332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Эмма Дарвин » Тайная алхимия » Текст книги (страница 13)
Тайная алхимия
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:28

Текст книги "Тайная алхимия"


Автор книги: Эмма Дарвин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Я была уже взрослой, когда закончила свой первый год в университете. В сравнении со многими однокурсниками я была куда более искушена в житейских вопросах, потому что знала пары, которые не были женаты, – они жили у нас в Чантри. Некоторые из них носили неслыханно претенциозные имена. Я странно одевалась, но была знакома до тонкостей с правдой жизни – удивительно, как много девушек не имеют о ней понятия. И разве мои родители были какими-то не такими?

Но я узнавала и то, чего не знала раньше: о девушках, которые объявляли голодовку, пока им не разрешали поступать в университет; о дядях, которые хватали тебя, стоило тебе отвернуться; о матерях, которые сжигали книги, и о других матерях, которые лгали отцам, потому что ты снова ушла в библиотеку; о всегда чистых домах, где не было книг; о домах, где имелись горничные и лошади; о домах, где тебе с самого начала отводился отдельный кабинет, чтобы ты могла там заниматься.

А еще я оказывалась в темных уголках, где часами… ну ладно, минутами… Но потом надо было возвращаться к себе, а молодой человек… Это было довольно весело, и я уже понимала, что все это не имеет значения.

Я знала достаточно и испытала достаточно, и все равно это было неважно, потому что ни один из этих молодых людей не был Марком.

Мои первые долгие каникулы пришлись, кажется, на август и сентябрь. Средневековые камни аббатства Бермондси лежали прямо под новой кожей асфальтового шоссе и вымощенной плитами дорогой. Я помню тот день, когда мы обнаружили основание третьей колонны и знали, что мы и вправду нашли монастырь.

Когда работа была закончена, я ринулась домой на велосипеде, грязная и потная, и увидела, что Марк стоит на коленях под кухонным окном, прочищая дренажную канаву. Он присел на пятки и слушал, пока я обрушивала на него все новости о том, что сказал местный археолог, что сказал профессор – как там его звали? – и какое значение могут иметь промежутки между колоннами… уж какие там промежутки тогда ни намерили.

Я все еще чувствовала тяжелую латунь на конце рулетки между перепачканными землей пальцами, чувствовала возбужденную дрожь, пробегавшую по этой рулетке, когда аспирант держал другой ее конец и мы туго натягивали ленту. Я рассказала Марку, что мы пытаемся выяснить, каким был монастырь, где и как жили монахини. Имена некоторых из этих женщин сохранились до наших дней. Возможно, даты их рождений и смертей записаны, возможно, среди их фамилий встречаются даже королевские – этот монастырь, основанный в XII веке, был прибежищем для членов королевской семьи. Я могу – любой из нас, участвующих в раскопках, может – пойти в Государственный архив и выяснить, кем же были эти женщины. Это будет нелегко, но вполне возможно.

– Уна, как здорово! То, что ты можешь видеть этот монастырь сейчас! Прямо у себя под ногами!

Марк провел рукой по лбу и вздрогнул. Я увидела скрывающийся под его волосами синяк, свежий и большой, со слегка содранной кожей.

Я протянула руку, чтобы прикоснуться к нему – просто не могла остановиться. Марк отдернул голову, багрово покраснев под летним золотистым загаром, и снова начал выкапывать грязь из дренажной канавы.

– Продолжай, – сказал он.

Когда я вспоминаю об этом, что-то болезненно сжимает мое горло – почти слезы.

За едой следует бессвязная болтовня, которая почти не привлекает моего внимания.

Действительно ли Марк думает о прошлом Чантри, как и я? Или дело в моем разуме, который наполняет этого другого человека в обличье Марка, сидящего сейчас на солнце, моими личными воспоминаниями, моими личными моментами и верит в то, что эти воспоминания и моменты не только мои, но и его тоже?

Я не могу этого знать. Не могу чувствовать того, что чувствует он, не могу видеть так, как видит он, – это так же трудно, как прочесть Елизавету и Энтони по их книгам.

