Текст книги "Варвара начинает расследование (СИ)"

Автор книги: Елизавета Шумская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

На моё счастье, в косой крыше имелись окна, да и высота наклонного потолка оказалась вполне приличной. В какой-нибудь стране на западе с их маленькими площадями такое место и вовсе бы назвали мансардой и поселили бы сюда жильцов или каких-нибудь бедных родственников.

Я облегчённо вздохнула и опустила благоразумно захваченный с собой канделябр на три свечи. Конечно, свет из окон достаёт не везде, но хотя бы часть можно рассмотреть и так. Тем более у меня есть такой замечательный помощник как тишайший дар. Чую, к концу рейда его уровень подскочит сильнее всего. Позорище. Я довольно зажмурилась. Нет, я не бунтарка… но так приятно! Обидно только, что никому о подобном и не расскажешь.

Активировав дар, я начала обходить весь чердак, стараясь не пропустить ничего. Пыли здесь действительно оказалось немало, глаза даже начали слезиться. Возможно, ещё и потому, что приходилось постоянно напрягать зрение. Тени, летящие пылинки, сложенные как попало предметы и солнечные лучи превращали обычный чердак в заколдованный лес, где можно найти и чудище, и волшебный цветок.

Дар то и дело срабатывал на какую-то ерунду. То детский тайник под днищем развалившегося стула, то спрятанное любовное послание, датированное ещё позапрошлым веком, то бутылка с выдохшимся алкоголем, то одиночная золотая серёжка, завязанная в лоскуток. Украл, что ли, кто-то и тут спрятал, а забрать не успел?

Иногда я жалела, что появляюсь в подобных особняках только по делу и весьма ограничена по времени. Как интересно было бы посидеть тут, поразгадывать тайны, поразмыслить, кто и зачем прятал эти вещи. В подобных мелочах, давно забытых хозяевами, крылась сама суть чужих жизней, и, возможно, только я и могла к ним прикоснуться, хоть так помянуть их.

Под эти мысли я пробиралась вперёд по узким тропкам, которые оставили в надежде, что когда-нибудь это барахло пригодится. Неужели нельзя было нормально всё расставить? И опись сделать! Стеллажи, полки, номера! Не так уж и трудно! Эх… надо вернуться домой и разобраться с нашим чердаком. Там тоже бардак. Да, всё рассортировать, переписать…

Тут я завернула, читай, пролезла, за старинный шкаф, который непонятно как вообще сюда втащили, как лирическое настроение слетело с меня буквально по щелчку пальцев. Пространство передо мной чуть ли не всё подсветилось алым. От этой неожиданной яркости я утратила концентрацию и отпустила дар. По глазам будто хлестнули чем-то. Больно-то как! Я зажмурилась, но под веками тоже вспыхивали красные разводы. Пришлось ждать, пока эта цветовая какофония уймётся. После чего я достала платок и аккуратно промокнула уголки глаз. И только тогда открыла их, едва не зашипев от неприятных ощущений.

Сразу стало понятно, что тишайший дар мне в ближайшее время не потребуется: всё прекрасно видно и без него.

Особенно внимание привлекала картина, прислонённая к стене. В центре полотна художник изобразил двух сидящих женщин, разного возраста, но очень похожих – с тёмными, поднятыми вверх волосами, выразительными карими глазами и аккуратными чертами лица. Кажется, я уже видела их… За плечом старшей дамы стоял Афанасий Всеславович, чуть помоложе, чем я привыкла его видеть, и будто бы веселее. Его рука лежала на её плече… Жена?.. А из-за спины более молодой женщины угрюмо смотрел Ростислав.

А не тот ли это семейный портрет, который сняли со стены около кабинета Смородинова?

По размеру она казалась подходящей. Теперь, правда, вряд ли её вновь вывесят на всеобщее обозрение. И не столько из-за семейной трагедии, сколько из-за буро-красного пятна, покрывающего половину лица, шею и грудь младшей из женщин. Тамары, не будем лукавить. Такого же цвета пятна виднелись и на медном блюде, стоящем напротив портрета. В этой посудине явно что-то жгли. Запах, даже несмотря на приоткрытое окно, ещё чувствовался.

