов и собственных предрассудков?

– Но вы были знакомы с мистером Этериджем?

– Не в дружеском плане. – Теперь в ее голосе – это был удивительный инструмент, красивый, глубокий, страстный, гибкий, способный передавать сотни оттенков и значений, – прозвучал смех.

– Понимаю, миссис Айвори, – сказал инспектор. – Но, как мне известно, было несколько случаев, когда вы обращались к нему в профессиональном плане?

Ее лицо стало жестким, внутренний свет погас, и в нем отразилось нечто, пугавшее своей силой, ненависть, от которой у нее перехватило дыхание, а тело свело судорогой.

Питт машинально шагнул вперед, но тут же одернул себя и замер в ожидании. Эта женщина вполне могла взять бритву, подкрасться сзади и перерезать горло от уха до уха. Да, она не выглядит сильной для такого действия, но вот силы духа ей не занимать.

Молчание, повисшее в комнате, было настолько тяжелым, что любой самый слабый звук казался оглушительным – звон посуды на кухне, где орудовала горничная, стук детских ножек по тротуару за окном, пение птички.

– Было, – наконец произнесла Флоренс, не отрывая взгляда от инспектора. Создавалось впечатление, будто она проталкивает воздух сквозь стиснутые зубы. – И если с другими он поступал так же, как поступил со мной, я не удивлена тем, что кто-то убил его. Но я его не убивала.

– А как он поступал, миссис Айвори? В чем была его непоправимая ошибка?

– Он пробуждал надежду, а потом предавал ее, мистер Питт. Вы оправдываете предательство? Хотя, возможно, вы нечасто сталкивались с ним… Не сомневаюсь, у вас есть способы борьбы, спасительные средства для тех случаев, когда вас используют, когда вам причиняют зло… Вот только не надо так смотреть! – Ее лицо вдруг исказила усмешка, выражавшая презрение, смешанное с издевкой. Томас впервые видел такое. – Я не имею в виду, что он завладел моим девичьим сердцем – хотя, Господь свидетель, в его сети попало немалое количество женщин. У меня не было личных отношений с мистером Этериджем, уверяю вас!

На мгновение вся ситуация показалась Питту абсурдной, но потом он подумал, насколько необъяснимая штука любовь, не говоря уже о жажде, которая притягивает людей под маской любви. Флоренс Айвори была женщиной с характером, незаурядной личностью, поэтому нельзя утверждать наверняка, что ее своеобразие не могло заинтересовать Этериджа. Его возражения умерли прежде, чем он успел их высказать.

– Я понимаю, что он общался с вами как депутат парламента, и, как я допускаю, ваше чувство несправедливости мало принималось в расчет.

Она грустно рассмеялась.

– Вы в высшей степени тактичны, мистер Питт. Чьи чувства вы пытаетесь щадить? Только не мои! Что бы вы ни сказали о мистере Этеридже, все это будет значительно мягче того, что я могла бы сказать о нем. Или это ваш долг – хорошо отзываться о тех, кто стоит выше вас?

У Питта на языке вертелось множество ответов, большей частью саркастических или критических, однако он сдержался. Он не допустит, чтобы она диктовала ему, как выполнять его работу или как себя вести.

– Мой долг, миссис Айвори, выяснить, кто убил мистера Этериджа. Мое мнение о нем не играет никакой роли, – холодно произнес инспектор. – Вполне возможно, я не относился бы с большой симпатией ко многим из тех, кто стал жертвой убийц, знай я этих людей до убийства. К счастью, право ходить по улицам и не бояться, что вас убьют, не зависит от того, дружите вы с полицейским или нет.

На ее лице промелькнул гнев, потом появилась улыбка.

– Я тоже так считаю, иначе мне пришлось бы жить в страхе. У меня острый язычок, мистер Питт. Вы абсолютно правы, я действительно обращалась к мистеру Этериджу за помощью как жительница его избирательного округа – в то время я жила в Линкольншире.

– А он, как я понимаю, вам не помог?

И снова ненависть исказила ее лицо, превратила его в уродливую маску; губы, которые всего секунду назад были мягкими, подвижными, изящными, вдруг сжались в ровную, полную горечи линию.

– Он пообещал помочь, но в конечном итоге повел себя, как все мужчины. Он предал меня и оставил ни с чем! – Ее трясло, тощее тело под хлопчатобумажным платьем было напряжено, плечи окаменели – настолько сильна была ее ненависть. – Ни с чем!

Французское окно открылось, и из сада вошла та самая женщина – она, очевидно, услышала гневный голос Флоренс. Она была младше миссис Айвори, лет двадцати, и совершенно иной конституции: высокая, стройная, с изящной грудью, некостлявыми руками. Россетти [20]20
  Английский живописец, график и поэт XIX века.