Мне хочется потянуться и потрясти Марка, прорваться сквозь оболочку его тела и найти то, что прячется внутри. Я хочу знать, о чем он думает, знать, что я значила для него тогда.

Ведь я никогда этого не знала! – воет моя память. Чем я была для тебя? Ты был рад моей помощи, когда чинил велосипед или печатный пресс, ты улыбался мне, если я входила в мастерскую, ты починил засов на моем окне.

После того дня в мастерской – дня, о котором я всегда думала как о начале, – я ждала, не увижу ли, как бешеный стук моего сердца, звон в ушах при виде тебя отдастся эхом и в тебе самом? Конечно, я никому ничего не говорила. Дни, недели и месяцы я надеялась увидеть от тебя молчаливые знаки, но не увидела ни одного. Ни одного.

Обычно я лежала, несчастная, в своей постели и пыталась как-то справиться с этим. Все знали, хотя никто об этом не говорил, что Марк обожает Иззи. Никто не позволял себе употребить более сложный и грозный термин, чем «обожать». И все знали – хотя никто и об этом не говорил, – что Марк живет в Чантри и работает на дядю Гарета, но он не член нашей семьи. Он не сын наших друзей и не изучающий искусство студент, меняющий курс: никто не позволял себе употребить по отношению к Марку более сложное или менее тактичное слово, чем «местный». Никто вообще-то и не говорил о том, кто он такой. Но Марк не был одним из нас, и я не знала, что сделает или скажет моя семья, если узнает, что я его люблю, а он меня нет. И я не знала, как поступит Марк, если я ему признаюсь. В конце концов, он меня не любил, он любил только Иззи.

Может, он возненавидел бы меня, или был бы смущен, или стал бы меня избегать. Этого я не вынесла бы. Может, он ушел бы или ему велели бы уйти, а ему было некуда идти. Что бы ни случилось, я была бы в том виновата и, может быть, его потеряла.

Я не могла уничтожить самое дорогое.

Все то лето я жила надеждой – надеждой, порожденной взлетами веселья при слове, взгляде, улыбке Марка, но куда больше было слез. И все-таки мною начала медленно овладевать безнадежность, до тех пор, пока даже хорошие дни – дни, когда я могла быть рядом с ним, – сделались серыми, ведь веселье, которое они приносили, задохнулось в пыли отчаяния.

Но отчаяние не могло задушить желание. Я знала достаточно о сексе, чтобы понимать, что чувствую, когда Марк стаскивает рубашку через голову и моется под насосом во дворе. Мои чувства были удивительными и пугающими и такими странными.

Конечно, я знала факты, но насчет всего этого мысленно и эмоционально блуждала в такой же темноте, как и мои подруги. Никто не объяснил нам, что желание секса точно так же путает мысли девушек, как и парней: может быть, считалось, что, если об этом не упомянуть, мы этого и не захотим. Но мы, конечно же, хотели. Даже если «он» не был тем парнем, которого ты по-настоящему желала. Но не желать совсем было еще хуже.

Секс начался для меня на софе в церковной комнате, которую мы одолжили для раскопок Бермондси, – после того как все остальные ушли домой пить чай. Помню, было холодно, темно – значит, раскопки уже близились к концу. Я и сама должна была отправиться домой. Тетя Элейн болтала бы со мной через плечо, готовя ужин, как будто я все еще была в том возрасте, когда готовят уроки за кухонным столом, а дядя Гарет состроил бы смешное лицо и похлопал бы меня по плечу. Марк бы оглянулся и улыбнулся, а потом снова вернулся к починке забора или к кипам книг, которые мы упаковывали. Потом из сада раздался бы голос Иззи, и я бы снова осталась одна.

Может, это был один из тех моментов, когда я поняла с опустошающей уверенностью, что Марк всегда будет лишь добр ко мне и готов мне помочь, но всегда будет уходить, если его позовет Иззи…

Если я вообще приняла сознательное решение, то из-за подобных моментов.

