Текст книги "От легенды до легенды (сборник)"

Автор книги: Элеонора Раткевич

…Это и яростная Сила Заэле-берсерка, которая пульсирует всеми оттенками красного в ритме ударов сердца, похожая на шаманство племен, что живут за Северными горами. И золотистое целительное сияние Аэ, делающее ее похожей на ангела. И багряное колдовство оджхарцев. И моя собственная Сила, представляющаяся мне фиолетовой.

Все это так не похоже на зеленую и синюю Силу магов-выпускников Академии…

Стоп! Зеленую… Яркое изумрудное свечение исходит из библиотеки, не иначе как Окьед колдует, сплетая линии цвета весенней травы в узор заклятия, но почему именно там? Властный зов погнал меня туда, не считаясь с моим волнением за ту же Заэле, оказавшуюся в кругу врагов…

Заэле ар-Олскрок.

16 ноября 838 г.

Копье вертится, круша шлемы и доспехи врагов… Запах крови… Упругая сила разогретых мышц… Стук сердца в ушах, подобный барабану, призывающему строй в атаку…

Как вы посмели прийти сюда? Вас не звали! Вы пришли убивать на мою землю – и не важно, что мои владения далеко отсюда, Рамеда давно стала моим вторым домом… Смерть вам! Уничтожу! Сокрушу! А-а-а-а…

К черту копье! Рвать их голыми руками… Хм, хлипкие у них доспехи… Руки в теплой крови… Ах, ты хочешь ударить в лицо? Ну, так я тебя укушу, уж не обессудь… Соленый привкус во рту… кровь… алая… чужая…

Аэтта ар-Гиссэ.

16 ноября 838 г.

Нет, жалости к врагам у меня не осталось. Может, она и была, пока они не объявили свои жуткие условия… Но теперь я больше жалею, что не могу присоединиться к Заэле.

Но вот воительница-берсерк приближается к пленным, и я в ужасе закрываю глаза ладонями.

Заэле ар-Олскрок.

16 ноября 838 г.

Из глубин памяти… голоса… взывают:

– Заэ! Зайка-Заэле…

Так ее никто не называл… только… Эти лица, они так знакомы…

Узнай! Позови в ответ! Вспомни! Ну же!

Рэран, молочный брат и спутник во всех ее детских проказах, и Райдо – два ее злополучных охранника.

Тогда, два года назад, они тоже пытались воззвать к ее разуму, но она слышит их только теперь, когда ничего уже не изменить. Но даже если так… она должна сказать…

– Рэр, Райдо… простите, я…

Родные лица вытесняют лица врагов, и Заэле видит…

…

Это лицо было другим… Глаза не испуганы, нет, они смотрят с восторгом… восхищением… и доверием… И красная пелена безумия отступает перед этим взглядом. Протягивая ко мне руки (совершенно не опасаясь моих – скрюченных, по локоть в крови), бежит Линка, младшая дочь бургомистра, очаровательный бесенок восьми лет.

Я спешно вытираю руки, распахиваю объятия и очень осторожно глажу по голове доверчиво прижавшегося ко мне ребенка.

– Здорово ты их, Заэ! Тыщ-тыдыщ! Хрясь – и нет никого!

Я оглядываюсь по сторонам: последние оджхарцы бегут с площади, залитой кровью.

– Мы давно простили тебя, Зайка-Заэле…

Библиотека Рамеданского Института благородных девиц.

16 ноября 838 г.

Книга стояла на видном месте, даже странно, что маг не замечал ее раньше. Хотя если вспомнить объяснения Ара, то совсем не странно: Книги Эшшанты настолько напитаны магией, что обнаружить их может либо кровный родственник их создательницы, либо тот, кто твердо знает, где и что ищет.

Черная с серебром обложка, слегка истершиеся края… и неясное чувство угрозы. На ощупь она казалась обжигающе горячей. Маг положил тяжеленный фолиант на пол, очертил защитный круг указательным пальцем правой руки («Только пожара нам сейчас не хватает!») и сплел простенькое заклятие огня. Магическое зеленое пламя обняло древний том.

