Текст книги "Мемуары белого медведя"

Автор книги: Ёко Тавада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Где-то залаяла собака.

– После войны богатые люди опять сделались богатыми, хотя их деньги сгорели дотла. Ты не находишь это странным?

Голос принадлежал не Тоске, а одному энергичному молодому человеку. Его пса звали Фридрихом. Пес сразу кинулся ко мне, едва я вошла в квартиру его хозяина, и лизнул мое лицо большим влажным языком.

– Классовое общество не исчезает из-за войны. Напротив, пропасть между богатыми и бедными увеличивается и в период войны, и в послевоенные годы. Поэтому нам как можно скорее нужна революция.

Карл, так звали молодого человека, познакомился со мной на улице. Мы разговорились, у меня мигом возникло ощущение, будто я знаю его сто лет, и я, не раздумывая, последовала за Карлом к нему домой. Квартира была обставлена мебелью в классическом стиле. Диван и кровать, по-видимому, не пострадали от воздушного налета, ничто здесь не требовало срочного ремонта или замены. Книги на полке, в отличие от мебели, были новейшего времени. Я взяла том в красной обложке. Не успела я дочитать случайно выбранный абзац, меня обняли сзади и притянули к себе. Я была костлявой девчонкой, мои груди только начинали округляться. Ладони Карла смело сжали их, я резко повернула голову, он опустил руки ниже, надавил мне на низ живота и удерживал подбородком мое плечо, как скрепка листок бумаги.

«Это было как гром среди ясного неба. У меня не было времени мечтать о любви, влюбляться или исследовать, каков на вкус первый поцелуй». – «А если бы ты еще и забеременела, природа быстро достигла бы своей цели». – «Большая природа мала, она интересуется только тем, чтобы делать крохотные клетки еще мельче. Мне уже давно понятно, что мое сердце природу не волнует. Деление клеток, деление клеток и ничего иного!» – «Вы с Карлом встречались каждый день?» – «Мы сразу начали ссориться». – «Почему?» – «Я слишком много разговаривала с его псом Фридрихом, Карлу это не нравилось. Вероятно, это и было предметом наших раздоров».

Однажды у меня подскочила температура, и все мысли разом куда-то улетучились. Меня уложили в кровать, мать наполнила пакет кубиками льда, я услышала стеклянный стук льдинок, и холод поразил мой раскаленный лоб. До меня долетали приглушенные голоса матери и врача. Сознание уносилось вдаль. Я стояла на равнине, на снежной равнине, и снег слепил меня. Уставившись на него, я увидела, как по снежному полю скачет заяц-беляк. Спустя мгновение он пропал. С каждым моим шагом луч света менял угол наклона и опровергал то, что показывал секунду назад.

Снежный ветер дал мне пощечину. Его прикосновение не было холодным. Земля замерзла и стала белесой, будто матовое стекло. Я перевела взгляд на воду и увидела двух проплывающих мимо тюленей, вероятно мать и детеныша.

Очнувшись после долгого путешествия, я почувствовала в себе нечто дикое, вызревающееся и непредсказуемое. Я скинула с себя шерстяное одеяло, торопливо оделась и скользнула ногами в туфли. Мать попыталась остановить меня, спрашивала, куда я собралась. Я сама не знала. При ходьбе у меня кружилась голова, я шаталась, но не падала, потому что ветер подцерживал меня с обеих сторон. Передо мной возникла афишная тумба, плакат был пестрым, как яркий тропический цветок. Цирк Буша! Я стала изучать анонс. Увы, последнее представление состоялось днем раньше. Перед тумбой стоял велосипед. Я оседлала металлическую лошадь, со всей силой надавила на педали. Город закончился, и рапсовое поле приняло меня в свои желтые объятия. Вдали медленно удалялся караван цирковых фургонов.

Левая, правая, левая, правая. Я нажимала на педали как одержимая, опасаясь, что старый громыхающий велосипед развалится прямо подо мной. Я пыхтела, продолжала крутить колесо своей мечты, пыталась поймать картинки, которые проносились в моей голове. Когда я наконец догнала цирковой караван, не прекращая крутить педали, я спросила у человека, который сидел в последнем фургоне:

– Куда вы едете?