Его звали вроде бы Миллер – Найджел Миллер, – и он тоже был первокурсником, кажется, из Бристоля. Все лето я чувствовала на своей спине его взгляд. Спустя некоторое время я заметила, что, когда на утреннем сборище поднимаю руку, вызываясь участвовать в раскопках, он выражает желание присоединиться ко мне. Или когда я сижу с чашкой чая и сэндвичем, думая о Марке, а потом поднимаю глаза, то обнаруживаю, что Найджел пристально на меня смотрит.

Мы с ним болтали о пустяках, сидя бок о бок на корточках и соскабливая землю с обломков норманнского камня, хотя бабушка сказала бы, что с ним особо не о чем говорить. Но Найджел продолжал смотреть на меня, продолжал произносить мое имя, даже когда в том не было нужды, и, казалось, до мельчайших деталей запоминал все, что я когда-либо ему говорила.

В тот редкий день, когда я пришла на работу, облаченная в юбку, он нерешительно спросил, почему я не надеваю юбку чаще. И был слегка удивлен, когда я ответила:

– Потому что она мешает.

Его внимание было как стесняющий свет лампы, направленной на меня. Оно заставляло меня чувствовать жар под кожей и все время сознавать, что я делаю – приседаю, вытягиваюсь, провожу пальцами по резному орнаменту, а мокрые от пота прядки, выбившиеся из завязанных в «хвост» волос, прилипают к моим щекам.

Почему я не могу с уверенностью вспомнить его имя? В конце концов, я же помню тот поздний день – кажется, это было в сентябре, – когда остальные участники раскопок начали расходиться, ворча из-за того, что проливной дождь, похоже, не собирается ослабевать и с работой наверняка покончено.

Остались только мы вдвоем. Я заварила чай.

– Не представляю, как доберусь домой на велосипеде под таким дождем, а ты? Думаю, надо немного переждать. Хочешь выпить чаю?

Он сказал, что хочет.

Я села с двумя кружками на софу и протянула одну из них Найджелу.

Думаю, мне было просто любопытно, хотя и так легко было догадаться, что произойдет. В конце концов, я училась в университете уже целый год. Но почему именно с ним, с тем, о котором мне приходится думать как о Найджеле, потому что я не помню точно, как его звали?

У меня сохранились воспоминания о запахе газовой плиты и о софе – копоть и обрывки старых бумаг, – воспоминания, которые говорят мне, что мною двигали отнюдь не романтические побуждения.

Я спросила его, что он будет изучать в следующем году, и, пока он рассказывал, смотрела ему в глаза. К тому времени, как Найджел объяснил мне важность анализирования записей парламентского округа XVIII века, он тяжело дышал, а щеки его покраснели. Я не помню, кто из нас сделал первое движение. Поскольку мне тогда был двадцать один год, сомневаюсь, что первое движение сделала я. Но Найджел едва ли был из тех, кто берет наскоком, поэтому, скорее всего, мы придвигались друг к другу крошечными движениями и жестами.

К тому времени, как мы начали целоваться, я закрыла глаза. Это было мило, это было влажно.

Потом его язык попытался проникнуть между моими губами в рот, все еще хранящий вкус чая. Не уверена, что мне это пришлось по сердцу, но потом он обхватил меня руками, и вот это мне понравилось. Я откинулась назад, но, поскольку сидела на софе боком, теперь полулежала. Его рука скользнула под мой свитер и нашла грудь.

Я мыслила достаточно ясно, чтобы понять: начиная с этого момента пути назад уже не будет – даже если мы не дойдем до конца.

Я открыла глаза, тогда как глаза Найджела были закрыты, и он выглядел так, будто собирался упасть в обморок. Это меня удивило, потому что я знала: «там, вверху» я порядком разочаровываю, ведь мои груди едва ли стоят крепкого сатина и бретелек бюстгальтера. Но Найджел задохнулся, вытащил из-за моей спины вторую руку, так что я невольно скользнула еще дальше вбок – пока наконец не оказалась на софе почти лежа. Он смог дотянуться до второй моей груди.

Я закрыла глаза, надеясь, что это поможет и легкое головокружение станет приятным. Найджел был теплым, лежа на мне, и снова начал меня целовать, как будто это занятие было самым важным в мире. Мне тоже начинало так казаться.