В этот момент в библиотеку вбежала Глэкири и, не обращая внимания на Ока, бросилась к «Ар Носебег…», зеленый и фиолетовый ореол окружил книгу и девушку, спаивая их воедино. Пламя опало, на полу лежала без сознания Глэкири, бережно прикрывая книгу руками. На переплете не сияли больше зловещей тьмой, много темней кожаной обложки, руны названия. Невесть откуда налетевший ветер открыл Книгу, зашелестели страницы, теперь навечно пустые – вся магия, что содержалась до поры в древнем фолианте, перешла к Глэкири, как и было предначертано Создательницей Книг.

Только убедившись, что девушка жива, маг дал волю чувствам:

– Будь ты проклят, Ар!

Подойдя к зеркалу, висящему на стене, маг достал кинжал, полоснул себя по запястью и брызнул кровью на стекло, вложив всю Силу в призыв.

Связь на расстоянии считалась весьма истощающим видом чар, но Ок хотел видеть Архимага, его глаза, когда тот будет отвечать на его вопросы.

Да и общая кровь должна была помочь. Мало кто знал, что Окьед – единоутробный брат Верховного Мага.

Алые капли словно бы впитались в зеркало, и оно ожило. Вместо отражения профессора Гиате в нем появился Ароскэл ар-Данкол собственной персоной.

– Ты знал, – бесцветным шипящим голосом проговорил Ок, – если уничтожить книгу, погибнет и Глэкири.

– Да, знал.

– А зачем тогда писал: «Девицу беречь как зеницу ока»?

– А то я тебя не знаю, – стало заметно, что и Архимаг вне себя от злости. – «Лучшая ученица», «моя воспитанница», – елейным тоном цитировал он. – Думаешь, не понятно, как ты к ней относишься? К «зенице Ока»? – Ар ехидно подчеркнул последнее слово. – Эх, лучше бы ты тогда, семь лет назад, принял факультет Общей магии, раз уж тебе так нравится преподавать азы, чем отправился в Рамеду…

– Мы сто раз это обсуждали, Ар, Совет сгнобил бы меня, не прошло б и семестра, причем на словах восхищаясь «самым юным деканом за всю историю Академии». И ты не лучше их, зачем ты меня обманул, брат?

– Я не врал, я только скрыл некоторые факты… – За эту улыбку Окьеду захотелось его убить. – Но ты все равно ведь не уничтожил книгу?

– И не надейся!

Именно тогда и очнулся предмет их спора, но Глэкири не стала обращать на себя внимание, прислушиваясь к перебранке братьев.

– Ты же знаешь, – продолжал Ар, – что девчонка – наследница Эшшанты хар-Носебег, а ее не просто так сожгли три сотни лет назад, хотя до того маги не всходили на костры чуть менее полутысячи лет…

– Я знаю историю, Ар, – в раздражении перебил его Окьед, – ты боишься, что Глэкири способна отыскать и подчинить себе все Девять Книг Эшшанты? Что тогда она станет могущественней тебя?

– Да, Ок, боюсь. Но еще больше я боюсь, что ее саму подчинят оджхарцы и Сила Книг будет в руках врага. Я вот теперь думаю, не задержать ли мне немного армию…

– …чтобы, когда вы подошли, от нас бы и места мокрого не осталось? – закончил за него Ок. – Это плохая мысль, Ар: во-первых, Книга тогда достанется оджхарцам, а во-вторых, родителей учениц, знать трех королевств, лучше не настраивать против себя даже тебе, господин Архимаг, – ехидно выделив титул брата, пригрозил Окьед.

Маг провел ладонью по зеркалу, разрывая контакт, и обернулся. На него смотрели широко распахнутые глазищи Глэкири.

– Это все правда?

Маг в ответ только кивнул.

Глэкири ар-Эшшанг.

16 ноября 838 г.

Вот тогда и ударили оджхарцы. Я еще не успела прийти в себя ни после разговора Ока с Архимагом, ни после его попытки уничтожить Книгу.

Это место, план бытия, реальность, куда меня занесло оджхарским колдовством, было сродни пустоте Арнэм-тьйях Ваэрт, но здесь клубились зловещие тени, отливающие фиолетово-багряным.

Я не сразу поняла, что эти тени, числом шесть, – оджхарские колдуны, пришедшие по мою душу. Если они надеялись на то, что Книга меня подчинит или заговорит голос крови, то я их сейчас разочарую.

Когда они поняли, что выражать покорность я не намерена, то не замедлили оказать давление. Но Книга, которую я теперь ощущала как часть себя, тут же подсказала контрчары.