[Закрыть]мог бы взять ее идеальное с точки зрения прерафаэлитов лицо в качестве натуры для своего цикла об Артуре: в нем отражались и житейское простодушие, и неосознанная сила, присущие героям всех его сюжетов.

Она подошла к Флоренс, обняла ее за плечи и сердито посмотрела на Питта.

Флоренс тоже обняла девушку.

– Все в порядке, Африка. Мистер Питт из полиции. Он расспрашивает меня в связи с убийством Вивиана Этериджа. Я рассказывала ему, что за человек был мистер Этеридж. Естественно, я упомянула о собственных впечатлениях от общения с ним. – Она перевела взгляд на Томаса. – Мистер Питт, позвольте представить, моя подруга и компаньонка мисс Африка Дауэлл. Ей принадлежит этот дом, и она проявила исключительное великодушие, приютив меня и дав мне крышу над головой, когда я оказалась в бедственном положении.

– Как поживаете, мисс Дауэлл? – мрачно произнес Питт.

– Как поживаете? – настороженно ответила девушка. – Что вам от нас надо? Мы презирали мистера Этериджа, но мы не убивали его, и нам неизвестно, кто его убил.

– Я и не предполагал, что вам это известно, – сказал Питт. – Во всяком случае, вам. Однако я рассчитывал, что, возможно, вы знаете нечто такое, что облегчило бы мне понимание того, что мне уже известно, или того, что я в скором времени выясню.

– Среди наших знакомых нет ни одного анархиста. – Что-то в повороте ее головы, излишне открытом взгляде натолкнуло Питта на мысль, что не все в ее словах правда.

– Вы считаете, что это дело рук анархистов? А почему, мисс Дауэлл?

Африка сглотнула, озадаченная. Ответ был совсем не таким, какой она ожидала.

Ей на помощь пришла Флоренс:

– Ну, если бы у убийцы были личные мотивы, наследство там или страсть, вряд ли вы допустили бы, что мы можем знать нечто существенное. Кстати, насколько мне известно, среди наших знакомых нет и маньяков.

Вид этой парочки раздражал Питта: стоят, прижавшись друг к другу, обе ощетинились. С другой стороны, он понимал, что эти две женщины один раз пострадали и теперь защищаются, опасаясь, что им опять причинят вред.

– Но если предположить, что есть те, кто не любил мистера Этериджа по политическим мотивам? – продолжал инспектор.

– Не любил – это слишком мягко сказано, мистер Питт, – с горечью усмехнулась Флоренс. – Я его ненавидела. – Ее рука, обнимавшая Африку, напряглась. – Осмелюсь предположить, что были и другие, кто ненавидел его не меньше, но я не знаю таких, а если бы и знала, то вам бы о них не рассказала.

– О людях, чья ненависть могла бы подвигнуть их на жестокое насилие, миссис Айвори?

– Я же сказала вам, я ничего о них не знаю. Когда люди, облеченные властью, довольны собой, когда у них есть тепло, еда, безопасность, социальный статус, семья и положение, позволяющее способствовать тому, чтобы все оставалось так, как есть, никакие их заверения и обещания не принесут добра. Они не могут, да и не хотят верить в то, что другие люди страдают от несправедливости, что многое надо менять. А если перемены подразумевают изменение порядка, который удовлетворяет их во всех отношениях, то они им совсем не нужны.

Питт увидел, как при этих страстных словах ее лицо оживилось, и понял, что это не просто ответ на его вопрос, а твердое убеждение, выстраданное долгими годами, прочно обосновавшееся у нее в сознании и ждущее подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

Придется ему попридержать свои эмоции. Сейчас не время высказывать собственные мысли, обсуждать несправедливости, которые разжигают его собственный гнев. Не время сейчас и для философствования. Он здесь для того, чтобы выяснить, могла ли эта женщина отказаться от аргументированных доводов, воззваний и подчинения закону, который удерживает общество от варварства; могла ли она поставить собственное понимание справедливости выше нравственности и перерезать горло двум мужчинам.

– Из ваших слов, миссис Айвори, следует, что довольные жизнью не стремятся к переменам, а недовольные ратуют за изменения к лучшему или просто за то, чтобы получить доступ к власти и всяческим вознаграждениям.

На ее лице опять отразился гнев, и на этот раз он был направлен на инспектора.

– На мгновение, мистер Питт, мне показалось, что вы наделены воображением и даже умением сострадать. Сейчас же я вижу, что вы в той же мере самодовольны, бесчувственны и боитесь лишиться своего жалкого места в обществе, что и большинство подобных вам!