Потом внезапно он начал ужасно спешить. Мне было интересно знать, как все это происходит, но я не была так поглощена процессом, чтобы забыть, что велела мне сказать в таком случае одна подруга… Или Иззи? Я не помнила точно.

– У тебя есть с собой кое-что?

Его глаза распахнулись, он покачал головой.

– Все будет в порядке. Я вовремя выйду.

Я наполовину знала, что он имеет в виду, наполовину знала, что должна ответить: «Нет», – но не ответила.

Он стащил с меня трусики. О последующих нескольких минутах я помню лишь, как мои ноги все время соскальзывали с, софы. Найджел пыхтел мне в ухо, и было больно, очень больно, а потом он закричал и, казалось, все кончилось… И я поняла, что он не вышел.

Дождь слегка приутих, было темно.

Когда я попыталась выбраться из-под него, он проснулся и спросил, в порядке ли я.

– Надо идти. Я уже опаздываю.

– Проводить тебя домой?

Надо отдать должное Найджелу Миллеру, если его и в самом деле так звали: он был хорошо воспитан.

Но внезапно я совершенно перестала его выносить. «Саму себя я еще могу выносить», – подумала я, чувствуя боль, а потом противную липкость, когда натягивала брюки.

То, что произошло, и то, как я чувствовала себя, пока это происходило, как я чувствовала себя сейчас, было очень интересным и в некотором роде разумным. Но я бы уже не считала это интересным и разумным, если бы рядом со мной тащился Найджел. Это я знала наверняка.

И не сомневалась: должно быть заметно, что я больше не девственница. Когда меня догнала машина, я налегла на педали, летя домой. Мне казалось, что водитель должен заметить, насколько я стала другой.

Лоампит-хилл пересекала «зебра». Когда я остановилась, чтобы пропустить старую леди, та сказала: «Спасибо», – а я подумала: знает ли она?

Я была уверена, что тетя Элейн и дядя Гарет тут же все распознают.

Оставив велосипед в сарае, я вошла через заднюю дверь. Тетя Элейн стояла на коленях на кухонном полу, все было покрыто сажей и угольной пылью: кухонная плита забастовала. А когда я поздоровалась и спросила, могу ли чем-нибудь помочь, тетя ответила, что крыша в мастерской снова протекла и вода уничтожила несколько сотен фунтов ценных товаров.

– И ты насквозь промокла, милая Уна. Лучше поскорей поднимись наверх и переоденься, а то простудишься. Лайонел приезжает нынче вечером.

Я потащилась вверх по лестнице, замерзшая и дрожащая, желая лишь одного: принять горячую ванну, на которую не было сил. И в то же время при каждом шаге легкое горячее жжение между ног говорило мне, что я полностью изменилась.

Марк стоял на верхней площадке, держа в каждой руке по ведру. Он, должно быть, носил воду с чердака.

Внезапно я побагровела и облилась потом. Я была уверена, что он может, должен распознать во мне перемену.

Мой кивок и бормотание насчет того, что мне нужно обсушиться, не могли скрыть моих ощущений – как если бы я была полностью голой. Марк кивнул и отступил, давая мне пройти наверх, прежде чем начал спускаться. Когда он двинулся вниз, вода выплеснулась из одного из ведер.

Я как можно тщательней вымылась холодной водой, и к тому времени, когда вытерлась и переоделась, ужин уже был готов. Он тоже был холодным: хотя Марк и заставил плиту работать, она еще не нагрелась. Я уткнулась взглядом в тарелку, меня ужасала мысль встретиться с ним глазами, я не хотела, чтобы он знал – знал о том, как все это произошло.

«Но если бы это произошло так, как в прочитанных мною книгах? – подумала я, глядя на холодную баранину, лук и хлеб с маргарином. – Если бы это не было грязным, вонючим делом с мальчишкой, который мне даже не особенно нравится? Как это все-таки может быть?»

Но я понимала с уверенностью юности, что у меня никогда не будет так, как в книгах, – если только не с Марком.

