Текст книги "Мемуары белого медведя"

Автор книги: Ёко Тавада

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Кто владеет отцом, владеет и сыном, а следовательно, и его имуществом – одна из газет ссылалась на некий закон, устанавливающий это право собственности. В другой газете журналист писал, что этот отсталый закон нельзя применять в современном обществе. Как бы то ни было, Ной-мюнстерский зоопарк утверждал, что я вместе со своим имуществом принадлежу ему. Берлинский зоопарк сдался и предложил Ноймюнстерскому компенсацию в сумме триста пятьдесят тысяч евро и ни цента больше. По крайней мере, таково было положение дел, о котором я узнал из прессы.

Никогда прежде мне и в голову не приходило, что я могу быть объектом торговли. Выяснилось, что благодаря моей популярности в зоопарке бывает намного больше людей, чем раньше, а кроме этого, в продаже имеются самые разные «товары с Кнутом», которые тоже пользуются успехом у покупателей. Уже проданы десятки тысяч игрушечных белых медвежат с моей физиономией – маленький пластмассовый Кнут, Кнут среднего размера, пушистый Кнут, огромный Кнут… Должно быть, всякий раз, когда полки с моими подобиями пустели, к черному ходу подъезжал грузовик с новой партией Кнутов. Все клоны носили имя Кнут. Я представил себе всех этих Кнутов, и мне захотелось кричать: «Вот же я – единственный настоящий Кнут!» Но меня никто не слушал. Помимо игрушек, мое изображение украшало брелоки для ключей, кружки, футболки, рубашки, свитеры и DVD-диски. В телепередаче я слышал, что желающие могут приобрести CD-диски с песнями Кнута. Игральные карты, в которых головы королей были заменены моей, чайники с ручками в виде меня. Тетради, карандаши, сумки, рюкзаки, пластиковые чехлы для мобильных телефонов, кошельки: моя мордочка мелькала всюду.

Газеты регулярно писали о людях, которые постоянно увеличивают свое состояние, строят великолепные особняки, ходят на вечеринки в черном, красном и золотом, в бархате и шелке, вставляют в уши пуговицы, украшенные драгоценными камнями, позируют фотографам. До денег мне дела не было, но одна статья взбудоражила мой разум. В ней говорилось об аресте некоего господина, подозреваемого в коррупции. Он якобы внес залог в сумме сто тысяч евро и был временно освобожден. Помнится, Матиас говорил мне о чем-то подобном. Человек может выкупить себя, по меньшей мере на определенный период. Нельзя ли мне тоже заплатить и обрести свободу от клетки?

С утра на игровой площадке было еще довольно прохладно, но, стоило солнцу достигнуть зенита, неумолимая жара усиливалась с каждой минутой и делалась особенно мучительной. От раздумий о «товарах с Кнутом» и связанных с этим судебных разбирательствах голова моя шла кругом, а ум кипел. Накрыв уши лапами, я попытался успокоить дыхание и вдруг услышал, как кто-то сказал за забором:

– Ох уж этот экономический кризис! Даже у Кнута из-за него голова болит.

Но однажды игральный кубик моего настроения перевернулся, и на нем выпало счастливое число. За завтраком я вдруг ощутил запах знакомого человека – Мориса; на подносе с едой я обнаружил письмо, нетерпеливо распечатал конверт и прочел, что меня зовут на торжественный прием к некоему бургомистру. Завтра вечером Морис заедет за мной. В виде исключения зоопарк позволит мне ненадолго покинуть его стены, потому что господин, пригласивший меня на праздник, играет важную роль в жизни зоопарка, но, поскольку мероприятие носит частный характер, мою отлучку необходимо будет сохранить в секрете. Прием состоится в роскошном отеле на берегу одного из берлинских озер. С просторной террасы на седьмом этаже открывается прекрасный вид на живописные окрестности. Лимузин заедет за Морисом, а потом за мной в зоопарк и доставит нас в назначенное место.