В тот же миг заговорил и голос крови. То есть это я считаю, что голос крови нашептал мне нужные слова, ибо оджхарского я не знала.

– Хар Носебег аэ Эшшанта тамераддин, аэлкистэ! – говорила я злым и уверенным тоном. – Тахирг анэ! Кааш-на иданнэ, нур а-таннэ[107]107
  Как наследница Эшшанты хар-Носебег, приказываю! Уходите прочь! Вы проиграли, я не подчинюсь (оджхарск.).


[Закрыть].

Давление все усиливалось, а я окончательно разозлилась.

– Тахирг анэ! Оэ нур ват'тан-на![108]108
  Уходите прочь! Или я вас уничтожу! (оджхарск.)


[Закрыть]

Моим угрозам и предупреждениям не вняли. Что ж, тем хуже для них.

Я использовала самое сильное из известных мне заклятий, то самое, которое так давно – и всего месяц тому назад! – не дал мне использовать Окьед, а именно название Книги. Секрет и впрямь был спрятан под самым носом, в названиях Девяти Книг содержалось страшное могущество.

– Ар Носебег Змар Ихитэ'а Нгаррасун, Нойрэ-та Кхирэ… А-кхирэ! Шеул-на Кроаг, Оэсаор Золайи…

Багряно-фиолетовые тени разметали ветры пустоты, не думаю, чтоб даже души оджхарцев спаслись. Шесть душ вернула с Порога, шесть швырнула за Него, странное равновесие… Об этом подумаю позже…

Только сейчас я поняла, как много Сил ушло на поединок с колдунами. Вот вечно так с нами, магами: скажешь три с половиной фразы, помашешь ручками, творя пассы, – и все, готов, добро пожаловать в обморок истощения…

Тот же голос, что нашептал оджхарские слова, теперь говорил, что обморок в этой пустоте смертелен. Но сил не осталось даже на то, чтобы позвать на помощь, хотя что толку звать в пустоте?

Впрочем, я обнаружила, что я здесь не одна, ко мне приближался силуэт… странно знакомый… это был…

– Ок? – окликнула я.

Человек подошел вплотную. Точно, Окьед собственной персоной. Что он здесь делает? Да и Ок ли это? То есть, конечно, Ок, но… вот терзают меня смутные сомнения…

– Ты ведь не Ок, да? – веря – не веря, спросила я.

– Я Смерть, – ответил не-Ок, и голос это подтверждал, такого голоса не может быть у живого человека… да вообще у человека.

– Почему я вижу тебя такой? – Я знала, что Смерть ответит правдиво, она не умеет лгать.

– Я прихожу в облике того, кого умерший больше всего любит. Иначе почему вы, люди, так охотно со мной уходите?

Я пропустила мимо ушей слово «умерший», не оно потрясло меня.

– Я? Люблю… Окьеда!

Как же я могу мертвой, если там, в мире живых, он, я там нужна, мне там место… Я не могу быть мертвой! И Смерть, пришедшая меня забрать, пусть уходит. Мне есть ради чего – а главное – ради кого жить! И все равно, что таинственный голос шепчет, что в плату за одно из великих Девяти заклятий Эшшанты надо отдать жизнь…

Кто-то настойчиво меня звал:

– Глэкири… Кирь, очнись… Да очнись же ты! – C последним воплем меня начали трясти за плечи, спасибо хоть по щекам не съездили.

Волей-неволей пришлось открыть глаза.

Тряс меня Окьед, кто ж еще. Как я обнаружила, он вынес меня из библиотеки, видимо, на свежий воздух…

Я поднялась, огляделась – мы были на стене. Площадь опустела: никаких оджхарцев… Господин бургомистр деловито что-то втолковывал уцелевшим главам цехов, начиналась мирная жизнь…

Что-то холодное и мокрое коснулось носа. Первая снежинка в этом году! Я чихнула – будь проклят мой насморк! Окьед повернулся на громогласный звук.

Повалил снег.

– Они ушли, – все еще словно не веря, сказал Окьед.

– Ага, пока я разбиралась со Смертью… Что-то я долго… – протянула я.

– Со Смертью?!

– Я вам… тебе потом как-нибудь расскажу, – сказала я, наверное, глупо улыбаясь. Искренне надеюсь, что любовь красит человека, ибо без ужаса на мою идиотскую ухмылку смотреть нельзя.