После ужина он пошел в мастерскую с дядей Гаретом, чтобы закончить выносить все со склада, а я извинилась, сославшись на университетскую работу, и поднялась наверх. Оттуда я услышала, как появился Лайонел, смеясь и ругая дождь, но не спустилась.

Я лежала и не спала, кажется, много часов. В конце концов встала и, накинув халат, спустилась вниз по лестнице, чтобы приготовить какао. Плита работала достаточно хорошо, чтобы нагреть кухню, но я воспользовалась электрочайником.

– Привет, Уна. – Это был Лайонел. – Я с тобой разминулся. Как поживаешь?

– Прекрасно, спасибо. Как всегда, много работаю.

Чайник закипел. Я выключила его и залила кипятком порошок какао в кружке.

– Ты сильно вымок, пока добирался со станции?

– Еще как. Пришлось доставать запасную одежду.

Но даже в черном свитере, кое-где слегка подштопанном тетей Элейн, и в измятой фланелевой одежде Лайонел имел лощеный вид. Он присел на краешек стола со сдержанной легкостью, которая чуточку восхищала меня, сигарета свисала между его пальцев.

– Я собираюсь выпить немного виски. Хочешь добавить виски в какао?

Я подлила совсем чуть-чуть, но это внезапно сделало какао очень вкусным, и, вместо того чтобы отнести его наверх и выпить в постели, я, опершись о поручень плиты, отхлебнула из кружки.

– Ты поговорил насчет Чантри?

– Нет, было слишком поздно. Мы поговорим утром, – ответил он, слез со стола и присоединился ко мне, прислонившись к теплой плите. – Так как же все-таки у тебя дела, Уна? На самом деле? В последние дни мы все не так уж часто встречаемся. – Он обхватил меня рукой за плечи и обнял. – С тобой все в порядке, а? В университете все хорошо? Любовная жизнь не пошла наперекосяк, ничего такого? Ты ведь скажешь, если случится что-нибудь, в чем я или Салли сможем тебе помочь?

Я помню, как тогда подумала, каково это – хранить полное молчание по поводу того, о чем тебе хочется поговорить больше всего на свете. Мне хотелось рассказать Лайонелу о Найджеле и… так далее. Вероятно, я не должна была этого делать. Но, едва подумав об этом, поняла, что расскажу. Хотя бы кое-что. Лайонел был, как говорила бабушка, «искушенный». Он не походил на Иззи, которая никогда по-настоящему не говорила о сексе, хотя и была помолвлена с Полом и я не сомневалась, что они спят вместе. Лайонел никогда никому не расскажет, если я попрошу его не говорить, не то что дядя Гарет…

«Я должна рассказать ему сейчас, – сказала я себе. – Сейчас или никогда».

– Ну, там есть… парень.

– О, хорошо. Я с ним встречался?

– Вряд ли. Не думаю, что это… что-то серьезное. Но мы… Ну, один или два раза…

– А ты знаешь, что делаешь? – ухмыльнувшись, поинтересовался Лайонел. – Кто-нибудь объяснил тебе, как себя вести? Ты поступаешь осмотрительно?

– О да, – ответила я, чувствуя, что краснею.

– А я не должен его избить, спросить о его дальнейших намерениях или предпринять еще что-нибудь?

– О нет.

Лайонел потянулся за бутылкой виски на сушилке, налил в стакан, потом посмотрел на меня.

– За твое здоровье! Рад, что ты весело проводишь время.

Я невольно подумала о пахнущей бумагой софе и натужных звуках, которые издавал Найджел Миллер, и подивилась, было ли это так весело, как полагалось.

– Я мог бы заставить дядю Гарета сыграть роль викторианца. Если хочешь. Если только ты не хочешь расспросить его сама.

– Нет, пожалуйста, не надо. Это… Нет, спасибо.

– Хорошо. Не беспокойся, я никому не скажу. Ты права. Когда рассказываешь дорогим старикам о том, чего ты не должен делать, ничего хорошего из этого не выходит. Просто веселись пока и не забывай о благоразумии.

– Я так и поступаю, – ответила я, хотя начисто забыла о благоразумии. – Ты знаешь, что на складе протекла крыша? – сменила я тему разговора.