Мы с Морисом вышли из лимузина. Солнце садилось, озеро в зеленой рамке выглядело чудесно, и, глядя на эту умиротворяющую картину, я впервые за долгое время ощутил в своих легких свежий прохладный воздух. Меня охватила безмятежная радость. Перед входом в отель стояли два охранника в униформах цвета зеленой сосны, игриво обернувшие верхнюю часть тела кожаными лентами. Я почти улыбнулся им, но их взгляд, направленный на нас с Морисом, был строгим и надменным. В противном случае я бы поинтересовался у них, настоящие они полицейские или только актеры.

Морис взял меня за правую лапу и повел через пустынный вестибюль. Грандиозных размеров люстра свисала с потолка и излучала в пространство желтоватый свет.

Устройство лифта было мне знакомо из телепередач, но ехал я на нем первый раз в жизни. Когда металлические двери лифта снова открылись передо мной, я очутился в другом мире и никак не мог понять, реален ли он.

Помещение было битком набито беседующими гостями. Их голоса жужжали в моем мозгу, точно пчелиные рои. По воздуху плыл сладкий аромат поджаренного мяса. Я ничего не видел сквозь толпу. Кругом одни спины, животы и задницы! На людях были брюки и рубашки. Морис куда-то тянул меня. Неожиданно перед нами возник мужчина. Его лицо было горячим, а костюм холодным и элегантным. Я засмотрелся на этого господина, а он ткнул мне своей улыбкой в глаза и поцеловал в щеку. Гости зааплодировали – видимо, наблюдали за нами. Морис поздравил мужчину с днем рождения и вручил ему коробку с большим бантом. На упаковочной бумаге повторялась фотография, на которой был изображен я! Господин поблагодарил нас, снова чмокнул мою щеку и, не распаковывая подарка, передал его молодому человеку, который стоял навытяжку рядом с ним. Затем мне дали бокал, на две трети заполненный светло-желтой жидкостью. Именинник чокнулся со мной, раздался нежный звон. Господа в помещении разом подняли бокалы и воскликнули:

– Ура!

Я стал рассматривать бокал. Крошечные пузырьки, прилипающие к его внутренней стенке, один за другим отделялись от нее и поднимались на поверхность, соприкасались с воздухом, лопались и исчезали. Я бы и дальше любовался пузырьками, но Матиас забрал у меня бокал и шепнул, что мне лучше не пить шампанское. Он принес мне другой бокал. Я сделал глоток, ощутил на языке вкус яблока и остался доволен.

У виновника торжества не было ни микрофона, ни звучного голоса, но каждый раз, когда он открывал рот, остальные рты в помещении закрывались, и все уши внимали ему. Я предположил, что этот человек – звезда, и почувствовал, как меня охватывает зависть. Когда-то я тоже был звездой, каждый день вокруг меня собиралась огромная толпа, которая восторгалась малейшим моим движением. Ко мне было приковано внимание миллионов людей, и я ощущал в себе такую силу, будто могу согнать в кучу облака и пролить дождь на весь земной шар, одним подмигиванием вызвать солнце или отклонить порыв штормового ветра. Я хотел бы повернуть время вспять, чтобы мои силы снова были мне подвластны.

Спустя несколько минут многоуважаемый человек скрылся в толпе, я насторожил слух и сумел определить, где именно он теперь находится. Гости образовали вокруг него несколько кругов. Ближайший круг молчал и слушал его, а более широкие искажали его слова и передавали их дальше наружу.

Шедший сзади господин случайно толкнул меня, и мой нос на секунду прижался к груди Мориса. Я вдохнул знакомый аромат масла. Только теперь я по-настоящему осознал, что мы с Морисом снова рядом, мне было это очень приятно, и я поспешил поделиться с ним своими чувствами. Я лизнул его щеку, он демонстративно отвернулся, но на самом деле явно обрадовался, иначе не стал бы объяснять человеку, завистливо погладывающему на нас:

– Разные виды – разные обычаи. Есть много способов целоваться.

Люди выходили из дверей, за которыми витал аромат жареного мяса. Каждый человек возвращался в зал с тарелкой, на которой лежала ложка еды. Морис прочитал мои мысли и прошептал:

– Погоди еще немного, мы тоже поедим, но не прямо сейчас!