– Знаешь, если ты еще хоть две минуты будешь думать, бросаться ли мне на шею, то я сам брошусь, – с улыбкой предупредил он.

Я со смехом выполнила требуемое действие, и тут же в нас попал снежок, пущенный меткой рукой Заэле из внутреннего двора Института. Мы обернулись и посмотрели вниз: Заэле, глядя на нас, счастливо улыбалась, а стоящая рядом с ней Аэтта радостно завопила:

– Ой, как я за вас рада! – потом осеклась, приняла строгий вид, более приличествующий «святой», но не выдержала, усмехнулась и шутливо-серьезным тоном провозгласила: – Благословляю вас, дети мои.

И общий смех был ей ответом.

Вдали раздалось пение рогов подходящего отряда Затнала, конница ударила в тыл беспорядочно отходящей армии Оджхара, довершая разгром.

А Кхор с искренней и радостной улыбкой (чего за ним уже да-а-авно не водилось) отложил зеркало.

16 ноября, много-много лет спустя

(отрывок из сочинения «День Памяти» одной из воспитанниц Рамеданского Института благородных девиц)

Какая же красота – этот памятник на Ратушной площади! Изваянные из серебристо-серого гранита девушки уже много лет украшают собой главную площадь Рамеды. Это – три защитницы Рамеданского Института благородных девиц, сработанные Грэгдой ар-Пекк, их современницей.

Заэле ар-Олскрок замахивается копьем, ее лицо дышит праведным гневом. Справа от нее Глэкири ар-Эшшанг одной рукой прижимает к себе книгу, другая указательным пальцем показывает направление на Нокопахир, столицу Оджхара. Откуда бы ни глядели на памятник, лицо волшебницы всегда скрыто тенью капюшона. Сзади и чуть выше их – святая Аэтта Рамеданская, покровительница Института. Ее руки простерты над головами подруг и украшены алмазной пылью, что сверкает под солнцем, заставляя руки святой светиться мягким переливчатым сиянием.

На пьедестале памятника выбиты имена сорока восьми стражей, тридцати шести служителей Института, девяноста трех учениц и всего преподавательского состава – всех, кто был в его стенах осенью 838 года.

Сегодня в Институте праздник, причем двойной – день Памяти защитников Рамеды совпал с Днем Первого снега. Многие из моих соучениц этому не рады, но я как-то вычитала в хронике, что в то 16 ноября тоже впервые в том году пошел снег. Это чудо, что спустя много лет произошло то же самое. Маленькое чудо, помогающее проникнуться атмосферой великого дня.

Дождь в древности называли Слезами Небес, снег же, особенно первый, я бы назвала Их смехом. Легкий, как сладкие хлопья, он вызывает улыбку.

Не только сон разума

 
Я когда-то был старинным, с парусами на бушприте.
А когда-то просто старым,
А когда-то был как все.
Но сегодня я предстану
В антикварно-модном виде
И замру у вас на рейде на нейтральной полосе.
 
 
Ах, легенды так волнуют! Ах, легендой быть престижно.
Даже если берег ближний
Недоступен и далек.
Отбивает еле слышно
Время дня и время жизни
Там, где занавес, как парус, третий скляночный звонок.
 
 
Для Летучего Голландца что ни год, то непогода,
Ждет клинком и чьим-то красным
Недописанный конверт.
Парус может быть опасным,
Я в войну ушел под воду.
Auf Wiederseh'n, mein Frдulein, meine Kleine, liebes Herz.
 
 
И сегодня я на рейде, и так манит близкий берег,
Может, стоит бросить якорь —
Да провалится мыс Горн!
Морякам не стыдно плакать,
Моря солью не измеришь.
Я сегодня возвращаюсь. Я простил, и я прощен.
 

Алькор

Элеонора Раткевич
Волчья сила

Дождь словно сеялся сквозь мелкое сито – не дождь даже, а мерзкая хмарь, от которой не спасает толком ни самый плотный плащ, ни огонь в камине. Серая, беспросветная, бессмысленная. Такая же бессмысленная, как здешние леса и болота. Как местные жители, погрязшие в своей непрошибаемой тупости. Если бы Экарду был нужен символ, выражающий все убожество этого края, он бы не затруднился с ответом: конечно, серая пакость, которую здесь именуют дождем.