– А кто они, подобные мне? – глухо спросил Томас.

– Люди, обладающие властью, мистер Питт! – Флоренс едва ли не выплюнула эти слова. – Мужчины, от них все беды! Когда женщина появляется на свет, она неизбежно получает имя своего отца, его общественное положение. Он решает, где и как ей жить. В семье его слово – закон, он решает, получит она образование или нет, чем она будет заниматься, за кого и когда выйдет замуж и выйдет ли вообще. А потом наши мужья решают за нас, что нам говорить, делать и даже думать! Они решают, какой веры нам придерживаться, с кем из подруг нам можно встречаться, а с кем нельзя, что будет дальше с нашими детьми. И мы вынуждены подчиняться им, что бы мы ни думали на самом деле; делать вид, будто они умнее нас, проницательнее, мудрее, будто они обладают большим воображением, причем мы вынуждены так поступать, даже если они неисправимо глупы! – Она тяжело дышала, ее трясло. – Мужчины придумывают законы, а потом проводят их в жизнь; в полиции работают мужчины; судьи – сплошь мужчины! Куда ни кинь взгляд – везде мужчины, они диктуют нам каждый шаг! У меня нет возможности обратиться за помощью к женщине, которая поняла бы, что на самом деле я чувствую! А известно ли вам, мистер Питт, что всего четыре года назад был отменен закон, определявший меня как имущество моего мужа? Женщина была вещью, предметом, принадлежащим ему наравне с другим домашним имуществом – стулом, столом или кипой льна. Потом закон – закон мужчин – признал, что я на самом деле личность, человек, ни от кого не зависящий, с собственной душой и мозгами. Когда ранят меня, кровью истекает не мой муж, не так ли!

Томас об этом не знал. Женщины в его собственной семье были настолько независимы, что ему даже в голову не приходило усомниться в законности такого положения вещей. Да, он знал, что замужние женщины получили право сохранять свою собственность и распоряжаться ею всего шесть лет назад; по сути, в восемьдесят первом году, когда он познакомился с Шарлоттой, по закону он становился владельцем ее денег и даже ее одежды. Томас не задумывался об этом, пока кто-то не съязвил, что он стал богатым человеком.

– И вы считаете, что от ходатайств и заявлений нет никакой пользы? – задал абсолютно глупый вопрос Питт, злясь на себя за то, что вынужден лицемерить, хотя отлично понимает ее и даже сочувствует ее взглядам. Он вырос в семье слуг, работавших в загородном поместье; он знал, что такое повиновение и право собственности.

Поэтому ее отвращение больно кольнуло его.

– Вы, мистер Питт, либо глупец, либо нарочно показываете мне свое превосходство, что я считаю низким и бессмысленным. Если вы хотите заставить меня сказать, что в некоторых случаях насилие – единственное средство, оставшееся у тех, кто страдает от вопиющей несправедливости, тогда считайте, что я это сказала. – Она устремила на него негодующий взгляд, как бы призывая его сделать следующий, неизбежный выпад.

– Я не глупец, миссис Айвори, – спокойно проговорил Питт, твердо встречая ее взгляд. – И вас я глупой не считаю. С чем бы вы ни обращались к мистеру Этериджу, все это не ставило перед ним цель изменить общественный порядок и дать женщинам то равенство, которого они были лишены все две тысячи лет. Пусть вы и чрезвычайно амбициозны, но вы все равно начали бы с чего-то более конкретного и, я думаю, более личного. Так в чем было дело?

Ярость снова угасла, и снова мгновенно, как некая сила, которая выработала весь запас энергии и оставила после себя лишь боль. Флоренс села на деревянный диванчик со стеганым сиденьем и устремила взгляд не на инспектора, а в сад.

– Вероятно, если я вам не расскажу, вы начнете копать в другом месте, причем без всякой осторожности. Пятнадцать лет назад я вышла замуж за Уильяма Айвори. Моя собственность была не столь уж велика, но ее с лихвой хватило бы на вполне комфортное существование. Естественно, в день свадьбы она перешла к нему. И с тех пор я ее не видела.

Ее руки неподвижно лежали на коленях, в пальцах она держала носовой платок, который достала из кармана, но не теребила его. Только побелевшие костяшки свидетельствовали о том, что вся она напряжена.