– Да, – ответил Лайонел. – Наверное, придется списать почти тысячу фунтов бумаги. Может, теперь в них проснется здравый смысл и они поймут, что пора избавиться от старой лачуги.

– Это не лачуга, дедушка говорит, что дом очень крепкий, его только нужно подлатать. Марк уже занялся бы этим, если бы не проливной дождь.

– Беда как раз в том, что дождь проливной. И они так и не придумали, как его остановить.

– Марк все сделает завтра.

– Вот только окупятся ли починки, даже если у Гарета есть Марк, который все чинит? – Лайонел залпом допил виски. – Не пойму, зачем Марку-то это нужно: болтаться в осыпающемся здании? У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет?

Я покачала головой.

– Проклятье, Уна, – произнес Лайонел, поставив стакан в сушилку. – Мы перевалили за середину столетия, и только я все замечаю. Я не виню дедушку. Он истый викторианец. Неудивительно, что он испытывает к этому старому месту сентиментальные чувства. Но дядя Гарет бизнесмен. Или, по крайней мере, давно занимается бизнесом. Он не сможет долго притворяться, что все в порядке. Рано или поздно он перейдет на мою сторону… Ну что ж, я делаю, что могу. Пойду в постель. Спокойной ночи, Уна.

– Спокойной ночи, – ответила я.

Но потом я долго лежала без сна, все еще чувствуя легкое жжение между ног и думая о том, что будет, когда я встречусь с Найджелом утром.

В результате ничего не произошло. Теперь мне стыдно вспомнить, что последние две недели раскопок я избегала его. Много раз Найджел пытался перехватить меня наедине, но я не могла смотреть ему в глаза, а тем более с ним разговаривать и отказывалась участвовать в раскопках, так как боялась, что он может к ним присоединиться.

При мысли о нем по коже бежали мурашки, хотя я знала, что он не сделал ничего предосудительного – просто был молод и неопытен, как и я.

А еще я неистово молилась, чтобы не попасть в беду. Само собой, месячные медлили, но в конце концов все-таки начались – как раз перед концом раскопок.

Я больше никогда не встречалась с Найджелом Миллером.

Но ночь за ночью мне снился Марк. Он обнимал меня, а я его, и, хотя я чувствовала те части его тела, которые не могла как следует представить во сне, я не была удивлена или смущена. Они были частью тепла, опьянения, беспричинного веселья. Иногда мне снилось, что мы дома, но чаще мы были в некоем месте, которое казалось мне знакомым, хотя я никогда раньше его не видела. Я все больше и больше сворачивалась в руках Марка, пока не взрывалась и не просыпалась, задыхаясь и потея в зябкой темноте.

Мое стеганое одеяло сползало на пол, и на другом конце комнаты в полумраке я видела широкое, пустое заколоченное окно часовни в форме наконечника стрелы. Но я чувствовала себя так, будто я все еще с Марком. Почти слышала его запах, принесенный с улицы, – запах гниющих листьев, и дыма горящего дерева, и холодного, как железо, воздуха с Кентских холмов.

Вместе с пробуждением наступало осознание отсутствия Марка и не желавшая уходить радость от исполнившегося желания, поэтому мне приходилось цепляться за то и за другое – либо потерять все.

Марк снова наполняет мой бокал, и как раз тогда, когда раздается потрескивание гравия и низкое гудение двигателя, солнце наконец покидает нашу лужайку. Иззи уже огибает дом, а мужчины встают. Когда Иззи протягивает Марку руку, тот стискивает ее, но я не могу понять его взгляда.

– Итак, мы все в сборе, – целуя Иззи, говорит Гарет, а мы снова садимся.

– Марк, как замечательно снова тебя видеть, – произносит Иззи. – Уна рассказала обо всем, что ты замышляешь. Так мило, что ты вернулся к Чантри. Я тут просматривала послевоенные записи. В них часто упоминаешься ты. Я и забыла! – Она смеется и отпивает вина. – Но, боюсь, я всегда была поглощена собственной работой.

– Знаю, – отвечает он. – Гарет рассказал тебе, что нашел слепки кальварий?