Преодолевая отвращение, я присела рядом и попыталась рассмотреть, что же такое спалили в этой импровизированное жаровне. Но в первую очередь моё внимание привлекла полоса того же буро-красного цвета, идущая от пятна на изображении Тамары по полу к блюду. Будто верёвку измазали в чём-то и протащили этим путём. Или она просто лежала между ними, пока не убрали.

Что сожгли, я не очень поняла. Но там точно было немного земли – присыпали огонь ей, что ли? Остальное превратилось в пепел. Правда, какой-то неоднородный, но касаться его я не стала. Даже деревяшкой, найденной рядом. Слишком мерзкое ощущение возникало рядом с этим блюдом.

Что бы там ни говорила Гиена, а магию дворян не назвали бы благородной, ежели бы она была единственной. Ведь название появилось задолго до прорывов и появления пепельных земель. Просто раньше её противопоставляли колдовству, объявленному мракобесием и шарлатанством. Однако все прекрасно понимали, что многие из этих «суеверий» совсем не выдумка. Просто приёмы и результаты колдовства приписали другим явлениям. Например, наслали на кого-то проклятье. Это не колдовство, это работа с энергией, выделяющейся в момент гнева или смерти. Призвали какую-то тварь – это опять же не колдовство, это особенность поведения данного существа, отзывается оно вот на такие действия, и всё тут. Сглазили соседа – это неосознанное использование благородной магии, доставшейся от какого-то неучтённого предка-дворянина. Или тишайшего дара, кто там знает.

Вот остатки какого-то такого «суеверия» сейчас лежали передо мной. И я понятия не имела, для чего этот ритуал был проведён.

Ну в самом деле, зачем? Наругшу ведь уже призвали, и она взяла своё. Или всё не так однозначно?

Глава 11

Вот эта вся композиция не могла быть чем-то иным, кроме как ритуалом. Но для чего и кто его провёл? Если я останусь тут, дождусь ли я того, кто всё это устроил? Зацикленные круги воспоминаний в пепельных домах по понятным причинам никто особо не изучал. Теорий, какие моменты повторяются и почему именно они, было множество. Большинство считало, что дом показывал то, что вызвало более всего эмоций, а они, как известно, могут менять энергию. Другая идея состояла в том, что показываются воспоминания одного или нескольких проживающих там людей. Третья гипотеза говорила, что сцены варьируются для разных зрителей, в том числе и в зависимости от уровня пепельного дара. Я сама так и не смогла определиться, к какой из теорий склоняюсь, но искренне надеялась, что с опытом стану понимать и видеть больше.

Так что вероятность того, что на чердаке появится организатор подобного развлечения, разумеется, была, чего не скажешь о гарантии. Запросто могу просидеть здесь весь круг и ничего не узнаю. Время же поджимало. Вот чего бы я хотела от роста уровня пепельной магии, так этого чёткого внутреннего хронометра.

Ладно, работаем с тем, что имеется. Я ещё раз огляделась. Может, что-то пропустила? На всякий случай призвала тишайший дар и тут же схватилась за глаза. Сжала веки и чуть ли не заскулила. По ощущениям, сейчас кровавые слёзы потекут. Очень, очень больно. Я замерла, надавливая на глаза ладонями. Так терпеть становилось чуть легче. Что вообще происходит⁈ Страшно…

А вдруг я стала мороком? Просто умерла, вот и больно. Или сейчас умираю? От ужаса я передёрнулась. Отняла одну из рук от лица и от души ущипнула себя за ногу. И тут же чуть не взвыла. Если мороку так больно, то не хочу им быть!

Что-то мне подсказывает, что я всё-таки жива. А коли так, почему болят глаза? И случилось это в аккурат после активации тишайшего дара. Хм… Я, когда только увидела это место, обратила внимание, что слишком яркие краски. Это или из-за того, что всё место и каждую вещь в отдельности пытались скрыть, или… или… может, дар вырос? Но раньше изменение уровня обходилось без боли.