После долгого ожидания я не выдержал и невольно шагнул в том направлении, куда вело обоняние. Морис с обеспокоенным видом остановил меня.

– Сейчас принесу тебе поесть. Жди тут.

Я не понимал, из-за чего он так тревожится.

Пока я ждал его, ко мне подошли люди и сказали, что видели меня в телепередаче. Один нежно коснулся моей шкуры.

Наконец Морис вернулся с тарелкой, на которой лежал кусок мяса, хрустящий, как половинка мертвой мыши, с тремя ломтиками картофеля и ложкой яблочного мусса. В газетах я много читал о тяжелом финансовом положении города. Зоопарк тоже страдал от нехватки денег, но ужасающая бедность, которую тут можно было попробовать на язык, превзошла мои ожидания. Я высунул язык, и тарелка мгновенно опустела.

– Ты здесь не для того, чтобы набивать себе желудок, – шепнул мне Морис.

Я обиделся, вышел на террасу один и стал смотреть на черную гладь большого озера. Меж волн дрожала луна.

Один из господ, стоящих кружком на террасе, оживленно рассказывал о чем-то очень тонким голосом. Я прислушался и понял, что он говорит о ток-шоу, которое накануне показывали по телевизору. Мужчина в карикатурном виде изображал одного из участников шоу, и сперва я подумал, что он подражает соколу.

– Я не могу согласиться с тем, что каждая супружеская пара должна усыновлять детей. Нравит-ся вам это или нет, в наши дни существуют однопалые пары. И это нормально. Но если и они будут усыновлять детей и влиять на них своим примером, впоследствии эти дети тоже будут усыновлять детей, и однажды в нашем государстве вообще не останется своерожденных детей. Только усыновленные!

Смех. Пародист сменил выражение лица и заговорил своим голосом:

– Я не мог поверить своим ушам. Тот, кто говорил это, был еще молод, но уже носил стрижку начальника отдела. Однако самое невероятное было еще впереди. Встала элегантная седая дама лет восьмидесяти и спокойным тоном произнесла: «Но ведь почти все родители, чьи дети позже вступают в однополые союзы, натуралы. И именно они привели к подобным союзам своих детей. Тот, кто против этого, должен первым делом запретить разнополые браки».

Кто-то из мужчин засмеялся, кто-то заулыбался.

– Не знаю, сколько зрителей верно поняли эту даму. У многих были такие каменные лица. В их жизни нет места иронии, юмору, намекам. Мозг должен регулярно напрягаться. Я похлопал перед экраном, выражая даме свое уважение. Кстати, кто она такая?

– Я тоже видел ее. Это ведь она написала книгу… Как бишь там ее название?

У меня не хватило смелости войти в круг, и я занял отдельно стоящее кресло, с которого мне открывался вид на ягодицы незнакомцев в обтягивающих брюках. Они были хорошо тренированы. Не то что моя задница, которая свисала, точно поношенные рабочие штаны! Мне стало так стыдно, что я не хотел вставать. Стул рядом со мной был свободен, но никто не спешил сесть на него. Я медленно заползал в свою шкуру, пока ко мне не подошел незнакомец в белоснежном свитере.

– Тебе нехорошо? – спросил он мягким голосом.

К сожалению, в его лице было что-то кошачье, и все же оно казалось красивым. Перехватив мой восхищенный взгляд, он представился:

– Майкл.

Я растерялся. Должен ли я произнести в ответ свое имя? А может, нужно сообщить о том, что я голоден? Я выбрал второе:

– Я не отказался бы сейчас от порции отварного картофеля с петрушкой, а еще лучше – от картофельного пюре, хорошо сдобренного маслом.

Майкл рассмеялся, между его длинными ресницами и высокими скулами мелькнула тень.

– У меня непереносимость на большую часть продуктов, и потому я предпочитаю ничего не есть на вечеринках. Впрочем, дома, в Америке, мне тоже трудно есть. Я знаю, что из-за этого выгляжу безобразно тощим. В детстве мне все время повторяли: «Какой ты сладенький, какой миленький!» Когда пришло время полового созревания, мое тело стремительно выросло, и я пришел в ужас, осознав, что мое обаяние исчезло. Аппетит пропал, я похудел и уже не сумел снова стать таким, как прежде.