– Да, рассказал. Приятно знать, что они все еще тут. – Иззи поворачивается ко мне: – Ты знаешь, что какая-то евангелическая корова из прихожан пыталась заставить убрать оригиналы, потому что «они не были сделаны верующей»? Только представь себе! – Иззи тянется к бутылке и пускает ее по кругу. – А теперь расскажите мне, в чем заключается план.

Мы снова излагаем его в общих чертах. После профессионального скептицизма Лайонела и холодного властного жаргона Марка, говорящего о наследии промышленности, задумчивое, внимательное лицо Иззи словно оживает. Ее сощуренные глаза загораются, она слегка улыбается, когда Марк говорит о реставрации росписи стен и о том, что надо выяснить, куда девалась первоначальная обстановка дома. Гарет перехватывает мой взгляд и тоже улыбается.

Потом Марк переходит к ожидаемым доходам, и улыбка Иззи гаснет, хотя она все еще внимательно слушает.

– Позволь мне кое-что прояснить, – медленно произносит она, когда Марк заканчивает свой рассказ. – Тебе нужен магазин? Демонстрация законсервированной истории? Туристы, наблюдающие за работой печатного пресса? Проведение здесь бракосочетаний? И ты хочешь развесить все письма – весь архив – в подвале, чтобы любой, кто захочет, мог протыкать их пальцами?

– Просьбы о финансировании неизбежно будут связаны с приведением подвала в соответствие с высочайшими кураторскими стандартами, – говорит Марк. – И смотритель получит доступ к контролю.

– А смотрителем будешь ты?

– Я об этом не думал, – вежливо отвечает Марк, но мне кажется, он рассердился, хотя его почти не рассердило оскорбление Лайонела.

– Иззи, дорогая, не глупи, – вмешивается Гарет. – Мы не будем делать ничего вульгарного, мы вообще не думали о распределении должностей.

– Я не представляю, как вы начнете собирать деньги, – обращается ко мне Иззи. – Вы ведь знаете, что в наши дни финансирование искусств урезано до предела.

– Что ж, кто знает? – отвечает вместо меня Лайонел. – Ведь это будет не только финансирование искусств, но и финансирование исторического наследия, а такой случай политикам легче понять. Почему бы нам не навести справки, не прощупать здесь и там, оценив интерес, даже заключив несколько условных договоров.

– Уна, ты историк, – возмущается Иззи, не обращая внимания на слова Лайонела. – Ты должна понимать, что все это будет ненастоящим! Это будет ненастоящим домом и мастерской. Просто пластик… подделка. Место для вечеринок тренеров в выходные дни. Искусство и ремесло как приманка для туристов.

– «Пресс» будет достаточно реальным.

– Но в Сан-Диего ожидают прибытия архива. Я сейчас должна быть дома, завершая его каталогизацию.

– Все это еще не подписано и не скреплено печатью, – замечает Лайонел, делая еще одну пометку.

– Что ж, мне жаль, – говорит Иззи, вставая. – Я знаю: необходимость продать Чантри – это ужас, но сделать из него фальшивую приманку для туристов будет еще хуже. Прошлое – вот настоящий Чантри. Я-то знаю: читала письма, каталогизировала оттиски и маленькие приглашения, рекламные листки, рождественские открытки. Это… Это ложь, я… я не буду иметь с ней ничего общего. Но ты меня удивляешь, дядя Гарет. – Иззи поворачивается и идет к фасаду дома, никто из нас не успевает ей ответить.

– Иза… Подожди! – окликает ее Лайонел, вставая.

Дядя Гарет откидывается на спинку шезлонга, глядя на фронтоны и трубы дома – дома с пустыми глазами. Марк встает и поднимает с травы пару секаторов и перчатки. К тому времени, как захлопывается дверь машины Иззи и слышится рычание двигателя, он уже подрезает изгородь на дальней стороне лужайки.

Лайонел шагает обратно по траве.

– Ты ее уговорил? – спрашиваю я, как только он подходит ближе.

– Думаю, не помешает предпринять дальнейшие шаги. Она не убеждена. Я тоже не убежден – пока. Мне нужно получить больше точных цифр.