Говорят, неприятные ощущения возможны только при переходе на качественно иную ступень. Например, с девятки на десятку. Там магия неплохо подрастает и появляются новые возможности. Для каждого свои, разумеется. В Пепельные земли я уходила с восьмой степенью тишайшего дора. Хм… а когда я проверяла его в последний раз? Весной. Это не так уж давно. Но здесь я очень активно использовала дар. Могла дорасти до десятки? Запросто. Это, конечно, очень быстро, но и опыта у меня набралось едва ли не больше, чем за пару лет дома.

Я попыталась разлепить глаза. Под веками кололо, будто песка сыпанули. Я тут же прищурилась, как самый подозрительный на свете человек. О, стало легче. Так и буду ходить – прищуренной!

Может, к шишигам перепроверять всё ещё раз тишайшим даром? Всё же и так видно. Однако именно это желание полениться заставило меня насторожиться. Если кто-то наводит на мысль, что здесь ничего интересного нет, значит, несомненно, оно там есть. И его хотят скрыть! Мерзавцы! Скрыть! От меня!

Я резко распахнула глаза и дёрнул тишайший дар. Пробуждался он неохотно, будто пригревшаяся в тепле старая собака. Но я настояла, несмотря на жжение в глазах и внутренний скулёж. Терпеть не могу, когда во мне просыпается та самая девица, которая не засыпает в моих сёстрах: боязливая, ветренная, ни разу ничего не доведшая до конца и всё бросающая при малейшей трудности.

Поборовшись с этим невероятно упрямым противником, я всё-таки смогла ещё раз посмотреть на чердак через призму дара. Что ж всё такое яркое-то?.. Но постепенно становилось полегче. Резь в глазах постепенно успокаивалась, цвета тускнели, и вдруг стали видны оттенки. Например, на картине правый нижний угол оказался затемнён. Я повернула полотно и оглядела этот участок. Он казался более толстым, как будто его несколько раз вскрыли чем-то белым. Я поскребла холст, и белая крошка начала осыпаться. Совсем скоро я уже могла различить надпись «Ландышева А. И.» И зачем это имя замазали? Чьё оно – художницы? Или на холсте раньше было другое изображение, а для экономии Смородиновых нарисовали поверх?

Какие ещё тайны скрывает это семейство? Я поставила картину, как была, и помассировала виски. Никаких Ландышевых я не знала, и дом мне их не показывал. Или не называл, так что я решила, что эта тайна к убийству Афанасия Смородинова не относится. Удерживать тишайший дар становилось всё тяжелее, но я всё-таки ещё раз огляделась, стараясь уловить отличия цвета. Есть ли ещё какие-то оттенки?

Такой нашёлся на спинке шкафа, который я обошла, чтобы попасть к месту ритуала. Вздохнув, я полезла туда. На одной из полок обнаружилась пачка ученических тетрадей. Похоже, что Ростислав, что Тамара так и не смогли их выкинуть, но и держать в своих комнатах перестали. Наши с сёстрами и братьями записи тоже где-то хранятся. Младший иногда достаёт их, ибо сам конспектирует отвратительно и выучить что-то по его каракулям совершенно невозможно.

Надеюсь, в стопке не найдётся как-нибудь глупой тайны типа записки десятилетнего Ростика юной соседке с предложением сбежать с урока. Не хотелось бы, чтобы столько усилий привели к такой ерунде. Что ж, может, такое послание и хранилось среди тетрадных листов, но мне достался куда более ценный клад – несколько страниц из книги, аккуратно вырезанных и с очень знакомым текстом.

'О злобных духах и призывах, что суть врата в пагубу

Бытует в захолустных весях Заболоцкой губернии, особенно же в тех селениях, что прилегают к Серому плёсу…' Это что, вырванные страницы из той же книги? Вернее, из такой же книги? Я пролистнула листы. Что-то мне кажется, в томе из библиотеки статья о наругше была короче…

Я углубилась в текст дальше.

«Он ворочается, стонет в гробу и шепчет имена живых, призывая их к ответу…» – да-да, это помню.