Экард не удержался и глянул в окно еще раз, будто надеясь в глубине души, что вид, перечеркнутый крестом оконного переплета, каким-то чудом внезапно изменится. Разумеется, не изменилось ничего. Студенистое оплюхлое небо, как и прежде, низко нависало над домами; дождь и не думал прекращаться. Во что он превратит проселочные дороги, Экард старался не думать. Сплошной кисель из грязи, непроезжее месиво.

Кисель Экард дей Гретте ненавидел с детства. А еще больше он ненавидел сказки про молочные реки и кисельные берега. Вот они, кисельные берега – полюбуйтесь, дармоеды! Ни пройти, ни проехать. И быдло здешнее точь-в-точь под стать ландшафту. Ничем их не проймешь. «Истинное просвещение – клинок, рассекающий косность разума». Интересно, кто-нибудь пробовал рассекать клинком кисель?

Экард раздраженно поморщился и отвернулся от окна.

– Вы закончили перевод, Дейген? – нетерпеливо спросил он.

– Так точно, господин комендант, – ответил тот.

Глаза у переводчика были усталые, с припухшими веками, и Экард поневоле смягчился. Разумеется, Дейген не подлинный эгер, а всего лишь полукровка, но истинно эгерийской педантичности и исполнительности ему не занимать. Нет, но какая разница, какая невероятная разница между ним и прочими туземцами! До войны Дейген был учителем. Преподавал он математику, физику и, разумеется, эгери. Родным языком своего отца-эгера Дейген владел блестяще. В его речи не было и следов акцента – чистейший столичный выговор, четкий и безупречный. Да не знай Экард, с кем разговаривает, сорок бы раз поклялся, что Дейген – его соотечественник, а никак уж не местный уроженец. А вдобавок – что образование Дейген получил наверняка в Высшей Школе, ну, или в каком-нибудь другом элитном учебном заведении, и притом закончил его с отличием. В познаниях Дейгена усомниться было невозможно, как и в его исполнительности. И что же, разве это принесло хоть какие-то плоды? Ничего подобного. За годы работы Дейген так и не сумел вдолбить в тупые головы туземцев хотя бы самые начатки эгери. Да и кто бы смог на его месте? Экард вот уже полгода как комендант, но часто ли он видел туземца, способного усвоить простейшие приказы на эгери: «стоять!», «предъявить вид на жительство!», «разойтись!»? Тупое стадо. Дейген зря потратил на них силы. И теперь тратит. Будь эти безмозглые скоты хоть немного поумнее, комендатура не нуждалась бы в переводчике. Это из-за их тупости у бедняги такие темные круги под глазами. Ну еще бы! Как пленного допрашивать – так без Дейгена не обойтись, как очередной приказ коменданта довести до местного населения – так снова Дейгену работа. Он тоже жертва безмозглости туземцев. Нет, определенно надо быть с ним помягче.

– Господин комендант желает проверить? – произнес Дейген, пододвигая исписанные листы к Экарду.

– Нет, – сухо произнес Экард и поморщился. – Я вам полностью доверяю.

Все-таки нельзя забывать, что Дейген не настоящий эгер. При всей своей образованности он иногда бывает потрясающе несообразительным. Ну как может Экард проверить перевод, если не знает туземного наречия? И уж тем более он не разбирается в этих мерзких закорючках, которыми туземцы записывают свою невнятицу!

И все же злость на какого-то жалкого переводчика недостойна истинного эгера. Экард устыдился ее и постарался совладать с собой. Его пальцы машинально погладили свисающую с шеи на серебряной цепочке серебряную волчью голову. Это всегда помогало ему справиться с раздражением.

– Благодарю, господин комендант.

– Не за что, Дейген. Перепишите этот приказ в двадцати экземплярах.

На самом деле и десяти хватило бы – но туземцы вечно срывают или замазывают какой-нибудь пакостью объявления комендатуры, так что лучше заранее озаботиться и приготовить запасные листки с приказами.

Пальцы Экарда вновь прошлись по черненому серебру.

– Господин дей Гретте… разрешите спросить?

– Да, Дейген? – невольно заинтересовался Экард.

Переводчик не обращался к нему с вопросами. Да и о чем туземец, пусть даже и полукровка, может спрашивать коменданта? О том, долго ли ему еще сегодня торчать здесь? Таких вопросов Дейген не задавал. Он был исполнительным и добросовестным. О том, нравится ли господину коменданту здешний климат? Вздор. Так о чем же ему вдруг вздумалось спрашивать?

