Текст книги "Казнь на Вестминстерском мосту"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Конечно, к тому же может оказаться, что им нужен был совсем не Гамильтон, – тихо произнес Питт.

Драммонд поднял к нему изможденное лицо с запавшими глазами.

– Да, мне тоже приходила такая мысль. Господи, а если ему нужен был кто-то другой, с чего нам начинать? Ведь это мог быть любой!

Томас сел в стоявшее перед письменным столом кресло с жесткой спинкой.

– Если это произвольная атака на правительство, а Гамильтон оказался случайной жертвой, – сказал он, – тогда наверняка к убийству причастны анархисты или революционеры. Ведь у нас есть сведения о большинстве таких групп?

– Да. – Драммонд выудил пачку документов из ящика своего стола. – Наши люди уже присматривают за ними, пытаются выявить следы активности определенных членов. Одни хотят покончить с монархией и учредить республику, другие ратуют за полный хаос – вот их легко выследить. Обычно такие деятели вещают в пабах и на углах улиц. Некоторые находятся под влиянием внешних сил – мы их тоже отслеживаем. – Он опять вздохнул. – Так что вы нашли, Питт? Есть что-нибудь личное?

– Пока нет. Складывается впечатление, что Гамильтон был ничем не примечательным человеком, успешным коммерсантом, и я не могу найти ничего, что могло бы вызвать чью-то ненависть и тем более подвигнуть кого-то на убийство. Его партнер Вердан – воспитанный, умеренный человек, который занимается недвижимостью в окраинных районах, скорее ради того, чтобы чем-то занять себя, чем ради прибыли.

На лице Драммонда отразилось сомнение.

– Я получил бухгалтерские книги, – поспешил добавить Томас. – Там ничего нет, кроме обычных сделок с недвижимостью в респектабельных жилых районах. Если они все же занимаются трущобами, тогда у них наверняка есть другой комплект гроссбухов.

– Какова вероятность? – спросил Драммонд.

– По моему мнению, ничтожная.

– Что ж, поручите кому-нибудь последить за Верданом и посмотрите, такой ли он, каким кажется. Выясните, не играет ли он, не содержит ли женщин.

Питт растянул губы в суровой улыбке.

– Обязательно, сэр, но я готов держать пари на что угодно, что он всем этим не занимается.

Драммонд изогнул брови.

– И на свою работу? Вы и на нее готовы держать пари? И на мою, если мы не раскроем это дело?

– Не думаю, сэр, что нам придется это делать в связи с Чарльзом Верданом.

– Что насчет политического мотива? Что сказал министр?

Томас вкратце пересказал то, что узнал от начальника Гамильтона, и Драммонд сник.

– Случайная жертва? – уныло пробормотал он. – Убили по ошибке, вместо кого-то более важного? Господи, надеюсь, это не так, в противном случае убийца может предпринять еще одну попытку!

– Возвращаясь к анархистам, – сказал Питт, вставая. – Я, наверное, пойду и попробую что-нибудь выяснить, когда депутаты будут уходить из палаты общин: кто последний говорил с Гамильтоном, в какое время, видели ли они, чтобы кто-то подходил к нему.

Драммонд достал из жилетного кармана золотые часы.

– Может получиться, что вам придется долго ждать.

Питт простоял на продуваемом холодным ветром Вестминстерском мосту почти полтора часа, прежде чем увидел, как первые депутаты покидают палату общин и идут к реке. За это время он успел съесть два горячих пирога и пудинг с изюмом, понаблюдал за бессчетным количеством парочек, под ручку прогуливающихся по набережной, и за двумя пьянчужками, нестройными голосами распевавшими «Шампанское Чарли». Он так замерз, что у него онемели пальцы.

– Прошу прощения, сэр. – Он шагнул вперед.

Два депутата остановились, недовольные тем, что с ними заговорил незнакомый человек. Они скользнули взглядами по оттопыренным карманам инспектора и по поношенному шерстяному шарфу и пошли дальше.

– Полиция с Боу-стрит, сэр, – резко произнес Питт. – Расследуется убийство сэра Локвуда Гамильтона.

Оба были шокированы; им против воли напомнили о том, о чем они не хотели вспоминать.