«Имя ей – наругша. Принимает она облик того, из чьей обиды родилась». Это всё так же… И дальше всё то же самое… Да-а…

Опаньки…

'Поговаривают, что для призыва надобно по прошествии девяти дней, но не позже сорока в дом, куда собираются приманить наругшу, принести портрет усопшего – или иное рукотворное изображение, каковое наиболее схоже с чертами его лица. Дальше берут платок, коей покойный носил в последние дни свои, и сворачивают сей платок в тонкий жгут. Жгутом тем выкладывают дорожку от портрета до медной посудины. В ней сжигают краюху хлеба, предварительно окроплённого вместе с платком и самим портретом кровью животного, заколотого в тот же день, и произносят заговор, коей приводить здесь не будем во избежание.

Когда всё займётся пламенем, надлежит погасить огонь не водою и не песком, но землёю, взятой с могилы того самого умершего. Она ещё пропитана злобой и обидой, что придаст наругше особую силу.

После того накрывают вечернюю трапезу. И меж живыми домочадцами следует поставить прибор как для ещё одного гостя. И в течение ужина он должен стоять, а стул или лавка напротив него – оставаться пустыми. В беседе должно трижды прозвучать имя усопшего. А как призывающий почует чуждое присутствие – холод в углах, вздох за спиной, шевеление воздуха, тогда он подаёт тому, кого желает погубить столовый прибор или посуду, кои предназначались отсутствующему гостю: нож ли, ложку ли, чашу ли – не имеет значения. И если жертва воспользуется ими за трапезой – хотя бы ложку в руки возьмёт, хотя бы край чаши губами коснётся, – тогда наругша поймёт: вот он, кого отдали ей. И тогда, как говорят в селениях Заболоцкой губернии, тот, кого обрекли, ночи не переживёт. Сердце у него станет, как уголёк остывший.

Горе же тому, кто призовёт наругшу попусту…'

Я оторопело смотрела на листы. Конечно, нужно сравнивать, но они очень походили на страницы той книги, которую я до этого нашла в библиотеке. Шрифт, размер, стиль… Но как так? Ритуал-то тут явно другой. Куда более сложный. И сразу как-то понятнее, почему наругши не сожрали полстраны. Хотя бы потому, что портреты усопших есть далеко не у всех! Сейчас, конечно, проще. Есть светописные карточки. Десять минут не двигаешься – и получаешь преточный портрет! Правда, это тоже больше для тех, у кого водятся монетки. Правда, говорят, что в столице сделать эти картинки уже не так и дорого.

Платок побыть несложно, землю с могилы тоже. Портрет, оказавшийся вдруг не нужен, уже был в доме. Но слова… Заговор в книге не привели. Но кому-то это не помешало. Зато понятно, почему умерла не Зинаида. Однако какой предмет и кто подложил Афанасию Всеславовичу? Надо в новом витке морочного цикла посмотреть. Если я не буду отвлекаться на всё остальное, то наверняка замечу этого ловкача.

Я спустилась с чердака, прихватив с собой листы с описанием ритуала, и обнаружила, что круг воспоминаний сейчас на моменте, когда нашли тело. Так что смело свернула в библиотеку. Там достала уже знакомую книгу, открыла на странице с портретом Тамары и положила рядом с находкой с чердака.

Как же похожи! Шрифт, размер, цвет и качество бумаги – просто один в один! Но как такое возможно? Кто-то немало постарался, чтобы сотворить такую высококачественную подделку. Представления не имею, как подобные вещи проворачивают, но если документы и деньги подделывают, то почему не могут подделать книгу? Тем более на кону стоит немалое состояние.

В любом случае текста заговора нет. Текста нет… а результат есть! Вывод? Кто-то этот текст знал и знал не из книги. Предки, да что ж так заморочено-то⁈

Я постаралась вспомнить всё, что знаю о людях, живущих в этом особняке. После чего отправилась искать по библиотеке две другие книги: местный географический атлас и родослов дворянских фамилий. Обычно последнюю перевыпускали раз лет в десять, но судя по датам именно этому экземпляру года три относительно времени, в котором произошло убийство Смородинова. То, что нужно.