Его щеки выглядели запавшими, а полные губы продолжали излучать кроваво-красный свет.

– Тебе стало грустно, когда тебе сказали, что ты больше не выглядишь сладеньким и миленьким?

– Я почувствовал себя одиноким и брошенным. На ум приходили одни лишь дешевые реплики из телесериалов вроде: «Никто меня не любит!» Все стало совсем плохо, когда нас оставила мама.

– Она умерла?

– Нет. Сбежала от нас. Вернулся разрумянившийся Морис. – Пора домой, – скомандовал он. Морис даже не поприветствовал Майкла, словно тот был пустым местом. Поймав мой вопросительный взгляд, Майкл ласково произнес:

– Я скоро навещу тебя. Я знаю, где тебя найти. Его голос был сладким, точно мед. У меня побежали слюни.

Морис взял мою лапу, потянул меня в коридор. В лифте он положил руку на мое плечо. Мне не хотелось домой. В лимузине я сказал Морису:

– Я бы снова сходил с тобой на вечеринку. Он сочувственно посмотрел на меня и погладил мех на моей груди.

На следующий день солнце светило ослепительно ярко. Я спокойно потянулся, вышел на каменную плиту, выставил лапы вперед, точно олимпийский пловец, и прыгнул в воду. У меня было всего три зрителя, но они зааплодировали. Поплавав на спине, я перевернулся на живот и перешел на брасс. По воде передо мной плыла ветка. Я попробовал ее на зубок, зажал во рту и поплыл дальше. Я покачал головой и увидел, как ветка взбаламутила воду. Публики постепенно прибавлялось. У бассейна, нацеливая на меня фотоаппараты, собралось уже десять человек. На меня нашло игривое настроение, я закачал веткой взад-вперед, капли кристально чистой воды, пощелкивая, стали пробивать в воде круглые отверстия. Я отшвырнул ветку, нырнул и оставался под водой, пока хватало терпения. Затем энергично вынырнул. Грянул крик «ура!». Я снова погрузился в воду, попытался проплыть как можно дальше вперед, задержав дыхание, и вынырнул на противоположной стороне, качая головой и разбрызгивая воду. За забором стояло уже больше тридцати человек. Я поплыл на спине, мое небо закрыли объективы фотокамер.

С наступлением сумерек голоса посетителей становились все слабее, вскоре из звуков оставался один лишь птичий щебет. Человеческие голоса раздавались изредка, а к тому моменту, когда солнце садилось за многоэтажный дом, все клювы уже умолкали. Иногда в полночь я слышал вой старого волка. Он не был моим лучшим другом, но одинокими ночами я мечтал поговорить хотя бы с ним.

Ночь опустилась на зоопарк без всякого музыкального сопровождения. По моему позвоночнику побежала дрожь, я обернулся и увидел, что пыльный экран компьютера засветился изнутри. Устройство с первого дня стояло тут, словно семейный алтарь, но я давно позабыл о нем. Я чуть не упал, когда на экране показался Майкл.

– Сегодня у тебя выдался неплохой день, не так ли? – спросил он совершенно спокойно.

Я не мог скрыть своего потрясения.

– Ты все время наблюдал за мной?

– Да.

– А откуда ты смотрел? Ты был среди посетителей? Мне не разглядеть лица людей, если они находятся за забором. Слишком далеко. Могу только догадываться, мужчина это, женщина или ребенок.

– В толпе меня не было. Я стоял на облаке и смотрел на тебя.

– Ты шутишь!

– Ты уже читал сегодняшнюю газету?

– Нет.

– Тебе скоро организуют встречу с матерью.

– С моей матерью? С Матиасом?

– Нет, с Тоской.

Я попытался представить себе разговор с биологической матерью, но у меня ничего не вышло, потому что вместо Тоски на ум приходил лишь детский рисунок, изображающий двух безмолвных снеговиков, стоящих рядом.

– Майкл, ты столько всего знаешь. Хочу кое о чем тебя спросить. Почему люди утверждают, что у моей матери было нервное расстройство?

Майкл потер свой гладкий подбородок, на котором не было даже следа от бритвы.

– Трудно сказать. Возможно, люди в зоопарке считают цирк чем-то неестественным. Если дельфины и косатки кувыркаются или играют в мяч, это еще куда ни шло. Но если медведица ездит на велосипеде, для них это уже чересчур. Раз она делает что-то в таком роде, должно быть, она психически больна. Так рассуждают люди, у которых свое представление о свободе.

– Моя мать ездила на велосипеде?

– Точно не знаю. Может, танцевала на мяче или на канате. В любом случае, она исполняла номера, которые были бы невозможны без упорных тренировок. Мне неизвестно, принуждали Тоску к этому или она просто унаследовала умения своих предков. У нас с ней много общего.

– Ты тоже работал в цирке?

– Нет, выступал на эстраде. Уже в пять лет я пел и танцевал на сцене. Едва я выучился стоять, начались изнурительные репетиции. Я пел песни о любви, не понимая их смысла. Моя карьера шла в гору, в гору и только в гору… В подростковом возрасте меня перестали считать красивым. Приятель сообщил по секрету, что у меня украли детство и что я должен бороться, чтобы вернуть его.

– Тебя заставляли танцевать и петь?

– Поначалу да. Но потом я стал сам заставлять себя: это приносило мне столько удовольствия, что я с ума сходил.

– С моей матерью было то же самое? Поэтому она и заболела?

– Не думаю. Когда вы увидитесь, ты сможешь сам расспросить ее. Ну, мне пора.

После визита Майкла я погрузился в глубокий беззаботный сон. Когда я проснулся, внутренняя сторона моих век сияла розовым светом. После завтрака я выбежал на игровую площадку, радостный, как в детстве. Матиаса больше не было в живых, но его улыбка мелькала в моей голове. По ту сторону забора меня ждали десятки посетителей с фотоаппаратами в руках. Ветер принес мне запах директора. Правой лапой я взялся за голый ствол дерева, которое выросло в расщелине между камнями, левой махнул своему старому знакомому. Он помахал мне в ответ. И пошло-поехало: словно атлет на разминке, я стал разогревать плечи, крутить шеей. Число зрителей неуклонно увеличивалось. В самое жаркое время поток схлынул, но ближе к вечеру публика опять начала собираться. Люди стояли близко друг к другу в два-три ряда и неотрывно глазели на меня.

Было нелегко придумывать игры. Я душил мозг, пытаясь выжать из него новые идеи, при этом температура моего тела неприятно возрастала. Мое желание продемонстрировать очередной трюк было невероятно велико, как и ожидания публики, особенно детей. Взрослые не всегда проявляли любопытство с первых минут, мне приходилось вызывать его. Когда это удавалось, я был счастлив, видя, как напряженные людские тела становятся гибкими, а лица светятся.

В тот день у меня появилась всего одна безумная идея, но одна все же лучше, чем ни одной. Я представил себе, что каменная плита замерзла, и заскользил по ней, как по льду.

– Ух ты, Кнут тренируется ходить по льду! – вскричал маленький мальчик.

– Возможно, он тоскует по Северному полюсу, – ответил взрослый мужской голос.

– А Кнут когда-нибудь вернется на Северный полюс? – спросил грустный девичий голосок.

Мне на ум пришли фигуристки, на которых я с таким восхищением смотрел по телевизору. Я хотел быть похожим на них, носить короткую юбку и танцевать на льду. Мечтал носить на груди такие же блестящие украшения. Или это были осколки льда и капельки воды? Фигуристки могли скользить вперед, продвигаясь назад. Я тоже хотел так делать, но у меня почему-то не получалось. Плюхнувшись на попу, я услышал громкий смех публики. Ничего, навык мастера ставит. Продолжу упражняться завтра.