– Вот ваше подразделение называется «Волчья сила»… и у вас на офицерском перстне волчья голова вырезана, и на цепочке… это ведь Вечный Волк, правда?

– Верно, – кивнул Экард несколько настороженно.

Подобного вопроса он не ожидал.

– Но я читал труды господина Торде… и Олмерка тоже…

То, что полукровка из варварской глуши, оказывается, читал работы Просветителей, было трогательно. Наверное, даже умилительно. И все же Экард был насторожен.

– К чему вы клоните, Дейген? – спросил он отрывисто и почти резко.

– Но ведь господа Торде и Олмерк учат, что никакого Вечного Волка не было. Что все это… ну – легенды… суеверия, затмевающие свет разума… – нерешительно произнес переводчик. – Что они только препятствуют познанию истины… и никакой такой волчьей силы не было… но как же тогда… – Он замялся и выразительно взглянул на серебряную волчью голову.

– Ах, вот вы о чем! – Экарду стало смешно.

Всю его настороженность словно рукой сняло. Ну конечно – откуда Дейгену знать о самых простых вещах! И все же как он старается понять. Познать то, что любому эгеру известно с младых ногтей. Такое стремление непременно надо поощрить.

– Видите ли, Дейген, это все и в самом деле только легенды. То есть ветхий хлам, недостойный того, чтобы в просвещенном цивилизованном обществе кто-то принимал его всерьез. Вы ведь это и сами понимаете, Дейген.

– Да, господин дей Гретте.

– Этому хламу не место в нашей жизни! – Экард спохватился было, что словом «нашей» он как бы присоединяет переводчика к себе, офицеру, военному коменданту и настоящему эгеру – но усердие надо поощрять, так что он вправе проявить великодушие. – Это пережитки прошлого, а прошлое следует отринуть! Но истинно просвещенный разум не пренебрегает ничем! – вдохновение охватило Экарда, и он чуть наклонился к переводчику; серебряная волчья голова закачалась на цепочке. – Понимаете, Дейген, ничем! И даже мусор человеческих предрассудков может послужить делу Просвещения! Никакого Вечного Волка никогда не было – но его образ может являть собой негасимый идеал для новых поколений. Именно таким и должен быть новый человек! Сильным и свободным. Свободным от всех и всяческих предрассудков, от верований и привязанностей – и в первую очередь от так называемой морали. Именно она удерживает человечество от его стремления к вершинам духа! Ее следует сбросить с себя, как гнилую ветошь. Именно поэтому мы носим как воинский знак изображение Вечного Волка – вы понимаете, Дейген?

– Да, господин комендант, – негромко ответил переводчик. – Я понимаю.

– Пора уже, – нетерпеливо прошептал Эттер.

– Нет, Эйтье, рано. Патруль еще не прошел.

– А если они сегодня запоздают? – возразил Эттер. – Так и будем ждать, покуда комендантский час начнется?

Эттер не боялся оказаться на улице после сигнала. Ну и что же, что учителя вечно ругали его, называя шпаной? Подумаешь, велика важность. Ну да, шпана. Зато все закоулки и перелазы он знает, как свои пять пальцев. Никому его на улице не взять. Хоть патруль, хоть облава – Эйтье оторвется от кого угодно. Беда была в другом. В последнее время проклятые эгеры взяли моду во время комендантского часа врываться с проверкой в дома – все ли на месте? И горе той семье, в которой недосчитаются по спискам хоть одного человека! Возьмут всех до единого.

Никогда нельзя предсказать, к кому нагрянет патруль и в какое время – то ли среди ночи спящих поднимут и пересчитывать станут, то ли к самому началу запретного времени подгадают, чтобы перехватить опоздавших. Нельзя Эйтье домой опаздывать – у него дедушка и сестренка. А у Ланны – родители. Неужели она совсем о них не думает? Да и о себе, если уж на то пошло, – ее ведь проверяющие наверняка дождутся и сцапают!

– Если домой опоздаем, а там проверка, можно еще отовраться как-нибудь, – покачала головой Ланна. – Ну, попробовать хотя бы отовраться. А вот если нас патруль с поличным застигнет, тогда нам крышка, и родным нашим тоже. Куда ты так торопишься, Эйтье?

Эттер пробурчал что-то неразборчивое, неохотно признавая ее правоту, и отвернулся.

Белый прямоугольник наклеенного на стену приказа отчетливо выделялся в подступающих сумерках.

Эйтье ссутулился и засунул руки в карманы, чтобы преодолеть искушение – они так и чесались сорвать проклятый листок. Раньше он это проделывал в мгновение ока: раз – и нет листка. Но эгеры так насобачились клеить свои писульки, что с приказом пришлось бы повозиться. Незаметно его не содрать.

Ну и пусть. Сегодня Эттер не будет ни срывать приказ, ни замазывать. Он придумал кое-что получше. Ну… если честно, это Ланна придумала, зато Эттер сообразил, чем ее придумку до ума довести. На его предложение согласились все.

– Патруль, – шепнула Ланна. – Давай…

– Нет, ну я так не согласен! – бойко зачастил Эттер, словно продолжая начавшийся ранее разговор. – Красная цена – три медяка, и никаких!

Уличная торговля была запрещена, но патрули смотрели на нее сквозь пальцы. Эгеры – потому что считали, что здешних варваров никакие законы не исправят, а таскать всех мелких нарушителей под арест – комендатура треснет. А патрули из местных перебежчиков – были и такие – предпочитали поживу аресту и охотно брали откуп. Конечно, всегда был риск нарваться, но до сих пор Ланне и Эйтье все сходило с рук.

Этот патруль был эгерским, и его не интересовало, могут ли дать на лапу тощая замурзанная девица с лотком всякой мелкой всячины и вихрастый мальчишка-покупатель.

– За три я тебе могу только обертку продать, – возразила Ланна. – Восемь, и дешевле не будет.

Эттер сделал вид, что только сейчас заметил патрульных, и быстро поклонился. Всякий раз, когда приходилось склоняться перед захватчиками, его мутило от ненависти. Ничего не поделаешь, надо. Врагу кланяться – голова не отвалится… а наоборот, целее будет. А вот за ваши головы, голубчики, я не только восьми медяков не дам, я за них и трех не дам, и даже одного. Ну и что же, что вы тут ходите, разговариваете, дышите? Все едино вы все покойники. Ох, как вы драпать будете, когда наши придут, – быстрей собственного визга понесетесь, а только никуда вам не уйти…

Ланна тоже поклонилась и даже сделала неуклюжий книксен. Старший патруля поморщился.

– Вот ведь шантрапа, – сказал он на эгери. – А тоже себя женщиной считает…

Двое других патрульных рассмеялись. Эттер сжал кулаки в карманах, глядя, как эти трое проходят мимо – сытые, лощеные, самоуверенные.

– Твари… – выдохнул он, когда патруль миновал их.

– Тише ты, – одернула его Ланна.

– Да что – тише? – Эйтье все же понизил голос. – Они же по-нашему ни бельмеса не понимают! Я же что угодно тут мог нести, когда они мимо шли! Хоть «валите домой, эгеры проклятые»! Они же все равно не поняли бы!

– А если бы поняли? Есть среди них и такие, что по-нашему немного говорят…

Эйтье мотнул головой, не желая снова признавать правоту Ланны – хотя она, несомненно, была права. Кое-кто из эгеров хоть на ломаном варнед, а говорит. Но вот читать на варнед они точно не умеют. Разве станет эгер учить какую-то там грамоту, кроме собственной? Да нипочем и никогда!

И ни один эгер не поймет, что висит на стенке вместо приказа комендатуры – прямо у него под носом!

Скопировать печать было делом несложным – Домар вырезал ее за полдня, благо образчиков хватало: сорванных приказов накопилось предостаточно. Оттиск получился не совсем четким – ну так к утру и настоящий приказ, пропитавшись росой, выглядел бы точь-в-точь как этот. Главное, что почерк похож.

Да, Эттер – шпана и шкодник. И в его еженедельной нотате постоянно красовались учительские замечания. И если не хочешь получить дома взбучку от родителей, приходится проявить смекалку. Эйтье в совершенстве научился подражать почерку учителя Дейгена.

Сейчас-то Эттер согласился бы на любую взбучку, лишь бы родители были живы…

Это раньше Эйтье был дурак. А теперь он умный. И теперь он знает, на что годится его умение. Эгерам головы дурить, вот на что. Это Дейген перед ними выслуживается. В переводчики подался, гад. Ничего, придет время, спросят и с Дейгена.

А может, эгеры его сами в расход пустят? Вот бы здорово! Ну, когда поймут, что висит на месте их поганого приказа…

Они ведь не читают на варнед. Так что поймут не сразу – листок на месте, и печать на нем, как полагается. И почерк тот же самый. Другой почерк их бы сразу насторожил – но если с виду он тот же самый, то с какой стати им приглядываться? Мимо пройдут и не заметят ничего. И покуда местные прихвостни не приметят, будет вместо приказа на стене висеть воззвание! Пусть эгеры почешут свои задницы, пусть поломают головы, откуда оно взялось!

Может, они и правда подумают, что его Дейген написал? Что он только с виду такой весь из себя переводчик?

Навряд ли. Сообразят ведь, что своим почерком он бы воззвание писать не стал. А жаль… хорошо бы они сами его замели, да ведь не станут…

– Держи. – Ланна сунула в руки Эттера листок, уже щедро намазанный клейким варом.

Эйтье еще раз огляделся для верности – нет, везде чисто, – подошел к стене и аккуратно налепил листок с воззванием поверх приказа.

Моллег тяжело вздохнул, достал из кармана платок в сине-желтую крупную клетку и утер вспотевший лоб. Путь предстоял неблизкий. И все же дело того стоило.

Совсем эгеры ошалели со своими реквизициями. Повадились выгребать все подчистую – и то им отдай, и это отдай… а самому что делать, лапу сосать, что ли, как медведю? Сейчас, летом, когда лес кормит, и то невмоготу – а зимой так и вовсе с голоду пухнуть остается. Да еще и поди выберись в тот лес. Эгеры нынче пуганые, им варнаэ за каждым кустом мерещатся, под каждой кочкой – да не просто варнаэ, а непременно летучие отряды! Хоть и далеко линия фронта, а покоя эгерам нет и до зимы не предвидится. Королевский приказ – даже отступая, регулярная армия обязана оставлять во вражеском тылу летучие отряды. Оказалось, урону эгерам от этих отрядов едва ли не больше, чем от самой армии. И ловить их – морока еще та. Сколько уже облав было, да все без толку. Вроде и выследят отряд, и обложат со всех сторон – а добыча как сквозь пальцы просочилась. Вот тут и думай, за грибами ли деревенская старушонка в лес наладилась – или же летучему отряду весточку передать. Не жизнь, а морока сплошная: самочинно по грибы, по ягоды в лес – ни-ни. Попадешься, так или расстреляют, или повесят. А припрет тебя с голодухи за грибами сходить, так и ступай, милый, не в лес, а в комендатуру. Разрешение выправлять. Пропуск. Чтобы от сих и до сих, и попробуй только время просрочить! Еще и на лапу дать изволь, чтобы тебе этот пропуск выправили, а не домой несолоно хлебавши завернули: мол, иди, человече, и спасибо скажи, что тебя никто к стенке не припер и выспрашивать не стал этак душевно, на кой это ляд тебе в лес понадобилось да не растут ли твои грибы у летучего отряда в лагере! Набегаешься этак по писарям, ноги намозолишь, и все ради кузовка-другого грибов. Так у тебя ж еще и половину тех грибов отберут – на нужды фронта, мол. Самого же и сушить заставят. И опять же спасибо скажи, что половину, а не все отберут. А попробуешь утаить хоть малость, если и не вздернут, то горячих всыплют уж наверняка, до зимы забудешь, как на задницу садиться. Зимой-то оно, к слову сказать, все едино поспокойней будет – хоть отряды и летучие, а ходят они по земле и след за собой оставляют. Вот и придется им сразу по первоснежью по укрытиям забиваться, пересиживать. Тогда и эгеры лютовать перестанут.

А много ли толку, что перестанут, если есть нечего?

Хочешь не хочешь, а припас делать надо. С умом делать, хорошую ухоронку выбрать. Такую, чтоб эгеры нипочем не прознали. Чтобы даже свои не прознали. Опасно, конечно… ну да страху бояться – с пустыми руками оставаться. А Моллег отродясь с пустыми руками не оставался, да и с пустым брюхом тоже. Все потому, что не боялся. Пускай тот боится, кто напролом прет. А Моллег голой грудью на дреколье ломиться не станет – так и с какой стати ему дреколья бояться? Не напролом, а в обход идти надо, в обход, окольной тропой. На то человеку и голова дана, чтоб не нарываться. Чтобы с умом жить.