– Но причина моего возмущения не в этом, хотя подобную практику я считаю чудовищной. Это был узаконенный способ, позволяющий мужчинам красть деньги жены и делать с ними что угодно под тем предлогом, что женщины не отличаются большим умом и слишком плохо разбираются в финансах, чтобы управлять ими самим. Мы вынуждены наблюдать, как наши мужья транжирят наши деньги, и молчать, даже если у нас в сотни раз больше здравого смысла! А если мы и не знаем, как управлять делами, то чья это вина? Кто запрещает нам изучать более серьезные предметы, чем те, что включены в наше образование?

Питт ждал, когда она вернется к главному вопросу. Все это время Африка Дауэлл стояла у дальнего края диванчика, своей неподвижной позой напоминая персонаж с романтической картины. И как у тех персонажей, все ее эмоции и грезы были написаны на лице. Вполне возможно, что в этот момент она видела, как зеркало Шалотт треснуло и тем самым пробудило проклятье. [21]21
  Имеется в виду поэма А. Теннисона «Леди Шалотт». На главную героиню было наложено проклятье, из-за которого она была обречена смотреть на мир только через зеркало. Однажды она увидела в зеркале Ланселота и взглянула на него в окно. Проклятье вступило в силу, и леди Шалотт умерла.


[Закрыть]Что бы ни рассказывала Флоренс Айвори, она все это хорошо знала, и для нее эта тема оставалась незаживающей раной.

– У нас было двое детей, – продолжала Флоренс. – Мальчик, потом родилась девочка. У Уильяма Айвори появлялось все больше диктаторских замашек. Наш смех его оскорблял. Он считал меня легкомысленной, если мне нравилось проводить время в обществе детей, рассказывать им сказки или играть с ними в игры, а если же я хотела поговорить о политике или об изменениях в законах, которые могли бы помочь бедным или угнетенным, он заявлял, что я лезу в вопросы, которые слишком сложны для меня и вообще меня не касаются, что я не понимаю, о чем говорю. Что мое место на кухне или в спальне, и больше нигде.

Наконец я устала все это выслушивать и ушла. С самого начала я знала, что сына мне не отдадут, а вот дочь Пэнси, которой было шесть, – было видно, что даже одно упоминание имени доставляет ей нечеловеческие страдания, – я забрала с собой. Нам пришлось очень трудно. Денег у нас было мало, а заработать было практически нечем. Сначала здесь, в Лондоне, меня приютила подруга – она вошла в мое положение и пожалела меня. Но так как она сама жила в стесненных обстоятельствах, я решила, что не имею права обременять ее. И вот тогда, три года назад, нас приютила Африка.

Флоренс подняла глаза к лицу Питта и, вероятно, увидела в нем некоторую озадаченность и нетерпение. История действительно была грустной, однако она никаким боком не касалась Вивиана Этериджа и тем более не давала оснований обвинять его в выпавших на ее долю мытарствах.

– Я поддерживала реформы избирательного права, – с мрачной насмешкой сказала она. – Я даже зашла настолько далеко, что поддержала мисс Хелен Тейлор в ее попытке баллотироваться в парламент. Я свободно выражала свое отношение к теме прав женщин – что мы должны принимать участие в выборах и занимать государственные посты, принимать решения по нашим финансам и нашим детям, иметь доступ к тем знаниям, которые помогают нам выбирать, какое количество детей иметь, а не выпрашивать у мужа деньги и тратить зрелые годы на бесконечное вынашивание детей, пока не износятся наши тело и душа.

Она заговорила резче – воспоминания о горечи и унижении разбередили так и не зажившую, продолжающую кровоточить рану.

– Мой муж услышал об этом и настоял на том, чтобы суд признал меня недееспособной для опеки над дочерью. Я обратилась за помощью к Вивиану Этериджу. Он сказал, что мои политические взгляды не имеют никакого отношения к моей способности выполнять материнские обязанности и что из-за этого у меня нельзя отнимать ребенка. В то время я не знала, что у моего мужа есть влиятельные друзья, которые могут оказать давление на мистера Этериджа. Он обратился к ним, они поговорили по-мужски, и мистер Этеридж сообщил мне, что он очень сожалеет, но он якобы неправильно понял мое дело, что после более внимательного изучения он согласился с моим мужем в том, что я женщина с неуравновешенной психикой, истеричная и слабая натура, подпадающая под влияние неблагонадежных элементов, и что моей дочери будет лучше жить с отцом. В тот же день у меня отобрали дочь, и с тех пор я ее не видела…

Флоренс замолчала, чтобы справиться со своими эмоциями, прогнать прочь мучительные воспоминания, и снова заговорила ровным, почти мертвым голосом:

– Сожалею ли я о том, что убили Вивиана Этериджа? Ни капли! Я сожалею только о том, что его смерть наступила быстро и он, возможно, даже не понял, кто убил его или за что. Он был трусом и предателем. Он знал, что я никакая не легкомысленная истеричка. Я любила свою дочь сильнее жизни, и она любила меня и доверяла мне. Я смогла бы позаботиться о ее нуждах и интересах, я научила бы ее отваге, чести и достоинству. Я научила бы ее тому, как стать любимой и как любить других. А чему может научить ее отец? Что она ни на что не годна, кроме как выслушивать его указания и подчиняться? Что ей запрещено испытывать страсть, думать или мечтать, отстаивать то, что она считает правильным или добрым? – Голос миссис Айвори дрогнул, ее вновь охватила горечь при мысли о том, что жизнь дочери, которую она родила и любила всем сердцем, будет растрачена впустую. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она опять заговорила: – Этеридж все это знал, но он прогнулся под давлением других мужчин, людей, которые могли бы отнять у него комфорт, если бы он поддержал меня. Ему было проще не сопротивляться, и он позволил им забрать у меня ребенка и передать ее деспотичному и не умеющему любить отцу. Мне даже запретили видеться с ней. – Лицо Флоренс превратилось в маску такой страшной агонии, что Питт отвел взгляд. По ее щекам текли слезы – она беззвучно плакала. Она вдруг стала олицетворением какой-то жуткой красоты – настолько велика была сила ее чувства.

Африка опустилась перед ней на колени и взяла ее за руку. Она не обняла Флоренс Айвори – возможно, время для объятий уже давно прошло – и снизу вверх посмотрела на Питта.

– Такие люди заслуживают смерти, – мрачно и очень тихо произнесла она. – Но Флоренс не убивала его, и я тоже. Если вы надеялись получить наше признание, значит, вы пришли сюда зря.

Томас понимал, что должен выяснить, где они находились в момент убийства Гамильтона и Этериджа, но так и не смог заставить себя задать этот вопрос. Он догадывался, что они будут клятвенно утверждать, что были дома, спали в своих кроватях. А где же еще быть порядочной женщине в полночь? Только вот подтвердить это никто не сможет.

– Я надеюсь выяснить, мисс Дауэлл, кто убил обоих, мистера Этериджа и сэра Локвуда Гамильтона, но я надеюсь, что это сделали не вы. По сути, я надеюсь, что вы сможете убедить меня в том, что это не вы.

– Дверь позади вас, мистер Питт, – заявила Африка. – Будьте любезны, оставьте нас.

Томас добрался до дома, когда уже опустились сумерки, и, закрывая за собой дверь, приказал себе прекратить думать о деле. Дэниел уже поужинал и готовился идти спать, оставалось только обнять его и пожелать спокойной ночи, прежде чем Шарлотта отнесет его наверх. Но у Джемаймы – она была на два года старше брата – имелись привилегии и обязанности, соответствовавшие ее старшинству. Томас сидел в гостиной у огня, а Джемайма, что-то бормоча себе под нос, собирала с пола кусочки мозаики. Питт сразу догадался, что беспорядок – дело рук Дэниела и что дочь испытывает благородное негодование, убирая за ним. Пряча улыбку, он наблюдал за ней, и когда она, закончив, повернулась к нему, он сумел сохранить на лице серьезное выражение и ничего не сказал: дисциплина – это вотчина Шарлотты, пока дети маленькие. Он же предпочитал видеть в своей дочери друга. Временами его охватывала такая нежность к ней, что у него сжимало горло и убыстрялось сердцебиение.

– Я закончила, – торжественно объявила Джемайма, испытывая безграничное удовлетворение.

– Да, я вижу, – ответил Питт.

Она подошла к отцу и бесцеремонно, как на стул, забралась к нему на колени, развернулась и села. Ее милое личико было очень серьезно. Серые глаза и брови казались более утонченной, детской версией глаз и бровей Шарлотты. Питт редко замечал, что у нее такие же, как у него, вьющиеся волосы; он видел лишь то, что у нее глаза такого же глубокого цвета, как у матери.

– Папа, расскажи сказку, – попросила Джемайма, хотя и ее поза, и ее тон свидетельствовали о том, что это приказ.

– О чем?

– О чем угодно.

Томас очень устал, его воображение исчерпалось в расследовании убийств Этериджа и Гамильтона.

– А может, я тебе почитаю? – с надеждой предложил он.

Она укоризненно посмотрела на него.

– Папа, я сама умею читать! Расскажи мне о благородных дамах-принцессах!

– Я ничего не знаю о принцессах.

– Ой. – На ее личике отразилось разочарование.

– Ну ладно, – поспешно сдался Питт, – только об одной.