– В Берлин, – ответил он.

– У вас будут представления в Берлине?

– Да. Берлин – самый великолепный город мира. Ты там уже бывала?

В тот миг мне стало отчетливо ясно, что я тоже хочу в Берлин. Но доберусь ли я туда на этом велосипеде? Небо резко потемнело.

– Езжай-ка поскорее домой. Вот-вот дождь хлынет.

Я подняла голову, и в мой глаз упала крупная капля дождя.

– Пожалуйста, возьмите меня с собой в Берлин!

– Нет, нельзя. Может, в следующий раз, когда мы снова будем здесь. Вот тогда мы и заберем тебя.

– Когда?

– Запасись терпением и жди!

Я проснулась и увидела, что лежу в своей кровати. Мать рассказала, что я проспала два дня кряду. У меня все еще держалась высокая температура.

– Сходила бы ты к врачу. Похоже, твоя болезнь возвращается. В последнее время с тобой творится что-то неладное.

Эти слова произнесла не моя мать, а муж.

– В смысле? Что со мной не так?

– Я задаю вопрос, а ты не отвечаешь. И в глазах у тебя странный блеск.

Что-то не так было с моим мужем. Вероятно, поэтому он и утверждал, что со мной что-то не так.

Где же произошла та моя встреча с цирковой труппой – наяву или в моей взбудораженной лихорадкой голове? Неделей позже я случайно увидела на одной из афишных тумб города плакат. Последнее представление состоялось накануне дня, когда мне приснился этот сон. Я не рассказала матери о своем открытии. Нельзя упрекать детей в том, что они не делятся с родителями тем, что занимает их мысли и тяготит сердца. Эта скрытность есть попытка ребенка стать взрослым. Впрочем, родители тоже предпочитают обманывать детей, нежели демонстрировать им свою слабость. Когда у матери внезапно пропал нюх, она прикрывала лицо носовыми платками и говорила мне, что немного простыла. О чем думала великая природа, когда наделяла нас такими повадками?

– Ты возмущаешься, что я разговариваю с твоим псом. Но я же не с насекомым беседую. Люди и собаки относятся к отряду млекопитающих. Почему бы мне не перемолвиться словечком со своим сородичем?

Так я отвечала на упреки Карла. Когда он орал на меня, я чувствовала, как повышается температура его тела.

– Человек принципиально отличается от собаки. Собака! Что это вообще такое? Всего лишь метафора!

Карл любил слово «метафора» и употреблял его, чтобы запугать меня. Когда я рассказала ему о мечте своей жизни – работать в цирке, он ответил так:

– Цирк – не более чем метафора. А поскольку ты даже в руки не берешь правильных книг, ты считаешь реальным все, что видишь.

Он небрежно кинул мне книгу Исаака Бабеля. С тех пор я никогда больше не видела Карла. Книга долго стояла в углу моей полки и бросала на меня укоризненные взгляды. Я не ожидала, что Карл вернется ко мне, но цирк должен был вернуться.

– Можешь ждать его сколько угодно, он больше не вернется.

Когда я пришла в себя, передо мной стоял Маркус. Злорадно улыбаясь, он добавил:

– Я запер его в уборной.

Полагая, что с мужа станется посадить Хонигберга под замок, я поспешила к двери уборной. Неожиданно она распахнулась, и наружу с довольным видом вышел… нет, не Хонигберг, а Панков.

– Что? Что с тобой? – встревожился он.

– Где Хонигберг?

– Вон там!

Палец Панкова указал на двоих мужчин, которые стояли позади меня и переговаривались. Одним из них был Хонигберг.

Я знала, что нервы моего мужа вот-вот сдадут. В любую минуту он может безо всякой причины броситься на Хонигберга и убить его. Эта мысль поселилась в моей голове и не желала покидать ее. В детстве мне часто снился сон о собаке и кошке, которые пытаются прикончить друг друга. Я как могла разнимала их. Желание убить бесновалось в воздухе, подстрекало обоих зверей на смертельную битву. Я должна была остановить их как можно скорее. Мне было совсем немного лет, а моя голова уже была полна забот. Не знаю даже, на что походили бы мои тревоги, если бы я их не проговаривала.