«А вы слышали, что мост через Варогон на белобережской дороге размыло?» – в голове всплыло замечание Ростислава. И чуть позже он ещё упомянул какой-то другой мост. Близ… как её… Сороки? Сороковской?… Сороковки! Надо будет перепроверить, когда буду наблюдать в следующем круге. Пока же я открыла атлас и нашла Большеозёрск. Вот дорога до Белоберёжск. Вот река Варогон. Так… теперь Сороковка. Или всё же Сорока?

Как там Ростислав говорил? Что-то там про мост через Варогон, дорога удлинится на час. Значит, где в этих пределах надо искать и деревеньку…

Сороковка оказалась небольшим городком недалеко от границы с Заболоцкой губернией. Если предположить, что Зинаида именно оттуда, из какого-нибудь поместья рядом, то верование про наругшу она вполне могла знать.

Дальше я решила посмотреть родослов. В первую очередь меня интересовал Любистоков Родион Спиридонович, известный в этом доме как Виктор Ипатьевич. Иногда в подобных книгах писали краткие биографии особо выдающихся представителей. Вряд ли Родион к ним относится, но мало ли… Увы, тут не повезло. В родослове указали только сам факт его рождения. Интересно, входят ли эти Любистоковы в какой-нибудь клан? Мелкие дворянские семьи предпочитали объединяться, чтобы иметь хоть какую-то защиту, если уж в крупный род не берут или они не хотят. Мы вот не хотим, я так особенно не хочу. Если бы не это, то сидела бы дома и благополучно ругалась бы с сёстрами о платьях да выгуливалась по нашим живописным просторам.

Судя по всему, Любистоковы жили сами по себе. Возможно, от посягательств больших рыб охраняли невысокий магический потенциал и родство с более крупными родами. Например, Сельдереевыми.

Так, стоп.

Я взялась за книгу с описанием верований и уставилась на имя автора – Диодор Сельдереев. Нашла его же в родослове. Если речь идёт именно об этом Диодоре, а их в роду насчитывалось аж трое, то он приходился Родиону троюродным дядюшкой. Могли они общаться? Запросто. Мы регулярно ездили и принимали у себя родню примерно такой же степени близости. Мог милый дядюшка рассказывать племянникам истории-страшилки, которыми явно увлекался? Мог. А заговор мог поведать? Смотря, какой дядя. Но вероятность есть. В целом, можно и самостоятельно поискать по деревням знающих людей. Находясь в одних и тех же землях с ними, не так уж сложно.

Озёрная и Заболоцкая губернии имели общую границу. Друзья и родственники любого человека в этом доме могли жить и там, и там. Не только «Виктора» и Зинаиды, но и Смородиновых, Орешниковых, слуг. Чтобы выяснить что-то более детально, надо говорить с людьми за пределами дома, что сейчас невозможно. И время прошло, и Пепельные земли пришли. Но как-то выявить убийцу нужно.

Я решительно встала и вышла в холл. Новый круг начинался, и на него у меня имелись большие планы.

Глава 12

В этот раз я пообещала себе не отвлекаться и уселась так, чтобы можно было наблюдать за всеми интересующими меня людьми и особенно предметами. Ужин катился своим чередом. Такой же напряжённый и неприятный, как и в первый раз. Если задуматься, так наверняка выглядит одно из наказаний в аду. Я не отрывала взгляда от пустого стула и приборов перед ним. Они лежали неровно и злили меня ужасно. Но я держалась.

– А помните, как, когда нам с Томочкой было лет по десять…

Вот! Ростислав в первый раз произнёс имя сестры. Я до рези под веками всматривалась в стул, на который Афанасий Всеславович хотел усадить якобы опаздывающую дочь. Сначала ничего не происходило, а потом воздух над этим местом будто бы поплыл, стал мутноватым. Надеюсь, это не у меня в глазах рябит от напряжения. Пришлось несколько раз сморгнуть, чтобы убедиться в том, что увидела: около пустого стула пространство казалось дрожащим и размытым, будто смотришь на дно реки через призму воды или на горизонт в жаркий полдень.

Получается, ритуал уже проведён, и наругша начала проявляться в этом месте.

Пока я вглядывалась в сие странное марево, «Виктор» заговорил:

– Вино превосходно, как и всегда, но я бы, пожалуй, выпил бы чего покрепче.