– Чудовищное преступление! – сказал один.

– Чудовищное! – поддакнул другой.

– Вы видели его вчера вечером, сэр?

– Ах, да-да, видел. А вы, Арбатнот? – Более высокий повернулся к своему товарищу. – Не знаю, в котором часу это было. Когда мы разошлись.

– Кажется, палата закончила работу в двадцать минут двенадцатого, – подсказал Питт.

– Ах, да, верно, – согласился с ним более коренастый и более светловолосый. – Вполне возможно. Я видел, как Гамильтон уходил. Бедняга! Ужасно!

– Он был один, сэр?

– В общем, да, он как раз закончил разговор с кем-то. – Взгляд мужчины был кротким и невыразительным. – Сожалею, но не знаю с кем. С одним из депутатов. Пожелал спокойной ночи или что-то в этом роде и пошел к мосту. Он живет на противоположном берегу, знаете ли.

– Вы не видели, кто-нибудь шел за ним? – спросил Питт.

Лицо мужчины вдруг вытянулось – он что-то вспомнил. Это уже не было упражнением в припоминании. Перед его внутренним взором возникла живейшая картина, и он понял, что оказался свидетелем того, что закончилось убийством. Выработанное за многие годы самообладание и апломб улетучились, и он представил в одиноком мужчине на мосту себя, увидел, как тот был уязвим, подстерегаемый смертью.

– Бедняга! – сдавленно проговорил он, сглотнув комок в горле. – Кажется, кто-то за ним шел, но я не знаю, кто именно. Я просто увидел фигуру, тень, когда Гамильтон прошел под первым фонарем. Боюсь, многие из нас, те, кто живет поблизости, предпочитают ходить домой пешком, если стоит хорошая погода. Конечно, некоторые уезжают в каретах или в кэбах. Поздние заседания, они ведь довольно скучные. Я мечтал побыстрее добраться до дома и лечь спать. Сожалею.

– А что вы можете сказать об этой тени? Рост, походка?

– Сожалею, я даже не уверен, что видел ее. Просто в круге света что-то промелькнуло… Как же страшно!

– А вы, сэр? – обратился Питт к другому мужчине. – Вы видели кого-нибудь вместе с сэром Локвудом?

– Нет-нет, я бы рад помочь, но это было всего лишь впечатление, не более. И лица его не видел даже под фонарем, а между фонарями – вы же понимаете, там полнейший мрак. Сожалею.

– Да, конечно. Спасибо за вашу помощь, сэр. – Питт сдержанно поклонился и перешел к другой группе мужчин, которые уже начали рассаживаться по экипажам или расходиться в разные стороны.

Инспектор опросил человек шесть, но не выяснил ничего, что помогло бы уточнить время смерти. Локвуд Гамильтон поднялся на Вестминстерский мост между девятью и двенадцатью минутами первого. В двадцать одну минуту первого закричала Хетти Милнер. За эти десять или одиннадцать минут кто-то перерезал Гамильтону горло, привязал его к фонарному столбу и исчез.

Питт вернулся домой незадолго до полуночи. Он открыл дверь своим ключом и снял ботинки в холле, чтобы топотом никого не разбудить. Пройдя на цыпочках в кухню, нашел на столе блюдо с холодным мясом, свежим хлебом домашней выпечки, маслом и маринованными огурчиками, а также записку от Шарлотты. Чайник стоял на полке в камине, специально предназначенной для подогрева, так что кипятить воду ему не понадобилось, она и так была горячей. Заварной чайник Томас нашел на плите. Рядом стояла эмалированная чайница, расписанная цветами, и лежала ложка.

Питт с аппетитом ужинал, когда дверь открылась и вошла Шарлотта, щурясь от света. Ее распущенные волосы тяжелой блестящей массой ниспадали на плечи. В отблесках камина они приобрели оттенок красного дерева. На ней был старый халат из голубой шерсти с вышивкой, и когда она поцеловала мужа, тот ощутил исходящий от нее аромат мыла и теплых простыней.

– Сложное дело? – спросила она.

Томас посмотрел на нее с любопытством: она не стала, как обычно, донимать его вопросами и не проявила своего желания поучаствовать в расследовании – хотя временами такое участие приносило огромную пользу.