Потянулись мучительно жаркие летние дни. Сил хватало только сидеть в теньке и коротать время до захода солнца. Я щурил глаза и надеялся увидеть снежное поле хотя бы в воображении. Однако вместо снега моему взору являлась вода, которая занимала все большее пространство. Я понял по запаху, что вода состоит из растаявшего льда. На воде не было ни льдинки, она сияла непрерывной синевой до самого горизонта.

– Ой, Кнут тонет! – воскликнул ребенок.

Я испугался, резко пришел в себя и поспешил на сушу, плывя брассом. Бабушка давно не являлась мне в снах.

Вскоре посещения Майкла стали неотъемлемой частью вечерней программы, которую я предвкушал уже в течение дня.

– Ты доставляешь публике радость.

Похоже, он снова наблюдал за мной целый день.

– Мне и самому приятно.

– Прежде я тоже получал большое удовольствие от выступлений на сцене, хотя поначалу меня к ним принуждали. В детстве меня оставляли без ужина, если днем я пропускал урок музыки или танцевальное занятие.

– Матиас никогда и ни к чему не принуждал меня.

– Я знаю. Глядя на тебя, я радуюсь за новое поколение. Но ты еще не свободен. И у тебя нет прав человека. Люди могут в любую секунду убить тебя, если им вздумается.

Майкл рассказал мне о некоем господине Майере, который специализировался на законах о животных. Он подал в суд на директора Саксонского зоопарка за то, что тот велел усыпить новорожденного медвежонка-губача, отвергнутого матерью. Региональная прокуратура не дала хода делу и сочла действия директора правомерными, мотивировав свое решение тем, что у выращенного человеком медведя может развиться расстройство личности, фатальные последствия которого способна предотвратить только своевременная эвтаназия. Вопрос казался решенным, но на тот момент общественность еще не осознавала, что господин Майер любит не животных, а права животных. У кого-то хобби – ловля рыбы. У кого-то – охота на оленей. А вот господина Майера интересовала совсем другая добыча: он охотился на законы.

Майер обвинил Берлинский зоопарк в том, что тот не усыпил детеныша белого медведя, отвергнутого матерью. Выращенный человеком медведь не способен жить в медвежьем сообществе. Было бы лучше, если бы такой проблемный медведь вообще не существовал. Собственно говоря, его следовало бы пристрелить, чтобы не допустить фатального исхода. Раз Саксонский зоопарк не виноват, значит, виноват Берлинский. Было бы нелогично называть правонарушителями сразу оба зоопарка, утверждал господин Майер. По моему позвоночнику пробежал холод, в мозгу забушевал хаос, я почувствовал, как из макушки поднимается столб тепла.

– Люди ненавидят все, что противоестественно, – объяснил мне Майкл. – По их мнению, медведи должны оставаться медведями. Точно так же некоторые думают, что низший класс должен оставаться низшим. Все прочие варианты кажутся им неестественными.

– Тогда зачем они построили зоопарк?

– Да, это действительно противоречие. Но противоречивость – главное свойство человеческой натуры.

– Ты меня разыгрываешь!

– Тебе ни к чему беспокоиться о том, что естественно, а что неестественно. Просто продолжай жить своей жизнью и делать то, что тебе нравится.

Размышления о естественности лишили меня естественной способности засыпать и высыпаться. Если бы я вслепую брал сосок Тоски в рот и присасывался к нему, это было бы естественным? Если бы теплая шкура, которая не имела ни начала, ни конца, приняла меня и не покидала, это было бы естественным? Я провел бы первые недели своей жизни в тепле материнского тела, а потом суровая зима закончилась бы, и мы вышли бы из берлоги. Всю свою жизнь я имел так мало общего с природой. Может, поэтому моя судьба и сложилась столь неестественным образом? Я выжил, потому что Матиас поил меня молоком из пластиковой бутылочки. Почему эта деталь не вписывается в большую природную мозаику? Вид гомо сапиенс – результат мутации, если не сказать чудовище. Однако именно представитель этого вида спас не нужного собственной матери белого медвежонка. Разве это не было чудом природы?