Сейчас он казался мне таким подозрительным! Впрочем, все остальные тоже. Вот он встал и направился к буфету… Причём пошёл мимо пустого стула и… шишиги побери! Одно движение, и одной из вилок нет! Сегодня я сидела не там, где обычно. Отсюда лучше были видны приборы и стул для наругши. Раньше посуда закрывала от меня вилки, вот я и не замечала пропажу. Нет, ну каков! Умыкнул!

А потом, клянусь, стул немного подвинулся. Настолько слегка, что заметить можно только, если следить неотрывно. Зыбь над ним стала ещё более насыщенной. А лже-Виктор ухватился за коньяк и направился обратно. Только в этом раз почему-то мимо Афанасия Всеславовича. А, он же хотел ему алкоголь налить. Поэтому логично, что пошёл иначе, чем на пути к буфету. И совсем рядом со Смородиновым-старшим уронил один из бокалов. Началась суета, в которую включились все, в том числе и прислуга. Вся эта возня отвлекла от главного – «Виктор» подменил вилку Афанасия Всеславовича на другую. И как проворно! Если бы я специально не следила за ним, не заметила бы. Да я и не заметила, хотя уже несколько раз наблюдала этот жуткий ужин. Ловкач, однако! Это где же ты такие навыки-то приобрёл, любовничек-нахлебничек?

Может, это тишайший дар? М-да, всегда какая-то уголовщина – эти дары.

– У Томы похожее было, не так ли, отец? На том голубом платье, какое Томе матушка заказала на бал цветов, припоминаете? – Ростислав двумя ударами заколотил крышку гроба над отцом.

Теперь, поняв, что должна искать, я видела силуэт девушки и ощущала присутствие наругши как что-то давящее и холодное. От него по телу начинали бегать мурашки, и хотелось поёжиться.

Дед говорил: мёртвые не опасны, опасны – не-мёртвые. Я же сейчас убедилась, что живые опаснее: одно имя, трижды повторённое, стало для Афанасия Всеславовича смертельным приговором.

Никогда не думала, что обычная вилка может навлечь столько бед.

⟰ ⟰ ⟰

Теперь, чтобы действовать дальше, требовалось дождаться поворота круга. За это время я успела сходить на кухню и добыть там чистую десертную ложку из того же набора, что и использованные за ужином. Еле упихала её в карман.

По ощущениям третьи сутки подходили к концу. Надеюсь, этот рыжий мерзавец не ворвётся сюда до срока. Я его задушу, если он пустит под откос все мои труды!

– Да кто тут⁈

О, началось! Зинаида появилась из своей спальни во всей роскоши домашнего образа.

– А, Ираида Семёновна, это вы…

И чуть погодя:

– Фанечка! Фаня!..

Вот прибежал Ростислав. Из своей комнаты демонстративно вышел лже-Виктор.

Пожалуй, и мне пора.

Я глубоко выдохнула, подошла к телу Афанасия Всеславовича, поводила над ним руками и громко заявила:

– Его убила нежить!

Меня заметили, моё заявление услышали. Тут же переполошились.

– Да с чего вы взяли⁈ – я даже не поняла, кто это спросил.

– Это наругша! – продолжила я.

Ростислав мгновенно спал с лица. «Братец» тоже, но не так заметно. Умеет держать себя в руках, мерзавец! Зинаида ахнула и прижала ладонь ко рту. Она явно знала, о чём я говорю.

– Что ещё за наругша? – поморщилась экономка.

– Да-да, что это? – сообразил прикинуться валенком Ростислав.

– Нежить! И её призвали! Нельзя было куверт для непришедшего гостя оставлять, – продолжила я. – Его место и заняла нежить.

Зинаида издала какой-то хрипящий звук.

– Дом защищён от нежити! – стояла на своём Ираида Семёновна. – Каждый год Терновым такие суммы выплачиваем, что никакая нежить не пройдёт!

– Ей открыли проход с помощью печати, – не согласилась я, смотря только на экономку. Ибо не хотела проверять, могут ли мороки избавляться от слишком умных свидетелей. – Я уловила отголоски этой нежити.