– Да, убийство депутата, – ответил Питт, доел последний ломтик хлеба и последний огурчик. Он не был настроен вдаваться в мрачные подробности, ему хотелось выбросить это дело из головы, пусть и на один вечер.

Новость удивила Шарлотту, но, против его ожиданий, не заинтересовала.

– Ты, наверное, очень устал и замерз. Есть какие-нибудь подвижки? – Она даже не смотрела на него, задавая этот вопрос.

Налив себе чашку чаю, Шарлотта села за кухонный стол напротив него. Неужто она что-то скрывает? Если да, то это на нее не похоже; она знает, что не умеет лгать.

– Шарлотта?

– Да? – Ее глаза казались темно-серыми в свете камина, и взгляд у них был абсолютно невинный.

– Нет, никаких подвижек нет.

– О. – Она явно расстроилась, однако интереса у нее не прибавилось.

– Что-то случилось? – с внезапной тревогой спросил Питт.

– Ты забыл о свадьбе Эмили? – Ее глаза расширились, и он сразу распознал владевшие ею эмоции: и радость, и беспокойство о том, чтобы все прошло хорошо, и грусть от мысли, что Эмили уезжает, и замешенная на зависти ревность к пышному и романтичному празднеству, и искренняя радость за счастливую сестру. Они через многое прошли вместе и были очень близки, что нечасто случается между сестрами. Разные по характеру, они дополняли друг друга, и поэтому у них практически не было поводов для непонимания.

Томас ласково взял жену за руку. Этим жестом он признавался в своей оплошности, и она поняла это прежде, чем он заговорил:

– Да, забыл, но не о свадьбе, а о том, что уже пятница. Прости.

Разочарование исчезло с ее лица, как тень от облачка – с земли. Шарлотта почти мгновенно овладела собой.

– Томас, ты ведь пойдешь?

До этого момента Питт сомневался в том, что она действительно хочет, чтобы он пошел. В первый раз Эмили вышла замуж за человека, который по социальному статусу был значительно выше ее родителей, принадлежавших к среднему классу, и получила титул леди Эшворд с прилагавшимися к нему общественным положением и благосостоянием. Недавно она овдовела и сейчас собралась замуж за Джека Рэдли, джентльмена с отменным происхождением, но абсолютно без денег. Что до Шарлотты, то она совершила чудовищный поступок и вышла замуж за полицейского, человека, находящегося на том же социальном уровне, что крысолов или судебный пристав!

Эллисоны всегда были любезны с Питтом. Они знали: Шарлотта счастлива, несмотря на стесненные материальные условия и утрату всех связей с ее прежним кругом общения. Эмили отдавала ей свои ношеные платья, а иногда даже новые; часто, насколько позволяла тактичность, она дарила им обоим довольно дорогие подарки и вместе с Шарлоттой делила радости и переживания, опасности и победы расследований, проводимых Питтом.

Однако нельзя было исключать вероятность того, что Шарлотта испытает облегчение, если выяснится, что муж под каким-нибудь предлогом не пойдет на свадьбу. С одной стороны – из страха совершить оплошность или нежелания выслушивать покровительственный тон. С другой стороны, различия между ее прежним миром и его были трудноуловимыми, но многочисленными. Питт был ужасно, безумно рад тому, что Шарлотта хочет, чтобы он присутствовал на свадьбе; он и не подозревал, насколько сильна подавляемая им боль, потому что отказывался обращать на нее внимание.

– Да, только ненадолго. Вряд ли у меня получится остаться до конца.

– Зато ты сможешь пойти!

– Да.

Шарлотта просияла, улыбнулась ему и накрыла его руку своей.

– Замечательно! Это так важно для Эмили, да и для меня тоже. Кстати, там будет тетушка Веспасия. Ты должен обязательно взглянуть на мое новое платье – не волнуйся, я не позволила себе больших трат, – это нечто особенное!

Томас позволил себе расслабиться, распустить узлы, затянувшиеся внутри его. Решались обычные и невероятно тривиальные вопросы: цвет ткани, расположение турнюра [9]9
  Турнюр (от фр. tournure – «осанка, манера держаться») – модное в 1870-1880-х гг. приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре.