Мой ребенок не должен видеть, как мой муж лишает кого-то жизни. Может статься, он кинется не на Хонигберга, а на меня. Может статься, в конце концов он сам станет жертвой. Мой ребенок должен и дальше оставаться у моей матери.

Если бы я поразмыслила на тему, какой смертью на самом деле умрет мой муж, я бы, вероятно, догадалась, на что будет похожа его кончина. Но, поскольку на тот момент я находилась в разгаре жизни, мне было не до раздумий. В противном случае я могла бы предсказать падение Берлинской стены и его влияние на мою жизнь. ГДР умерла, и мой муж тоже умер.

Когда я подняла голову, Панков положил на мой стол тетрадку с выцветшими листами и произнес:

– Это подарок тебе. Не надо использовать наши важные документы как писчую бумагу.

С тех пор как Советский Союз подарил нам белых медведей, Панков избегал слова «подарок». Было тем более поразительно, что этим словом он позволил мне писать. Я поблагодарила, однако продолжила использовать серую бумагу.

Ожидания девочки, грезившей о цирке, оправдались. В 1951 году по всему городу развесили афиши цирка Буша. Тогда наша жизнь была бедна красками, тогда еще не выпускали иллюстрированных журналов с цветными фотографиями. Пестрые цирковые плакаты выглядели на фоне бесцветных улиц такими яркими. Каждый раз, когда одна из афиш попадалась мне на глаза, на сцене внутри моей головы открывался занавес. Барабан и трубы давали сигнал к началу парада-алле, цилиндрический столп света воплощал обещание, и живые инопланетяне со светящейся драконьей чешуей выходили на арену. Одни могли летать без крыльев, другие разговаривали с животными. Столько волнения, аплодисментов и криков ликования не мог выдержать даже цирковой шатер. Воздух трещал треском.

До первого представления мне оставалось подождать еще три дня, потом еще два дня, потом всего один день, уже сегодня, через два часа, через час, и вот наконец занавес открывается. Клоун с носом-яблоком выходит на арену заплетающимся шагом, спотыкается и делает сальто. Цирк разработал собственные законы природы: тот, кто выглядел неловким при ходьбе, оказывался спортивным. Тот, кто смешил публику, был серьезен. Я подумала, что тоже смогу кое-что предложить цирку, например буду летать под его куполом. Длинноногая девушка в блестящем серебристом костюме взбиралась по канату все выше и выше, пока не стала казаться совсем маленькой. Мускулистый мужчина вышел на середину арены. Мой взгляд скользнул от его тесно облегающего белого костюма к черным волосам на груди. Мне сделалось странно на душе, когда начался номер с летающей трапецией. Словно загипнотизированная, я встала на ватные ноги. Мужчина за моей спиной зашипел:

– Мне ничего не видно. Сядьте!

Я кое-как сумела вернуть свой зад на сиденье.

После номера с трапецией оркестр перешел с танго на тягучую мелодию. Арену огородили металлическими решетками, точно длинной ширмой. Я увидела льва, и у меня опять началось головокружение. Я встала, подошла к арене, схватилась за решетку и прижалась к ней лицом. Львиные глаза уставились на меня. За моей спиной поднялся тревожный гул, однако это не волновало меня. Служащий цирка, который отвечал за безопасность в зрительном зале, поспешил ко мне. Но лев действовал быстрее. Он подскочил ко мне и ласково прижался холодной мордой к моему носу.

Забирая меня из полиции, мать спросила, зачем я устроила такой скандал. Мой ответ был слишком прост для понимания:

– Потому что я хочу работать в цирке.

Она широко распахнула глаза и больше не сказала мне в тот день ни слова. Я думала, мать будет сердиться долго, но на другой день она произнесла несколько слов, которые поразили меня. Она наконец поняла, что я действительно хочу работать в цирке.

Тем, что меня вскоре приняли в цирк, я обязана своей матери.

«Спасибо». – «За что же?»

Руки матери были пугающе большими. «Почему у тебя такие огромные руки?» «Потому что я Тоска».

В те времена многие люди мечтали работать в цирке. Даже самым искусным акробатам приходилось бороться за место на манеже. Моя мать придумала хитрость. Она попросила цирк Буша принять меня. Я буду ухаживать за зверями, буду наводить чистоту, и все это бесплатно. В качестве прощального подарка мать преподнесла мне такое изречение:

– Не важно, как ты туда попала. Каждый, кто оказывается там, получает шанс забраться на самый верх.

В назначенное время я пришла в цирк на собеседование. Мысленно я уже приступила к работе. Сквозь чад сигары, который отделял шефа от будущей подчиненной, я рассказала, что в детстве работала помощницей в одном цирке. Стремясь приукрасить свое цирковое прошлое, я добавила, что во время работы на телеграфе обучалась велосипедной акробатике. На вопрос директора о возрасте я честно ответила:

– Мне двадцать четыре.

Он вышел из фургона-конторы, велев мне:

– Жди здесь!

Вскоре появился человек, который и без грима на лице выглядел как клоун. Он показал мне конюшню и зернохранилище. Это был Ян.

– Если хочешь ночевать у нас, тебе придется спать в детском фургоне и следить за детьми. Согласна?

Еще бы я не была согласна. В так называемом детском фургоне всюду валялись одеяла и одежда. По словам Яна, тут жило семеро детей.

Я вставала в шесть утра, делала уборку у животных, делала уборку у людей, чистила, терла и мыла. Стирала одежду, напоминала каждому из ребят о его заданиях, исполняла поручения, укладывала детей спать, и день заканчивался. Ночами кто-нибудь из них обязательно просыпался и плакал.

Как и в любом другом месте, в цирке тоже рождаются и растут дети. Своих сыновей и дочерей циркачи любили, но ни у кого из них не было возможности проводить со своими отпрысками много времени. В тот период трое из семи ходили в школу, а в течение длительных турне им приходилось учиться самостоятельно.

После школы ребята шли на тренировки и репетиции, затем делали уроки. Я помогала им с домашними заданиями. Одним тяжело давался счет, другие учили баллады Шиллера и хотели, чтобы я слушала, как они читают их наизусть. Однажды я в шутку сказала детям:

– Вы так усердно занимаетесь, хотя никто из взрослых вас не заставляет. Вам правда нравится учиться?

– Конечно! Мы хотим показать детям из рабочих семей, что мы лучше.

Ребята пользовались учебниками, которые были составлены специально для детей странствующих артистов. В этой несколько странной системе обучения не играло роли то, в каком порядке ты проходишь предметы. Они не были отделены друг от друга. В каждой тетради можно было делать задания по чтению, письму, математике, географии или истории. В одной из книг я нашла послесловие издателя, который жил в Дрездене и исследовал феномен цирка. По его мнению, в будущем все профессии приобретут чрезвычайно мобильный характер бродячего цирка. Только тогда и можно будет определить истинную ценность этой книги.

Дети цирковых артистов не могли таскать с собой слишком много толстых книг. Не было у них и времени учить несколько предметов параллельно. Для них существовал всего один предмет, который просто назывался «учеба». Им казалось диким отделять учебу от работы. В цирке не было никаких спортивных занятий, при этом, едва ребенок уверенно вставал на ноги, он начинал осваивать акробатику. Музыку тоже не преподавали, однако каждый, кто работал в цирке, умел играть хотя бы на одном музыкальном инструменте. Почти все нужные навыки, которыми я владею сегодня, я получила в те времена, тренируясь вместе с ребятами. Тем не менее дети оставались детьми. Если я поливала их холодной водой, они ликовали как медвежата. Я стирала их одежду в старом жестяном корыте и вешала ее на веревку, натянутую между двумя деревьями. Если дул сильный ветер, белье отчаянно трепыхалось на ней. Некоторые вещи улетали с порывами ветра и уже не возвращались.

Однажды я как раз собиралась вешать белье, когда мимо моечной площадки случайно проходил директор.

– Ты мудрая. Сегодняшняя молодежь хочет сразу быть звездами. А мне вот нужен человек, который ухаживает за животными, выполняет поручения и заботится о детях. Ты держишь в поле зрения весь цирк. Ты разобралась, где нам не хватает рук. Великолепно. Тебе впору было бы управлять цирком.

Директор от души расхохотался. Он хвалил меня, однако на самом деле просто радовался, что в его распоряжении есть бесплатная рабочая сила, которая сама нашла его. Понимая это, я продолжала беззаветно служить цирку.

Когда я хотела выпить с кем-нибудь чаю и поболтать, я убирала детский фургон. Когда мне хотелось съесть сладкого, я ничего не ела, а стирала белье. Я была дисциплинирована. По-настоящему меня радовал лишь уход за зверями. Сперва я отвечала только за одну лошадь, затем дрессировщик хищников, которого все называли «Мастер», доверил мне своих львов.

Я научилась разбираться в разных видах фекалий. Лошадиные выглядели достойно. Я могла бы принести их в качестве пожертвования в какую-нибудь церковь, как колосья на праздник урожая. Падая на землю, лошадиные фекалии становились похожими на произведения искусства. Хотела бы я научиться падать так же ловко, как они. Львиные фекалии были чудовищно огромными кошачьими какашками. Стоило мне вдохнуть их запах, я тут же начинала задыхаться. Я старалась дышать ртом, и от этого мне становилось плохо.

Той еды, которая полагалась зверям по норме, им было мало. В одном из сараев мы тайком хранили мясо мышей, пойманных в мышеловки. Мне частенько приходилось добавлять в львиный корм пшеничную крупу. От такого питания лев становился неспокойным и злобным. Я вся холодела, когда Мастер шутливо говорил:

– Если лев съест тебя, сама будешь виновата. Потому что по доброй воле он этого не сделает.

Бывало и такое, что я ходила на мясокомбинат и выпрашивала подтухшее мясо. Нарезая сено, я ломала голову над вопросом: почему лошади бегают как ветер, хотя едят одну лишь сухую траву? Если для сытости достаточно сена, зачем другие животные прилагают столько усилий, чтобы питаться мясом? Однажды, когда за работой я в очередной раз размышляла над этим вопросом, за моей спиной раздался голос:

– О чем задумалась?

Голос принадлежал Яну.

– Для чего животным быть плотоядными? Мне кажется, быть вегетарианцем – совершенно нормально.

– Живя в дикой природе, зверям трудно отыскать достаточное количество съедобной травы. Приходится есть без перерыва, пока почва не оголится, и тогда им нужно перебираться на другое место, – ответил Ян.

– Выходит, плотоядные животные когда-то были вегетарианцами?

– Медведи, например, изначально кормились растительной пищей, но некоторым из них пришлось перестроить свой рацион. Вспомни белых медведей! На Северном полюсе трава не растет. Там не найти ни орехов, ни плодов. Белым медведям надо выживать в сильнейшие холода, самкам приходится даже в зимней спячке рожать детей и кормить их, причем не получая никакого пропитания. Им нужен запас жира в теле, для этого они должны есть жирное мясо. Я считаю, именно поэтому они перешли из вегетарианцев в плотоядные. Тюленей ловить очень непросто, да и вкус у них наверняка мерзкий. Но это не имеет значения. Каждое живое существо обязано решить для себя, что ему необходимо для выживания. Меня печалит сам факт того, что нам необходимо есть, чтобы не умереть сразу. Ненавижу гурманов. Они ведут себя так, будто еда – это сокровище, которое увеличивает эстетическую ценность их жизни. При этом они усиленно стараются не думать о том, как это убого – все время быть вынужденным что-то есть!

Иногда у меня возникало чувство, что мы в цирке живем вне общественной системы и даже в отрыве от цивилизации. Если я не успевала днем, мне приходилось по ночам рыть ямы на территории цирка, чтобы убрать излишки фекалий. Тайком сушить мертвых мышей, прежде чем они поступали в резерв корма для хищников. Я собирала целебные травы, чтобы лечить больных детей. Мы мало покупали и много импровизировали.

После войны время потекло так стремительно, что я не поспевала за ним. Бывая в городе по делам и случайно поднимая голову, я изумлялась новым фасадам эпохи, которая, очевидно, началась уже давно, а я ничего не замечала. Ходили слухи, что скоро начнут продавать телевизоры. Цирк, будто остров в океане, был изолирован от этих процессов.

– Когда-то ты имела большой успех с номером, в котором выступала с ослом. Его звали Росинантом, верно я помню? Ты с ним и в Испанию ездила.

Вскоре после свадьбы Маркус несколько раз заводил со мной разговоры на эту тему. Завидуя мне, он изо всех сил пытался выведать что-нибудь о моем прошлом.

– Да, я была в Испании, но свободного нам не дали ни дня, мы ведь не туристами туда приехали. Днем репетировали, вечером давали представления.

– Но вы наверняка ели в ресторанах паэлью.

– Нет. У нас с собой был запас хлеба, маринованных огурцов и венгерской салями.

Во время гастролей по Испании я кожей ощущала обжигающий успех. Однако я не подозревала о том, что мой неприметный номер с осликом получил восторженные отзывы в прессе. Директор знал это и таил от меня. Вероятно, боялся, что я заважничаю, вместо того чтобы и дальше усердно и благодарно пахать на него.

Однажды ночью я проснулась от невыносимой духоты. Она выгнала меня на свежий воздух, я прошла через моечную площадку и увидела, что на хлипком пластиковом стуле сидит одна из акробаток, выступавших на трапеции. Вероятно, девушка тоже не могла спать в такую жару. Заметив меня, она огляделась по сторонам и махнула рукой, подзывая к себе.

– В одной из испанских газет написали: «Ее пленительные женственные формы и невинное серьезное лицо в обрамлении белокурых волос очаровали публику». Соображаешь, о ком речь?

Разумеется, я догадалась, и мои щеки запылали огнем.

– Да-да, вот именно, о тебе. Твой номер воодушевил публику страны, которая отменно разбирается в ослах. Это чудесно! Я понимаю испанский язык, моя мать была кубинкой. Ты уже слышала о латиноамериканской страсти?

Я озадаченно смотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

– Хочешь, научу танцевать танго? Поставишь новый номер с элементами танго, полетишь в Аргентину и будешь срывать там бурные аплодисменты.

Она положила руки на мои бедра, стала напевать мелодию танго и показывать первые шаги. Мне казалось, у меня не две ноги, а неведомо сколько. Я спотыкалась и падала на землю, путаясь в них. Я представила себя лежащей на песке, точно кролик с ободранной шкуркой. Спасительница ласково погладила меня по голове, помассировала мои бедра и живот. Жизнь вернулась в меня, но я не могла двигаться. Чей-то голос во мне произнес:

– На улице ничуть не прохладнее, чем в фургоне, но там хотя бы прилечь можно. Пойду к себе.

С этими словами я хотела убежать от своей спасительницы, однако та отвечала:

– Язык остается горячим даже на Северном полюсе.

В ту ночь я узнала, насколько толстым может быть человеческий язык.

Научившись тогда от этой акробатки, как остановить время поцелуями, я больше не вкушала подобных наслаждений в объятиях представительниц своего пола. Та латиноамериканская ночь закончилась, повторилась она только много лет спустя.

Директор цирка безуспешно искал идею для нового номера, который мог бы удовлетворить ожидания публики. Меня хотели видеть на сцене и в следующем сезоне. Решив, что пора наконец проявить инициативу, я предложила директору поставить для меня номер с хищниками.

Стоит тебе заподозрить хотя бы самый ничтожный намек на опасность, нужно сразу принимать меры. Это самое важное в работе с хищниками. Следует знать, что одной лишь смелостью результатов не добьешься. Даже если я была в превосходной форме, мне все равно приходилось то и дело прерывать репетицию, если, к примеру, леопард был в дурном расположении духа. От меня требовалось сохранять спокойствие, наполнять пустоту другими заботами и с нетерпением считать дни до премьеры. Это можно сравнить со скалолазанием во время снегопада. Тот, у кого вдруг разыграется честолюбие, сильно рискует. В таких условиях страх защищает нас от гибели. Я никогда не приближалась к хищникам, если ощущала в себе малейшие признаки страха, но спустя несколько дней простоя давление начальства начинало зашкаливать. Директор недовольно шипел на меня:

– Ты почему не работаешь? Вчера не работала, сегодня опять ничего не хочешь делать.

Мастеру, который прекрасно понимал меня, приходилось делать знак рукой директору, чтобы тот оставил нас в покое.

Однажды словно из ниоткуда появились полицейские и увели Мастера. Несколькими днями позже директор рассказал, что, оказывается, Мастер планировал эмигрировать. Тогда слово «эмиграция» звучало для меня как имя привидения. Директора волновали совсем другие вещи, нежели его подчиненных. Он в отчаянии обвел взглядом цирковых служителей, будто пытался отыскать на их лицах ответ.

– Что мне делать? Полиция уже допросила меня. Я им сказал, что следующий сезон будет для нашего цирка провальным, потому что без номеров с дрессированными зверями к нам никто не пойдет! На что один из полицейских иронично возразил: «Почему это? У вас ведь есть новая молодая укротительница хищников. Старый укротитель ей больше не нужен».

– Иронично он говорил или нет, не имеет значения. Мы выкрутимся. Не волнуйтесь! Я справлюсь.

– Ты же ничего не умеешь.

– Мастер так многому меня научил, что в новом сезоне я смогу выйти на арену одна.

Директор ошарашенно уставился на меня. Спустя несколько секунд на его лице возникло выражение невозмутимости, которое, вероятно, являлось обратной стороной его отчаяния.

Мой новый номер удался. Поскольку я знала, что до уровня профессионала мне еще далеко, я свела свой выход на арену к простейшим трюкам. Я надела яркий блестящий костюм и попросила светотехника и музыкантов создать на арене атмосферу, пробуждающую фантазию. Леопард, бурый медведь, лев и тигр находились в некоем подобии комнаты. Один хищник сидел на стуле, другой на кровати. Они были гармонично распределены в пространстве. Сквозь нарисованное окно виднелись очертания полной луны в ночной дымке. Животные спокойно и медленно менялись местами. Под конец лев дал мне лапу, будто хотел пожелать спокойной ночи. Тигр издал рык, публика испугалась, я щелкнула хлыстом, и тигр замолчал. На самом деле он вовсе не пытался угрожать мне. Он просто знал, что получит кусок мяса, если в этом месте один раз громко рыкнет. Но зрители-то поверили, что я своим хлыстом уладила отношения между хищниками, и подарили мне оглушительные овации.

После шоу раскрасневшийся журналист влетел ко мне в гримерную и воскликнул:

– Это просто чудо! Хрупкая молодая женщина держит под контролем группу опасных хищников!

Я была поражена, впервые осознав, что выгляжу в глазах других молодой и хрупкой. На следующий день в одной из газет я прочла статью о том, что «хрупкая молодая женщина подчиняет хищников своей воле». На слове «хищников» я с досадой поморщилась.

Успешно выступив со смешанным ансамблем хищников, я отважилась попросить директора, чтобы он доверил мне работу с группой одних только львиц. Мое желание исполнилось, но, увы, долго руководить этой группой мне не удалось. Не сохрани я фотографий, возможно, в моей памяти не осталось бы воспоминаний о том мирном времени, которое мне довелось провести с львицами. Фотоснимки сохранить можно, а вот чувство удовлетворения нет. Кто сделал этот снимок? На нем я находилась в окружении пяти львиц. Одна лежала поперек дивана, другая из вредности или из солидарности выбрала себе жесткий деревянный стул. Ни у одной кошки на мордочке вы не увидите такого благодушного выражения, как у моих львиц. Мне казалось, они говорят: «Мы не хотим надрываться, сейчас мы отдыхаем и станем делать что-нибудь только тогда, когда у нас появится настроение».

На этом я прекращаю вспоминать о львицах. Пока есть медведи, нет причин говорить о прошлом. Возможно, лев – царь зверей, однако президент зверей – это медведь. Время львиной монархии миновало. Когда видишь десять белых медведей, стоящих в ряд, забываешь обо всех прочих млекопитающих.

До открытия занавеса оставалось всего пять минут. Я беспокойно ерзала на табуретке. Клоун то и дело поправлял воротник, Панков прихлебывал из бутылки прозрачную жидкость, его свободная рука дрожала. Заиграла музыка, семицветный свет лизнул манеж своим пестрым языком. Маркус стоял за левым боковым занавесом и ухмылялся. Он был мужем дрессировщицы хищников, которую почитает публика. Сегодня он играл роль безымянного ассистента и, кажется, был доволен своим статусом. Я обвела взглядом коллег: одни не стеснялись собственного мандража в преддверии выхода на арену, другие судорожно пытались выглядеть расслабленными. Я никогда не смотрела выступления коллег внимательно и с пристрастием. Конечно, умение прыгать под куполом, как белка, с ветки на ветку или карабкаться по канату, как обезьяна по лианам, было большим достижением гомо сапиенсов, но подобная акробатика не привлекала меня.

Перебрав кучу идей и отвергнув их, мы решили построить номер на сценах из обычной жизни. Посидеть на стуле, полежать на кровати, открыть на обеденном столе банку, чтобы выудить из нее сладости, а затем полакомиться ими. Панков умел произносить неуклюжие официозные фразы, не кривя при этом лица:

– Смысл цирка состоит в том, чтобы демонстрировать превосходство социализма.

То, что столь непохожие существа, как люди и медведи, могут вместе заниматься повседневными делами, не убивая друг друга, уже само по себе примечательно, считали мы. Отсюда и возникла идея показать простую мирную жизнь. Когда однажды Панков пришел к нам на репетицию, он заявил, что это смертельно скучно. «Лучше бы вы танцевали танго на гигантском мяче», – сказал он.

Я подумала, что могу хоть сейчас продемонстрировать обычный акробатический номер, но он-то и будет по-настоящему скучен.

* * *

Мы с Барбарой решили показать в самом конце одну сценку, о которой не сообщили ни Панкову, ни Маркусу. Мы репетировали ее в нашем общем сновидении. Я боялась, что все это приснилось мне одной, и гадала, что буду делать, если вдруг посреди представления выяснится, что это был только мой сон. От этой мысли сладкий вкус сахара пропадал изо рта, и я чувствовала, как деревенеет моя спина.

Наконец пришла наша очередь. Рука об руку мы с Барбарой вышли на арену. Публика воодушевленно захлопала, хотя еще ничего особенного не происходило. Я села на пол, довольно близко к публике, и вытянула ноги, как человеческий ребенок. По команде Маркуса на арену вышли девять медведей. Трое самых спортивных балансировали на синих мячах, остальные шестеро ждали в сторонке. Барбара щелкнула хлыстом. Трое на мячах ловко перекатили их, развернулись и показали публике свои белые спины. Зрители почему-то расхохотались, а Барбара низко поклонилась. У меня не было времени разбираться, почему белые задницы белых медведей вызвали у публики смех.

Маркус подтащил сани и впряг в них двух медведей, точно ездовых собак. Барбара встала в сани, взяла в руки поводья. Когда ее хлыст свистнул, сани легко заскользили, проехали вокруг железного моста. Затем все девять медведей забрались на мост и по следующему удару хлыста дружно поднялись на задние лапы. В этот момент оркестр заиграл танго. Я медленно встала, подошла к Барбаре и сделала шаг в ритме танго. Мне казалось, я танцую мастерски. Когда мелодия танго закончилась, мне дали сахар, мы с Барбарой повернулись к публике и поклонились. На этом официальная программа завершилась.