Тут я сделала максимально торжественное лицо.

– Умею с помощью… в общем, умею, – примитивная уловка, но когда кто-то говорит так уверенно, складывается впечатление, что он оговорился и чуть не выдал тайну. Например, про тишайший дар. Дай людям намёк – и дальше они додумают всё сами. Вот и Ираида Семёновна захлопнула рот, открытый явно для каких-то возражений.

– Тогда надо вызвать полицию, – неуверенно ответила она.

– Незачем, —пожала я плечами раньше, чем остальные успели возразить, и внешне равнодушно пояснила: – Наругша сама избавится от призывающего.

– Это как? – максимально незаинтересованным тоном спросил «Виктор».

– Да элементарно. У меня нянька была из Заболоцка. Вот она и рассказывала, мол, если бы не это, наругши сожрали бы половину губернии. Вызвать-то эту нежить любой дурак сможет! Сколько таких случаев было. Начитаются Сельдереева и ну вызывать! А у него не прописано, как обратно загнать и развоплотить! Поэтому в следующую ночь наругша придёт за тем, кто её призвал! По-моему, справедливо, – припечатала я и изобразила полное самодовольство на лице. Бесить так бесить!

– И как обратно загнать и развоплотить? – так же лениво поинтересовался лже-Виктор.

– А этого я никому не скажу, – я победно оглядела бледные лица. – Вдруг кто-то из вас и есть убийца.

– Как вы можете такое говорить⁈ – всплеснула руками Зинаида. – Мы дворяне! – она покосилась на экономку, но обвинять её не решилась и добавила: – Это приличный дом!

– Тогда вам и переживать нечего, не так ли? – хитро улыбнулась я.

– Барышня всё верно говорит, – вдруг заявил «Виктор». – Убийца должен понести наказание.

– Разве его не до́лжно передать правосудию? – спросила Зинаида.

– Если звать полицию, будет скандал, – поморщился её «братец». – К тому же даже в таком случае правосудие не гарантировано. Скажут, что доказательств нет или ещё что-то, особенно если им на лапу дадут.

– К тому же за умышленное убийство, совершенное с призывом нежити, так и так полагается смертная казнь, – напомнила я.

– Это справедливо, – глухо произнёс Ростислав и, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Экономка обеспокоенно посмотрела ему вслед.

– Займитесь организацией похорон, Ираида Семёновна, – распорядилась Зинаида.

– Сами не хотите поучаствовать? – произнесено это было ровным тоном, да и во взгляде экономки никакого вызова не светилось, но, держу пари, он там был. Как и обвинение с насмешкой.

– Я вам доверяю, – с ядовитой улыбочкой ответила Смородинова. – К тому же у вас есть опыт, не так ли?

Ираида Семёновна помрачнела, а Зинаида, довольная собой, поплыла в свою комнату.

Я же направилась караулить лестницу на чердак. Она начиталась рядом с небольшим закутком, где устроили что-то вроде уголка для отдыха: поставили рядом с окном пару кресел и кофейный столик. Я собиралась устроиться там и ждать паломничества: обязательно кто-то должен прийти и начать выпытывать, как изничтожить наругшу. Возможно, даже деньги предложат. Я аж прищурилась от удовольствия. Если так выйдет, то есть вероятность, что я даже смогу их оставить себе после исчезновения мороков. О-о, это было бы прекрасно. Интересно, сколько мне предложат?

В тот же миг меня дёрнули назад и сдавили локтем горло. Я попыталась закричать, но смогла только захрипеть. Забилась в крепкой хватке, забрыкалась, вцепилась ногтями в держащую меня руку.

– Утихни, тварь! – рявкнули мне на ухо.

Я, извиваясь в хватке, ударила каблуком по колену напавшего. Он зашипел и сжал моё горло ещё сильнее. Да он сейчас мне его передавит! И даже трупа не найдут! Я отчаянно захрипела и расцарапала держащую меня руку в кровь.

– Я тебя отпущу, если скажешь, как прогнать наругшу.