[Закрыть], количество цветков на шляпке. Проблемы были смехотворными и несерьезными, но сеяли в душе благостное спокойствие.

Глава 4

На следующее утро Питт ушел примерно в половине восьмого, и Шарлотта взялась за дело, едва за ним закрылась дверь. Грейси, проживавшая у них горничная, занялась кухней, в том числе и завтраком для Джемаймы, выдержанной шестилетней барышни, и для Дэниела, ее младшего братика, тщетно пытающегося подражать своей сестре. Воздух в доме буквально звенел от возбуждения, и дети, отлично понимавшие важность этого дня, вели себя тихо.

Шарлотта разложила по детским кроватям приготовленные праздничные наряды: кремовое платье с оборками, кружевами и розовым атласным кушаком для Джемаймы и костюм из коричневого бархата с кружевным воротником для Дэниела. Потом понадобился целый час и даже прямой подкуп – что в следующий раз, когда они поедут на омнибусе, сынишка сам отдаст кондуктору новенький пенс и тем самым заплатит за свой проезд, – чтобы уговорить его надеть костюм!

Раньше на Шарлотту шила портниха, и она воспринимала это как должное. Сейчас же жена шила себе сама, вернее, подгоняла по себе платья, которые ей отдавала Эмили или – что случалось очень редко – тетушка Веспасия.

Это платье было роскошным: из мягчайшего жатого шелка цвета сливы, с низким вырезом, открывавшим точеные плечи, стройную шею и чуть-чуть грудь, с чрезвычайно женственным турнюром и плотно облегающей талией. Шарлотта чувствовала себя в нем неотразимой. При ходьбе оно очень мило шуршало и переливалось, его цвет оттенял ее матовую кожу и золотисто-каштановые волосы, которые она долго-долго расчесывала, пока они не заблестели.

Целый час времени и несколько безуспешных попыток ушло на то, чтобы завить волосы и уложить их так, как ей хотелось, усовершенствовать свое лицо всеми возможными средствами, за исключением тех, которые можно было отнести к «макияжу». Макияж все еще считался в обществе смертным грехом, и красились только те женщины, которые не отличались высокими моральными качествами.

Еще полчаса ушло на то, чтобы подогнать кое-какие мелочи на нарядах детей и завязать ленты на волосах Джемаймы. И только после этого Шарлотта надела свое платье под восхищенные вопли детей и восторженное аханье Грейси, которой стоило огромного труда сдерживать свои эмоции. Перед ней разворачивалась самая настоящая романтическая история; она много раз видела Эмили и считала ее благородной дамой. Грейси собиралась ловить каждое слово своей хозяйки, когда та будет рассказывать, как проходила свадьба. Это было значительно интереснее картинок в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и еще интереснее, чем сентиментальные песни и баллады, которые пели на улицах. Даже дешевые, за пенс, романы ужасов, которые Грейси читала при свете свечи в своей каморке под лестницей, не могли сравниться с этим событием – как-никак в книжках рассказывалось о людях, которых она не знала и которые были ей безразличны.

Ровно в пять за ними прибыла высланная Эмили карета, и в двадцать минут шестого Шарлотта, Джемайма и Дэниел уже стояли у церкви Св. Марии на Итон-сквер.

Вслед за ними к церкви подъехала Кэролайн Эллисон, мать Шарлотты. Выйдя из кареты, она знаком дала понять кучеру, чтобы тот нашел подходящее местечко и ждал ее там. Она была красивой женщиной за пятьдесят и во вдовьем наряде выглядела энергичной, полной жизни и даже немного раскованной. Кэролайн была одета в золотисто-коричневое платье, которое очень шло ей, и почти такую же роскошную шляпку, как у Шарлотты. За ее руку крепко держался сын Эмили Эдвард, теперь лорд Эшворд, унаследовавший титул отца. В темно-синем бархатном костюме, с аккуратно зачесанными светлыми волосами, мальчик в полной мере осознавал всю торжественность момента и слегка нервничал.