Если бы все шло по заведенному природой порядку, я нашел бы в центре медвежьей берлоги лоно своей матери. Но в центре ящика, в котором я жил и рос, ничего не было. Перед моим носом проходила стена. Моя тоска по миру за стеной – разве это не доказательство того, что я берлинец? Когда я родился, Берлинская стена уже была частью истории, но она оставалась в головах многих берлинцев и отделяла правую половину от левой.

Некоторые люди презирают белого медведя, никогда не бывавшего на Северном полюсе. Но ведь и малайский медведь никогда не был на Малайском полуострове, и гималайская медведица никогда не ездила в Сасебо, где солдаты носят высокие воротники. Мы все знаем только Берлин, и это не повод нас презирать. Мы все – жители Берлина.

– Майкл, а ты? Ты тоже берлинец, как мы?

Он застенчиво улыбнулся.

– Вообще-то, я в Берлине бываю только наездами. Уйдя со сцены, я могу свободно путешествовать. Так что я всегда в движении.

– Где ты живешь?

– Ты когда-нибудь гулял по Луне?

– Еще нет. Представляю, какая там приятная прохлада.

– В Берлине для тебя слишком жарко. Ты мог бы посетовать на то, что у тебя нет кондиционера, но на самом деле так даже лучше.

– Почему?

– Если бы в твоей комнате было прохладно, как в холодильнике, а снаружи – жарко, как в полуденной пустыне, ты бы наружу и носа не показывал. Тебе нравится бывать снаружи?

– Да, я люблю свежий воздух. Мне нигде не бывает так хорошо, как снаружи, – уверенно отвечал я.

– Однажды ты тоже сможешь выйти наружу совсем, как я, – сказал Майкл с улыбкой и исчез.

Как всегда, он не попрощался со мной. Вот и Матиас однажды исчез, не простившись. Слов прощания из уст своей матери Тоски я тоже не помню.

При следующей встрече Майкл рассказал мне, что, если свидание с Тоской пройдет удачно, меня познакомят с молодой медведицей. Кроме того, мне предстояло увидеться со своим отцом Ларсом. Теперь я читал газеты куда реже, чем раньше.

– Не знаю, что и думать о встрече с потенциальной партнершей, – протянул Майкл. – По-моему, они хотят проверить твою способность к интеграции. Это и есть основная причина встречи. У тебя ведь нет психических отклонений?

Я вздохнул, Майкл успокаивающе похлопал меня по плечу и продолжил:

– Не бери в голову. Люди одержимы идеей, что всех остальных животных необходимо держать под постоянным контролем.

В тот день Майкл выглядел бледным, он был куда бледнее, чем когда-то Матиас. Я с тревогой уточнил:

– Ты не болен?

– Нет, просто задумался кое о чем неприятном. Кровь отказывается циркулировать у меня в теле, если я застреваю мыслями где-нибудь. Моей проблемой не был женский пол, я никогда особенно не интересовался им, но я хотел стать отцом, быть близким человеком для своих детей, и никто не мог этого понять.

В прежние времена я находил слова для чего угодно, но это знойное лето лишало меня способности говорить. Каждый день я думал, что жара достигла своего апогея, но на другой день припекало еще сильнее. Когда уже солнце удовлетворится своей работой и остановит пахоту? Майкл приходил ко мне только по ночам, когда температура воздуха немного понижалась.

Я спросил Майкла, на чем он приехал – на автобусе или велосипеде, потому что в одной из прошлых бесед он упоминал, что не любит ездить на машине. Майкл помотал опущенной головой, но ничего не ответил. Я заметил, что его брючный карман пуст, там не поместилось бы даже малюсенького кошелька. Часов Майкл тоже не носил. С головы до ног он был гладким и элегантным, как черная пантера.

Судя по всему, посетителей зоопарка жара не беспокоила. День ото дня перед моим вольером собиралось все больше зрителей. Не только по выходным, но и по будням вокруг него выстраивалась двойная стена из человеческих тел. Поскольку я каждый день пытался вглядеться в людские лица, с какого-то времени у меня развилась дальнозоркость. Я видел ребятишек в детских колясках. Они тянули ручки вперед и плакали голосами пылко влюбленных котов. Лица матерей, стоящих позади колясок, позволили мне понять, насколько разными могут быть матери: одна выглядела измученной и суровой, другая пустой, как голубое небо, а третья изо всех сил радовалась жизни.