Ага, верю-верю. Я ему сейчас скажу, а потом он одним движением свернёт мне шею, чтобы не оставлять свидетеля. М-да, вот и узнала, могут ли мороки причинить физический вред…

– Ты поняла, бешеная? – мужчина на миг сжал моё горло так, что у меня начало темнеть в глазах. Потом чуть ослабил хватку и спросил ещё раз: – Поняла?

Я закивала, насколько могла.

– Говори! – потребовал он, но горло не отпустил. Всё моё существо протестовало и требовало сопротивляться, драться, визжать и кусаться. Пришлось буквально заставлять себя стоять ровно. Потому что ещё не всё узнала.

– Призывающий мужчина или женщина? – прокашляла я и торопливо добавила: – Там способы отличаются.

Мой противник на миг застыл. Я – тоже.

– Рассказывай про оба, – приказал этот негодяй.

Я мысленно рыкнула: не получилось. Ладно, не помогла хитрость – поможет сила. Я сжала посильнее пальцы на руке напавшего, и из них вырвались ледяные лезвия, вошедшие в плоть и заставившие его заорать. Мужчина рефлекторно дёрнулся и ослабил хватку. Я воспользовалась этим и накинула на себя энергетический щит. Он обхватил всю мою фигуру вместе с одеждой, повторяя все изгибы, и отшвырнул от меня убийцу. Я резко развернулась и выбросила руку вперёд, колдуя магическую сеть. Поблёскивая золотым, она рванулась к мужчине и обхватила его куда как крепче, чем меня мой щит.

– С-сука! – вырвалось у него. И на этом он не остановился. Я и слов-то таких не знала, хоть дедуля порой такие коленца выдавал, что даже папа краснел, а мама и вовсе норовила упасть в обморок.

Понять я мужика понимала: мало кому нравится быть спелёнатым крепкой, жалящей за любое движение сетью. Всё же не зря я столько мучилась в Училище. Пусть арсенал у меня невелик, зато крайне эффективен. Я подошла ближе, чтобы окончательно убедиться, что передо мной лже-Виктор. Что ж, мне повезло, что с магией у него не сложилось. Ростислава вряд ли бы я так легко победила: всё-таки мужчин боевым заклинаниям учат куда лучше. Репертуар у них поразнообразнее, да и реакции быстрее.

– И что ж вам, Родион Спиридонович, не жилось-то спокойно? – вклинилась я в паузу между ругательствами. – На всём готовеньком, с красавицей-любовницей под боком! Как сыр в масле, а всё мало!

Любистоков волком посмотрел на меня.

– Или это Зинаида наругшу вызвала? – я подняла брови.

– Иди ты!.. – он продолжил изгаляться в непристойном словоблудии.

– Как хотите, – пожала я плечами. – Вы отправитесь в полицию. Может, там вас и смогут защитить. А Зинаида останется с наругшей наедине.

«Виктор» побледнел, потом сообразил:

– Она не вызывала! Она вообще не знала! Её не за что! Наругша к ней не сунется!

– Это смотря, как пригласить, – я хищно улыбнулась и достала из кармана припасённую ложечку. – Узнаёте?

Разумеется, она не была из набора для наругши, но это никто, кроме меня, не знал. Вот и лже-Виктор побледнел аж до зелени.

– Ты не посмеешь! Это убийство!

– Все подумают, что наругша пришла за той, кто её призвал, – пожала я плечами.

– Но она и правда не вызывала!

Я всматривалась в его лицо и никак не могла решить, верить ему или нет.

– Тогда рассказывай, – приказала я.

Он глянул на меня исподлобья с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Я вскинула подбородок и демонстративно крутанула ложку между пальцев. Любистоков скрипнул зубами и сквозь них выдавил:

– Что рассказывать?

– Для начала скажи громко и чётко: кто вызвал наругшу и кто убил Афанасия Смородинова, – потребовала я.

В этот раз к ненависти прибавилось недоумение. К шишигам! Не буду же я ему объяснять, что он сам морок, а мне нужно очистить дом от него и ему подобных.

– Это я, – произнёс лже-Виктор, пытаясь усесться в сети так, чтобы она нигде не жгла кожу, но это никак не удавалось.