Позади них, опираясь на руку лакея, шла свекровь Кэролайн. Хотя почтенный возраст – а ей было далеко за восемьдесят – проявлялся во всевозможных болях и прочей немощи, ее черные глаза сохраняли зоркость и все подмечали, а уши, из мочек которых свисали крупные гагатовые серьги, отличались чрезвычайно избирательной глухотой.

– Доброе утро, мама. – Шарлотта осторожно, чтобы не зацепиться шляпками, поцеловала Кэролайн. – Доброе утро, бабушка.

– Ты что, возомнила себя невестой? – резко произнесла старуха, оглядывая внучку с ног до головы. – В жизни не видела такого турнюра! И ты слишком ярко накрашена – хотя ты всегда так красилась!

– Зато я могу носить желтое, – мило улыбаясь, заявила Шарлотта и устремила многозначительный взгляд на бабушкино темно-золотистое платье, которое только подчеркивало землистый цвет ее кожи.

– Да, можешь, – согласилась почтенная дама, отвечая внучке сердитым взглядом. – И очень жалко, что не надела – вместо вот этого! Что за цвет? У него даже названия нет. Я такой никогда не видела. Если на него вылить малиновое пюре, никто и не заметит!

– Как приятно это слышать, – с сарказмом произнесла Шарлотта. – Ты всегда умела найти правильные слова, чтобы сказать человеку приятное.

Старуха наклонила голову.

– А? Что ты сказала? Я стала плохо слышать, совсем не так, как в прежние годы! – Она достала слуховую трубку и выставила ее так, чтобы можно было в любой момент поднести ее к уху и тем самым показать всем, как она слаба.

– И глохнешь всегда, когда тебе удобно, – ответила Шарлотта.

– Что? Прекрати бормотать себе под нос!

– Я сказала, что назвала бы этот цвет розовым. – Шарлотта посмотрела ей прямо в глаза.

– Ты этого не говорила! – возмутилась старуха. Ты стала слишком заносчивой с тех пор, как вышла за этого несчастного полицейского. Кстати, где он? Ты не решилась привести его в приличное общество, да? Очень мудро, а то вдруг он стал бы сморкаться в салфетку и не знал бы, в какой руке держать вилку!

Шарлотта не любила бабку. Вдовство и одиночество превратили милую старушку в злобную ведьму. Она постоянно требовала к себе внимания и добивалась этого либо жалобами, либо попытками «укусить» близких.

Шарлотте очень хотелось осадить бабушку, однако она не стала этого делать.

– Он работает над одним делом, бабушка, – спокойно сказала она. – Это убийство, и Томас ответственен за расследование. Но он придет на церемонию, если сможет.

Пожилая дама с негодованием фыркнула.

– Убийство! Куда только катится мир? В прошлом году улицы заполонили бунтовщики. В самом деле, «кровавое воскресенье»! Даже горничные разучились себя вести: ленивые, наглые, так и норовят сказать какую-нибудь гадость! Ты, Шарлотта, живешь в печальные времена, люди позабыли, где их место. Кстати, ты сама этому способствуешь! Вышла же за полицейского. Еще была твоя голова? И о чем думала твоя мамаша? Если бы мой сын вздумал жениться на горничной, я бы ему такое сказала!..

– Представляю! – воскликнула Шарлотта, давая волю своему возмущению. – Ты бы сказала: «Пока ты держишь все в тайне, можешь спать с ней сколько угодно, а вот женишься ты на девушке своего уровня или выше, особенно если она при деньгах!»

Старуха взмахнула тростью, как будто собралась ударить Шарлотту по ногам, но, сообразив, что юбки смягчат удар и внучка ничего не почувствует, решила побольнее уколоть ее словами. Однако язвительного ответа она так и не придумала и, чтобы скрыть свое поражение, стала изображать из себя глухую.

– Что ты сказала? – излишне громко произнесла она. – Ничего не понять, шепелявишь, как будто у тебя зубы вставные!

Это заявление было настолько абсурдным, что Шарлотта от души расхохоталась и обняла бабушку, которая даже онемела от крайнего изумления.

Когда они вошли в церковь и уже направлялись к своим местам, прибыла леди Веспасия Камминг-Гульд. Она была такого же роста, как Шарлотта, но значительно худее, почти тощая, и держалась очень прямо, как будто палку проглотила. Ее наряд состоял из кремового кружевного платья на атласном чехле кофейного цвета и шляпки настолько дерзкой в своей элегантности, что Кэролайн даже ахнула от восторга. Ей было за восемьдесят; когда в честь победы при Ватерлоо в доме ее отца устраивали бал, она, маленькая девочка, стояла у перил третьего этажа и сквозь балясины разглядывала гостей. В молодости Веспасия считалась первой красавицей и сумела сохранить красоту до преклонных лет: к старости ее фигура не утратила природной грации, а черты – изящности и утонченности.

Она была теткой прежнего мужа Эмили, который ее буквально обожал. Эмили и Шарлотта тоже души в ней не чаяли. Леди Веспасия отвечала им искренней любовью и даже пренебрегла всеми условностями ради Питта. Принимая полицейского в своем доме как ровню, она не заботилась о том, что о ней будут говорить. У нее всегда хватало смелости и уверенности в себе пренебрегать общественным мнением, а с возрастом эти качества только усиливались. Она страстно ратовала за изменение тех законов и разрушение тех обычаев, которые не находили у нее одобрения, и с энтузиазмом включалась в расследования, когда Шарлотта и Эмили предоставляли ей такую возможность.

Понимая, что церковь – не место для шумного выражения радости от встречи, она лишь кивнула Шарлотте, села на край скамьи и стала ждать, когда соберутся остальные гости.

Жених, Джек Рэдли, уже стоял у алтаря, и Шарлотта заволновалась, но в последний момент Томас все же пришел и, пробравшись к ней, сел рядом. Он выглядел на удивление элегантно и держал в руке шелковый цилиндр.

– Откуда у тебя это? – шепотом спросила Шарлотта, испугавшись, что он потратил большие деньги на вещь, которую потом никогда не наденет.

– Мика Драммонд одолжил, – ответил Питт и, окинув одобрительным взглядом наряд жены, улыбнулся тетушке Веспасии. Та в ответ грациозно склонила голову и медленно закрыла и открыла один глаз.

По церкви прокатился возбужденный гул. Присутствующие, шурша одеждой, повернулись к входу, органист сменил мелодию и заиграл нечто прекрасное, романтическое и торжественное. Шарлотта против воли тоже повернулась и увидела в арочном дверном проеме фигуру Эмили, подсвеченную с улицы солнечными лучами. Она медленно шла по проходу под руку с Домиником Кордэ, овдовевшим мужем их старшей сестры Сары. При виде него на Шарлотту нахлынули воспоминания: свадьба Сары, собственные переживания – ведь в те годы она была безумно, но безнадежно влюблена в своего зятя Доминика. Потом вспомнила, как сама шла по проходу под руку с отцом, а у алтаря ее ждал Томас. Тогда она уже точно знала, что поступает правильно, несмотря на всяческие страхи и сознание, что она лишится многих друзей, а ее жизнь уже не будет такой безмятежной и обеспеченной, как прежде.

Шарлотта до сих пор не разуверилась в правильности своего выбора. Да, за восемь лет они прошли через множество трудностей, на ее долю выпало немало такого, о чем она раньше и помыслить не могла. Зато ее мир стал неизмеримо шире и она поняла, что с жалованьем полицейского и крохотным пособием от родственников все равно остается едва ли не самой счастливой женщиной на свете. Она редко мерзнет и никогда не голодает, у нее есть все необходимое. За эти годы Шарлотта приобрела богатый опыт, ее семейная жизнь не превратилась в скучную рутину, ее не мучили опасения, что она тратит отпущенные ей годы на бесполезные занятия – на вышивание, которое никого не интересует, на рисование акварелью, смертельно унылые визиты, смертельно тоскливые чаепития с обсуждением последних сплетен.

Эмили выглядела изумительно. На ней было расшитое жемчугом шелковое платье цвета морской волны. Она обожала этот цвет, и сейчас он оттенял белизну ее кожи. Красиво уложенные волосы напоминали золотистый ореол, и она вся светилась от радости и счастья.

У Джека Рэдли не было денег и, возможно, никогда не будет; не было у него и титула; более того, Эмили утрачивала право именоваться леди Эшворд, что пусть и на короткий миг, но все же вызвало у нее определенные сожаления. Однако Джек обладал шармом, умом и потрясающим умением дружить. После смерти Джорджа он доказал свою отвагу и величие духа. Эмили не только любила его, но и во всем поддерживала.

Шарлотта просунула свою руку в ладонь Питта и почувствовала, как ласково сжались его пальцы. Наблюдая за церемонией, она радовалась за Эмили и не испытывала ни тени тревоги за будущее.

Томас вынужден был уйти сразу после окончания официальной части. Он задержался, чтобы поздравить Джека, поцеловать Эмили и в ризнице поприветствовать Кэролайн, бабушку и Веспасию.

– Доброе утро, Томас, – радушно произнесла последняя. – Я счастлива, что вы смогли прийти.

Питт улыбнулся ей.

– Прошу прощения за опоздание, – искренне извинился он, – и за то, что покидаю вас так скоро.

– Не сомневаюсь, дело не терпит отлагательств. – Веспасия изогнула изящные седые брови.

– Именно так, – подтвердил Томас, понимая, что ей ужасно любопытно. – Очень неприятное убийство.

– В Лондоне много убийств, – сказала она. – Это по личному мотиву?

– Сомневаюсь.

– Тогда перед вами стоит неблагодарная задача, и ваше мастерство не пригодится. Как я понимаю, бытового в мотиве тоже нет?

– Абсолютно. Все указывает на то, что тут замешана политика, или, возможно, это дело рук случайного безумца.

– Значит, обычное физическое насилие.

Питт знал, насколько Веспасия разочарована отсутствием возможности поучаствовать в расследовании, пусть и опосредованно, через Шарлотту или Эмили. Он знал также и то, что она не желает смиряться с этим.

– Совершенно прозаическое, – с грустью согласился Томас. – Если впоследствии это подтвердится.

– Томас…

– Прошу прощения, мэм. – Склонив голову в коротком поклоне, Питт еще раз улыбнулся Эмили и быстрым шагом вышел из церкви. Повернув на Лоуэр-Белгрейв-стрит, он направился к Бэкингем-Пэлэс-роуд.

Небольшой прием по случаю свадьбы устраивался неподалеку, на Итон-сквер, в городском доме близкой подруги Эмили, и все вскоре двинулись туда по залитой солнцем улице. Возглавляла процессию Эмили под руку с Джеком, за ней следовали Кэролайн и Эдвард, потом Шарлотта с детьми. Доминик подал руку тетушке Веспасии, и та милостиво оперлась на нее; взгляд пожилой дамы был устремлен на удаляющуюся фигуру Питта. Бабушку, которая не умолкая ворчала что-то себе под нос, сопровождал шафер.

Начинался новый этап в жизни Эмили.

Неожиданно Шарлотте вспомнились женщины с собрания – и возмутительно самодовольные, уверенные в своем благополучии, непоколебимо убежденные в своей правоте, и дерзкие, готовые бороться за совершенно безнадежное дело и даже рисковать ради этого своей репутацией. Многим ли из них довелось побывать невестой, полной надежд и сомнений, грезящей о счастье, взаимопонимании и душевном тепле? И какая их часть через несколько коротких лет превратились в подобие той Айвори, о которой на собрании говорили с таким презрением, которая превратилась в олицетворение несчастья?

Шарлотта не рассказывала мужу о собрании, в преддверии свадьбы сестры ей было не до этого, однако в мыслях она то и дело возвращалась к нему.

Эмили же относилась к своему новому замужеству совершенно по-другому. Да, сейчас она была влюблена, и владевшее ею сильное чувство отражалось на лице, однако она никогда не отличалась наивностью, и романтика отношений никогда не мешала ей практично смотреть на вещи.

Шарлотта улыбнулась, вспомнив их юные годы, долгие часы, проведенные в обсуждении их будущего, галантных и красивых мужчин, которых они собирались встретить на своем пути. Именно Эмили никогда не отрывалась от реальности, она не страдала этим даже в двенадцать лет, когда носила косички и накрахмаленный передничек поверх платья. Она всегда твердо стояла на земле. А вот Шарлотту мечты часто уносили куда-то вдаль, в незримые выси, и она подолгу парила в небесах!

Шампанское было разлито по фужерам, тосты произнесены. Гости вели оживленную беседу, то и дело прерывая ее смехом. Ощущение праздника подчеркивало шуршание тафты и шелка. Шарлотта, радуясь за Эмили, принимала деятельное участие в празднестве, наслаждалась романтической обстановкой, любовалась отблесками света в хрустальных бокалах, вдыхала сладковатый аромат цветов.

Положив себе на тарелку несколько крохотных пирожных, она понесла их бабушке, сидевшей в кресле в углу. Пожилая дама взяла тарелку, внимательно оглядела пирожные и выбрала самое большое.

– Куда, ты говоришь, они едут? – спросила она. – Ты называла, а я забыла.

– В Париж, а потом в тур по Италии, – ответила Шарлотта, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучала зависть.

После свадьбы они с Питтом провели долгие выходные [10]10
  Долгие выходные длятся с пятницы до вторника.


[Закрыть]в Маргейте; потом ее новоиспеченный муж вернулся к работе, а она занялась переездом в их первый крохотный домик, где комнаты были меньше, чем каморки для слуг в родительском доме. Ей пришлось научиться жить целый месяц на деньги, которые раньше она тратила на одно платье. Еще Шарлотта научилась готовить, хотя раньше только раздавала указания кухонному персоналу. Конечно, все это было не главным, но она с радостью отправилась бы в морской круиз, побывала бы в других странах, поужинала бы в роскошных ресторанах, причем не ради того, чтобы утолить голод, а чтобы насладиться романтикой! С удовольствием поехала бы в Венецию, чтобы покататься в гондоле при свете луны и послушать пение гондольеров; походила бы по Флоренции, городу великих художников; побродила бы по знаменитым развалинам Рима, представляя, каким прекрасным и величественным был этот в город в далекие времена…

– Замечательно, – закивала бабушка. – Каждая молодая женщина должна рано или поздно там побывать, лучше рано. Воспитательное влияние, хотя от него сейчас все отмахиваются. Нужно знать, что представляют собою иностранцы, но никогда не подражать им.

– Да, бабушка, – рассеянно согласилась Шарлотта.

– Тебе-то откуда это знать! – продолжала пожилая дама. – Вряд ли ты когда-либо видела Кале, не говоря уже о Венеции или Риме!

Это было правдой, и у Шарлотты не хватило духу возразить.

– Я с самого начала тебе об этом говорила, – мстительно добавила бабушка. – Но ты не хотела меня слушать. Никогда не слушала, даже когда была ребенком. Что ж, ты сделала свой выбор и теперь должна жить с ним.

Шарлотта встала и пошла к Эмили. Торжественная часть празднества уже закончилась, и новобрачные готовились к отъезду. Сестра выглядела такой счастливой, что у Шарлотты от полноты чувств на глаза навернулись слезы. Она одновременно испытывала и радость за Эмили, и облегчение от того, что все тени сгинули в прошлое вместе со скорбью и трауром, с ужасом, порожденным подозрениями, и надежду на долгие годы безмятежного благополучия, и зависть, что Эмили предстоит веселое приключение, что она побывает в новых местах и будет жить в роскоши и великолепии.

Шарлотта крепко обняла сестру.

– Пиши мне. Рассказывай обо всем, что увидишь: о зданиях, о картинах, о каналах Венеции. Рассказывай о людях, о всяких: забавных, приятных или необычных. Рассказывай о моде и о блюдах, о погоде – обо всем!

– Обязательно! Я буду писать по письму каждый день, а отправлять, когда представится возможность, – пообещала Эмили, сжимая Шарлотту в объятиях. – Пока меня не будет, постарайся не ввязаться в какую-нибудь авантюру, а если все же ввяжешься, будь осторожна! – Она еще крепче стиснула сестру. – Я люблю тебя, Шарлотта. Спасибо, что всегда была со мной, с самого детства. – И она рука об руку с Джеком пошла к выходу, улыбаясь всем на своем пути. Ее глаза блестели от слез.