В тот день я увидел четыре коляски. Четыре матери были одного роста, будто их вырезали по шаблону, и их веселые лица смотрелись совершенно одинаково. Внезапно я понял, что живых детей всего трое, а в четвертой коляске сидит мягкая игрушка с моей мордочкой. Куда подевался ребенок? Я вздрогнул, не в силах оторвать глаз от женщины с игрушкой в коляске. Пучок волос торчал из ее макушки, точно антенна. Воротник блузки был мятый. Она выглядела в точности такой, какой я представлял себе счастливую мать. Знает ли женщина, что ее ребенок – мягкая игрушка? Устраивает ли ее это?

Игрушка в детской коляске могла бы быть моим покойным братом-близнецом. Я не помнил его, но читал в газете, что брат умер на четвертый день после рождения. С тех пор мертвец так и не вырос. Возможно, он остался младенцем и бродит по зоопарку. Неужели он будет скитаться так годами и десятилетиями?

Жара поумерилась, и мне даже вспомнилось слово «осень». За завтраком я случайно пролил молоко на пол. Служитель положил на пол старые газеты. На одной из страниц я увидел большой снимок Майкла. Из-за дальнозоркости я с трудом разобрал подпись под фото. Майкл был мертв, дата напечатана слишком мелким шрифтом. В тот же вечер Майкл снова навестил меня, будто бы с ним ничего не случилось. Я, должно быть, неправильно понял ту газетную статью. Деликатный вопрос лучше задавать напрямую, но в этом случае я не знал, как его сформулировать. Майкл спросил меня, виделся ли я с матерью.

– Нет еще. Но ходят слухи, что встреча состоится совсем скоро.

– Советую заранее подумать, что ты хочешь обсудить с Тоской. Во время самой встречи, скорее всего, ты будешь очень взволнован и не сообразишь, о чем спрашивать. Было бы обидно.

– О чем бы ты спросил у своей матери, если бы мог?

– Хм, вероятно, о том, как она воспитала бы нас, если бы растила без отца. Он был очень беден и заставлял нас работать на износ, чтобы мы смогли стать успешными поп-музыкантами. Я считал, что он думает только о деньгах, но не они были для него на первом месте. В молодости отец сам хотел стать музыкантом, играл на разных инструментах. Его старший брат смеялся над ним. Ему было ясно, что мой отец не способен стать музыкантом. Братская нелюбовь свела отца с ума.

– Почему ты ушел со сцены?

– Я думал, если мы сможем изменить свои тела и мысли, нам будут нипочем любые изменения окружающей среды. Но у меня больше нет окружающей среды. Такое вот, видишь ли, дело.

Пришлось задуматься, а есть ли окружающая среда у меня. Кроме Майкла, меня больше никто не навещал. Я один пользовался большой террасой с бассейном, но это не создавало для меня окружающей среды. Когда я смотрел в небо, меня охватывало желание уехать подальше. Снаружи я по-настоящему никогда не бывал, но не сомневался, что наша земля огромна, иначе небо над ней не было бы столь необъятным.

Зима неспешно приближалась из дальней дали, тяжело топая сапогами. Если бы эта даль не существовала, берлинская жара лишила бы зиму холода. Однажды и здесь задует холодный ветер. Должно быть, где-то вдали есть место, где холод может укрыться от городской жары и выжить. Я хочу туда.

Люди приходили в зоопарк, одетые в пальто, теплые шарфы и перчатки. Они терпеливо стояли за забором и наблюдали за мной, их носы были красными от холода.

Недавно какой-то посетитель бросил в мой вольер тыкву. Это был забавный подарок. Он покатился, упал в бассейн, но, к моему удивлению, не потонул, а поплыл по водной глади. Я прыгнул в воду следом за тыквой и толкнул ее носом. Через некоторое время я слегка проголодался, цапнул тыкву зубами и выяснил, что она неплоха на вкус. Затем продолжил игру с погрызенной тыквой.