– Конечно. Но как ты думаешь, мы должны хотя бы попытаться?

– О да. По крайней мере, до тех пор, пока нам не придется решиться на значительные затраты.

Дядя Гарет поворачивает голову и смотрит на Лайонела.

– Как ты считаешь, она передумает? По закону мы не можем далеко уйти, пока не получим согласие всех.

– Не знаю, – отвечает Лайонел. Поглядев в сад, на Марка, он понижает голос: – Она сказала… сказала: что бы ни предложил Марк, это вызовет ее подозрения. Он не заслуживает права голоса, после того как ушел, ему просто нужна работа.

– Мне нужно идти, – смотрит на часы Лайонел. – У меня за завтраком деловая встреча. Уна, Гарет, ничего не предпринимайте. Утром я сделаю несколько телефонных звонков и дам вам знать, каковы перспективы.

Лайонел уезжает, а Марк продолжает вскапывать то, что некогда было овощной грядкой, хотя свет уже меркнет.

Дядя Гарет и я убираем остатки пикника и уносим все в дом, спасая от росы. Это напоминает мне то, как тетя Элейн смотрела на велосипеды, одеяла и поношенную спортивную обувь, разбросанную по летней траве, когда я была ребенком.

– Надеюсь, с Марком все в порядке, – замечает дядя Гарет, включая торшер и выглядывая в окно. – Я понятия не имел… Ну, со стороны Лайонела было грубо предложить Марку оплату, но таков уж склад его ума. Но Иззи…

– Может быть… – начинаю я, но колеблюсь, потому что эта мысль только что пришла мне в голову. – Может быть, они о нем просто невысокого мнения – после того, как он ушел. И не видят, каков он на самом деле. В то время как я… и ты…

Гарет смотрит на меня очень пристально в неверном голубом свете.

– Знаю.

И внезапно я могу это произнести:

– Ты любил его, правда? Марка? Все время.

Дядя кивает, а потом, словно на него внезапно навалилась большая усталость, подходит к одному из кресел и садится. Мне кажется, что второе кресло стоит слишком далеко, поэтому я присаживаюсь на подлокотник кресла дяди Гарета.

Он пододвигается, чтобы дать мне больше места, но его плечо удобно прижимается к моему бедру.

– Да, я его любил. О… не в том смысле.

Я киваю, потому что понимаю, о чем он.

– Хотя я… я всегда был… гомосексуалистом. Ты знала об этом?

– Раньше не знала. Заподозрила позже, но не знала, как об этом спросить – для такого я не была достаточно искушенной. И кроме того… Ну, мне казалось – это твое дело.

Он молчит, а я думаю: не собирается ли он сказать, что никогда не давал себе в том воли. Для многих гомосексуалистов в те дни предложение вступить в связь было менее привлекательным, чем желание нормально провести остаток жизни. Так вообще перестаешь интересоваться чем-либо подобным.

Гарет ничего такого не говорит.

Но может, через соприкосновение наших тел он ощутит, что я понимаю. Я сижу и желаю – и неистово надеюсь, – чтобы он мог это ощутить.

– Я полюбил тебя с того момента, как увидел, – говорит он. – Твоя нянюшка держала тебя на руках… «Кормилица» – называла она себя. Когда… случилось несчастье, она просто забрала тебя к себе домой и продолжала за тобой ухаживать. Думаю, это она окрестила твоего медвежонка Смоуки. Как бы то ни было, вот так все и получилось. Это было легко. Но с Марком… Я работал с Марком. Мы работали вместе, и я любил его, и учил его, и хотел, чтобы он принял дела в Чантри, потому что был единственным, кто мог заставить здесь все работать как следует. И… и еще потому, что хотел, чтобы он получил в деле свою заслуженную долю.

По мне пробегает легкая дрожь – почти веселье, а может быть, надежда.

Я скольжу по ручке кресла, чтобы очутиться лицом к дяде Гарету.

– Ну, может быть, он ее и получит. Если мы сумеем уговорить остальных.

Дядя Гарет слегка улыбается, и мое чувство – что бы я ни чувствовала – становится сильней.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю