Текст книги "Я попала в злую свекровь (СИ)"

Автор книги: Екатерина Вострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Я ещё какое-то время лежала и смотрела в потолок, потом Маруся принесла тёплого взвара с мёдом. Я выпила его маленькими глотками, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Взгляд упал на письмо, которое Олег передал мне.

На нем была тёмно-красная печать с родовым знаком, которого я его не знала, но руки сломали ее привычным движением, словно рефлекс прежней Ярославы сработал. Жутковатое ощущение, когда тело делает что-то само, без участия головы.

Сначала мне показалось, что письмо совсем короткое:

«Дочь, давно не получал от тебя вестей. Олег гостил у меня, отправляю его домой здоровым. Береги себя. Отец».

Влиятельный князь с войском на заставе, пишет письмо дочери, а в нем «береги себя», и всё?

Я повертела пергамент в руках, поднесла к свету, пощупала. Не покидало ощущение, что что-то было не так. Поднесла лист чуть ближе к лицу, принюхалась: на пергаменте ощущался едва уловимый кисловатый запах.

«Может быть тут есть тайное послание?» – мелькнуло в голове.

В моей прошлой жизни я знала только один надёжный способ проявлять такие скрытые чернила. Приказав Марусе и Дуняше выйти из комнаты, я осторожно поднесла пергамент к пламени лампады и медленно провела над огнём. Между строк начали проступать буквы.

«Вот это да, – восхитилась я. – как будто не в народную сказку, а в шпионский роман попала».

«Давно не получал от тебя вестей, дочь.

К тому времени, как это письмо дойдёт до тебя, совет старост у вас, скорее всего, уже пройдёт. Пиши подробно: кто приезжал, кто с кем стоял, кто против кого говорил и какие решения были приняты. Мне важно знать расстановку сил, особенно по северным волостям.

«Добро пожаловать в разведку, Ярослава», – мысленно прокомментировала я. – «Вот значит, чем занималась прежняя хозяйка этого тела. Не только невесток гоняла, но еще за собственным мужем шпионила».

«До меня доходят разные слухи. Слышал, муж твой своевольничает. Павла женил вопреки твоей воле, в собственном доме ты стала гостьей, а не хозяйкой. Это неприемлемо. Если решишь, то от князя помогу избавиться.»

Я читала и чувствовала, как внутри все холодеет.

«Сыновья останутся при тебе, а земли через них перейдут под наш общий контроль. Вдовья доля у тебя будет достойная, и человека надёжного рядом устрою.

Пора думать о будущем».

Я остановилась и перечитала этот кусок ещё раз. Мстислав писал так, будто предлагал поменять лошадь на ярмарке, а не зятя.

«Пришли с оказией зерна, воску, мёда. Ты знаешь, как это сделать чтобы никто не заметил.

И главное, мне нужна подписанная князем грамота, такая, что б текст я вписал сам. Найди и отправь в ближайшее время.

После прочтения как всегда не забудь сжечь»

Я медленно опустила пергамент на колени. Зачем я это прочитала? Теперь внутри было тяжело и гадко. Я уже жалела, что вообще нашла этот скрытый текст. Лучше бы осталось короткое, безобидное письмо, и я жила бы дальше в неведении. Теперь же в голове засела эта мерзкая, липкая правда: мой «отец» открыто предлагает мне предать мужа, посадить на княжеский трон вместо него детей.

Прежняя Ярослава похоже получала такие письма регулярно, жгла их, выполняла указания отца.

Я чувствовала себя так, будто невольно стала соучастницей предательства, которого ещё даже не совершила.

– И что теперь делать? – прошептала себе под нос.

Сжечь, и нести это в одиночку? Или показать Михаилу и объяснять, что на самом деле я не хочу от него избавляться? И вообще я новая Ярослава, к старой отношения не имею.

Я аккуратно свернула пергамент и сунула его под матрас. Пусть полежит, пока я подумаю.

– Маруся, – позвала я, и служанка тут же явилась из-за двери, – Помоги мне собраться. Я пойду к Прасковье.

Служанка округлила глаза.

– Матушка-княгиня, вы же едва на ногах стоите! Лекарь сказал…

– Не спорь. – сказала я твёрже.

Маруся вздохнула, но послушалась. Они с Дуняшей быстро помогли мне. Я чувствовала себя ещё слабой, при резких движениях в голове начинало кружиться. Но сидеть дальше в постели я не могла.

Опираясь на руку Маруси, я вышла и направилась в сторону старой кладовой, где держали Прасковью. Стражник у двери, увидев меня, вытянулся и поклонился, затем отпер тяжёлый засов.

В небольшой, но тёплой комнате на узкой деревянной лавке сидела Прасковья. Увидев меня, она резко поднялась и низко поклонилась.

– Матушка-княгиня… Слава Богу, вы живы! Я каждый день молилась за вас…

Я заметила в углу грубый деревянный табурет, подставила его поближе к лавке и опустилась на него.

– Не вставай. – мягко попросила я. Прасковья послушно села обратно на лавку, глядя на меня с тревогой. – Как ты здесь?

Ключница кивнула, не поднимая глаз.

– Всё хорошо, матушка.

Мне было невыносимо стыдно. Князь запер её, чтобы отвести подозрения от меня. И пусть я не была виновата в том, что произошло, чувство вины всё равно жгло изнутри. Хотелось хоть чем-то ей помочь, хоть как-то загладить эту несправедливость.

– Пока ты здесь, – начала я осторожно, – может, хочешь весточку домой передать? Или нужно кому-то из родных помочь? Скажи мне, я распоряжусь.

– Матушка-княгиня… – она запнулась, – вы же знаете, у меня никого нет. Зачем спрашиваете? Разве что… у сына моего сорок дней скоро. А я даже на могилу прийти не смогу…

Голос у неё сорвался, она быстро отвернулась и уставилась в стену.

«Блин… вот черт!» – я выругалась про себя. Я понятия не имела, что случилось с её сыном, но похоже это было свежей и очень тяжёлой раной. И прежняя Ярослава, судя по всему, должна была это знать.

– Я поговорю с князем. В день сорока дней я попрошу, чтобы тебя выпустили хотя бы на несколько часов.

Прасковья вдруг порывисто сползла с лавки, собираясь упасть на колени.

– Матушка-княгиня, спасибо вам…

– Не надо! – быстро остановила я её, схватив за плечи и не давая опуститься на пол. – Не благодари.

Прасковья села обратно, вытирая глаза рукавом. Я глубоко вдохнула и продолжила уже более спокойным, деловым тоном:

– Лучше помоги мне с другим делом. Скажи мне про учёт. Как ты вела приходные и расходные книги? Где они хранятся? И как ты отличала обычные расходы от тех… особых посылок в лес? Я хочу провести полную проверку хозяйства.

Следующие полчаса Прасковья подробно объясняла мне систему учёта. Она рассказывала, где лежит главная книга, где хранятся дополнительные свитки на бересте, как она отмечала «особые посылки» отдельным условным знаком в виде маленького креста.

Чем больше она говорила, тем яснее становилось, что прежняя Ярослава вела довольно сложную и тщательно скрываемую систему «двойной бухгалтерии».

Когда Прасковья закончила, я кивнула:

– Я всё поняла. Обещаю, сделаю все возможное, чтобы на сорок дней тебя точно выпустили.

Прасковья снова низко поклонилась, на этот раз уже молча. Я же поднялась с табурета, и вышла из комнаты.

Первым делом я направилась прямиком в кладовую. Когда я с Марусей и Дуняшей подошли к тяжёлой двери главной кладовой, я достала ключи, которые раньше были у Прасковьи.

Сунула один из связки в замок… тот не повернулся. Я попробовала ещё раз. Может я ключ перепутала? Я вставила другой, но замок не поддался.

«Точно! Я же сама просила Михаила поменять все замки после отравления.» – я чуть не хлопнула себя ладонью по лбу. Теперь старые ключи Прасковьи были бесполезны. Я невольно усмехнулась, хотя ситуация была не самой весёлой.

– Ладно… – тихо сказала я. – Значит, придётся идти к князю.

Я уже разворачивалась, когда краем глаза заметила движение у старой яблони чуть поодаль. В этом месте обычно никто не ходил. Я прищурилась, но с такого расстояния ничего толком не разглядела. Только тени и лёгкое шевеление веток.

Сердце забилось чаще, после письма, которое, я сегодня получила, любое странное движение вызывало подозрение.

– Подождите здесь, – тихо сказала служанкам.

А сама прошла вперед и притаилась за углом хозяйственной постройки.

– …мне лучше уехать, – услышала я голос Яры. – Твоя матушка никогда не даст согласия. Я же вижу, как она на меня смотрит. Я для неё – никто. Простая девка из леса. А ты – княжич, они найдут тебе другую, достойную…

Я осторожно выглянула, и увидела, как Олег схватил девушку за руки:

– Не говори так, я не отпущу тебя. Я уже сказал матери, что люблю тебя. Я буду стоять на своём.

Яра грустно покачала головой, в её глазах блестели слёзы.

– Олег… ты добрый, но я не хочу быть причиной ссоры в твоей семье.

«Ну просто Ромео и Джульетта, – подумала я. – Только вместо Вероны тут княжеский терем, а вместо семейной вражды – я».

– Лучше я уйду сама, пока не поздно. – вдруг воскликнула Яра, вырвав свою руку у Олега, и, не оглядываясь, побежала в сторону конюшен. Олег было кинулся за ней, но заметив меня, резко остановился. На его лице сначала мелькнуло удивление, а потом настоящая обида.

– Матушка! – выдохнул он. – Это ты? Ты всё слышала?! Яра теперь думает, что ты её ненавидишь и никогда не примешь!

Он стоял передо мной, тяжело дыша, сжатые кулаки дрожали.

– Почему ты решаешь за нас? – голос у него сорвался. – Почему не даёшь нам самим выбрать?

– Как это «не даю»? – попыталась возразить я, – Я же не запретила вам видеться. Я просто попросила подождать, разобраться в своих чувствах…

– Конечно не дашь! – вырвалось у него. – Ты Павла на Забаве женить не смогла, а теперь Силантий просит меня на Забаве жениться! Поэтому ты против Яры, да?!

– Откуда ты узнал… – проговорилась я и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

Олег замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами

– Значит, правда… – тихо, почти шёпотом произнёс он. – Ты действительно все за меня решила!

– Ничего я не решила, ты вообще еще мал о замужестве думать…

– Я всё понял, матушка. – перебил он, делая шаг назад.

Не сказав больше ни слова, Олег развернулся и быстро пошёл прочь, в ту же сторону, куда несколькими минутами раньше убежала Яра.

Я осталась стоять посреди двора, ощущая как острой тоской сдавило грудь. Олега я воспринимала как родного, как Мишку, только выросшего, и от этого было особенно горько.

«И я тут злодейка, которая мешает счастью молодых…» – грустно подумала я.

– Матушка… – позвала Маруся, подходя ближе вместе с Дуняшей.

– Уйдите, – голос все-таки дрогнул. – Оставьте меня одну.

– Матушка, вы ещё слабы после болезни… – попыталась возразить Маруся.

– Я сказала: оставьте меня – уже жёстче повторила я. – Мне нужно побыть одной.

Они нехотя поклонились и отошли. Когда они скрылись из виду, я медленно пошла вперёд, не разбирая дороги. Я прошла через двор, миновала старые постройки и вышла к небольшой берёзовой роще за теремом. Холодный воздух обжигал щёки, но внутри было ещё холоднее.

«Не умею я быть матерью, я вообще ничего здесь не умею…» – Слёзы наконец прорвались и тихо покатились по щекам.

Вдруг впереди, между стволами, мелькнули два ярких, немигающих глаза. Они висели в воздухе на уровне человеческого роста и смотрели прямо на меня.

Я резко остановилась, те же самые глаза, что я видела ночью из окна, только теперь они были ближе.

– Кто здесь? – хрипло спросила я, отступая на шаг, но никто не ответил.

Я развернулась, чтобы бежать обратно к дому, но в этот момент сзади на меня набросили что-то тяжёлое и тёплое.

– Тихо, княгиня, – прошептал прямо в ухо низкий, чуть хриплый мужской голос.

Последнее, что я услышала, прежде чем потерять сознание, это быстрый топот нескольких пар ног.

Глава 21

Я открыла глаза и не сразу поняла, что уже не сплю. Над головой был низкий потолок, почерневший от копоти, а вокруг бревенчатые стены, между которых мхом были заткнуты щели.

Я лежала на лавке, руки были свободны, ноги тоже. Я машинально себя ощупала: цела, одета, даже сапоги на мне. Это либо очень хороший знак, либо очень плохой.

Последнее, что я помнила – это желтые глаза в темноте, чьи-то руки и голос, шепнувший «тихо, княгиня» прямо в ухо.

Видимо, я отключилась от страха, как последняя трусиха. Раньше я думала, что в кино все эти обмороки от ужаса драматургический приём, а оказалось, тело действительно само решает за тебя, что уже хватит и выключается.

Я медленно села. И тут дверь в комнате скрипнула.

Я дёрнулась, подбирая под себя ноги, будто это могло как-то помочь. В избу один за другим вошли пятеро высоких, плечистых, заросших бородами мужчин в потёртых тулупах. У одного на поясе висел нож, у другого – топор, особо радостным это зрелище назвать было сложно.

Я медленно придвинулась к стене, ища глазами хоть что-то, чем можно было защититься. Под руку попался только глиняный горшок: не самое грозное оружие в истории человечества, но выбора не было.

– Только подойдите, – выдавила я как могла твёрже, хотя голос предательски дрожал, – и я…

Договорить я не успела, передний мужик, тот, что был с топором, вдруг охнул и резко рухнул на колени. Топор со стуком упал на пол. За ним – второй, третий и остальные следом, будто их всех одновременно подкосило.

– Хозяйка… – выдохнул первый, не поднимая глаз. – Простите, не со злом мы…

Я застыла с горшком в руках, не понимая, что вообще происходит.

– Хозяйка, – повторил он громче, и в голосе у него послышался страх, – мы же не со зла вас сюда привезли! Не гневайтесь!

– Простите! – забормотал кто-то сзади. – Не подумавши, оно само так вышло…

Я медленно опустила горшок.

– Вы… – начала я и замолчала, пытаясь сообразить, что вообще тут происходит.

Передний мужик наконец поднял голову. Лицо у него было обветренное, не молодое, а в бороде виднелась проседь.

– Хозяйка, – повторил он, – мы думали… думали, вы от нас отказались. Уж с прошлой осени пайку урезать стали, мы терпели, думали, год тяжёлый, не до нас. А тут совсем не дали. Посылки к новолунию-то впервой за столько лет не пришло. Мы уж и не знали, что думать. Решили: или беда у вас стряслась, или… – он замялся, – или решили вы с нами покончить совсем.

– Покончить, – медленно произнесла я вслух, опуская горшок на лавку рядом с собой. – Вы серьёзно думали, что я приеду в лес и буду вас… убивать?

Мужики неловко переглянулись.

– Ну а чего нам, хозяйка, – буркнул кто-то из задних, не поднимая глаз. – Нам и без того без еды голодная смерть, да ладно бы только на себя… На детушек смотреть, как они с голоду пухнут – это иное дело совсем.

– У вас тут… и дети есть?

В избе на секунду стало тихо.

– А то, как же, хозяйка, – отозвался передний, с проседью в бороде. – Иначе тут и не живут.

Я еще раз обвела взглядом избу. Она была маленькая, бедная, но чистая. Я только сейчас заметила, что в углу стояла маленькая обувь, явно на детскую ножку.

Что-то у меня внутри неприятно сжалось.

– Поднимитесь, – сказала я, наконец справившись с голосом. – Хватит на коленях стоять, я не икона.

Они переглянулись, но послушались, медленно, неуверенно поднимаясь на ноги.

– Кто из вас за главного? – спросила я.

Передний мужик кашлянул.

– Так я все тут до сих пор главный, как мы с вами порешали тогда, ничего не изменилось. Тимошка меня зовут, если помните…

Детское, ласковое прозвище совсем не вязалось с этим суровым, обветренным мужиком.

«Если помните» – я ничего, разумеется, не помнила, но кивнула с самым уверенным видом, на который была способна.

– Ну что, Тимошка, – повторила я медленно, будто пробуя имя на вкус. – Раз уж я здесь, то покажи мне как вы тут живете… – я сделала паузу, – Посмотрю, как вы устроились.

«Так, ладно, – мысленно решила я, поднимаясь с лавки. – Осмотрюсь хоть, может, пойму чего да как».

Тимошка расцвёл, будто я ему медовый пряник пообещала, а не попросила экскурсию.

– Конечно, хозяйка! Сей же час! – он чуть не подпрыгнул и махнул остальным. – А ну, показывайте давайте, чего стоите!

Мужики тоже заметно повеселели, переглядываясь между собой с видом людей, которым только что отменили казнь. Один из них, помоложе, кинулся открывать дверь так резво, что чуть не вышиб косяк плечом.

На улице оказалось светлее, чем я ожидала. Снег уже не лежал ровным слоем, а раскисал, проседая под ногами мокрыми хлюпающими комьями, влажный воздух пах талой землёй, а между деревьями виднелись не одна, не две, а целый десяток крыш, не меньше.

Избы стояли прямо среди стволов, иные так тесно прижавшись к деревьям, что казалось, будто их строили вокруг них специально. На одной из ближайших сосен, высоко над землёй, я разглядела что-то вроде помоста с навесом, а на нём – фигуру человека, неподвижно всматривающегося куда-то в сторону леса.

– Это у вас… дозорный? – спросила я, прищурившись.

– Дозорный, хозяйка, – подтвердил Тимошка с гордостью, будто это было лучшее изобретение человечества. – С тех сосен сразу всю округу видать.

Мы пошли дальше, мимо изб, мимо колодца. Навстречу нам попадались люди: женщина с коромыслом застыла, увидев меня, и поклонилась так низко, что вёдра чуть не расплескались. Старик, чинивший что-то у крыльца, неуклюже поднялся и прижал руку к груди. Кто-то крикнул из-за избы:

– Хозяйка приехала!

И тут же отовсюду начали выглядывать сначала настороженные лица, потом удивлённые, потом расплывающиеся в улыбках.

– Хозяюшка! – выкрикнула какая-то женщина, всплеснув руками.

Из-за угла с визгом и хохотом вылетела ватага детей. Я невольно отступила на шаг: на двоих из них были надеты самодельные шкуры: волчья и, кажется, медвежья, с прорезями для глаз вместо настоящей морды. Дети с азартом гонялись друг за другом, рыча и вскидывая лапы с пришитыми деревянными когтями, а остальная мелюзга радостно визжала и убегала, делая вид, что в ужасе.

Один мальчишка в волчьей шкуре, заметив меня, замер на полушаге, явно не зная, прилично ли сейчас рычать. Я невольно фыркнула.

– Это у вас что, – спросила я тихо у Тимошки, – театральное представление?

Тимошка усмехнулся в бороду, явно довольный, что я заметила.

– Так ваша же придумка, хозяйка. Звериный вой по ночам, шкуры эти, следы особые на снегу оставляем, мужики умеют. Народ-то у нас, сами знаете, какой суеверный. Заслышит вой в чащобе, давно домой бежит, не глядя. Так уже лет десять тут и живем.

– А глаза как делаете? – спросила я, припомнив жёлтые огоньки, что мерещились мне то у окна, то в роще. – Я сама видела пару раз. Светятся прямо в темноте, аж жуть берёт.

Тимошка довольно хмыкнул, явно радуясь случаю похвастаться, и полез за пазуху. Через секунду он вытащил небольшой деревянный короб с двумя круглыми отверстиями, затянутыми чем-то тонким и желтоватым.

– Гнилушки, хозяйка, – пояснил он с гордостью. – Трухлявое дерево особое, в болоте растёт, светится сама по себе, если знать, где брать. А спереди бычий пузырь натянутый, чтобы свет в две точки собирался, вроде как глаза. Издали и не поймёшь, что не зверь, а деревяшка, светящаяся в коробе.

Он повертел коробку в руках, явно довольный произведённым эффектом.

– Мальцы наши такие на палку приладят, да по кустам с ними бегают по ночам, коли надо кого спугнуть.

«Ну вот тебе и волки», – подумала я, наблюдая, как мальчишка в волчьей шкуре снова с радостным рёвом кинулся за подружкой. Не оборотни, не нечисть, а самая обыкновенная маскировка, придуманная, чтобы никто не нашел эту деревню.

Мы прошли ещё немного, и я невольно начала считать дома, людей, лица. Деревенька оказалась небольшой: домов пятнадцать. Взрослых мужчин я насчитала человек двадцать.

– А чем вы тут… живёте? – спросила я, оглядываясь. – Ну кроме моих посылок?

– Грибы собираем, ягоды, орех лесной, – охотно отозвалась одна из женщин, поправляя платок. – Мёд тоже берём, по чести, не весь сразу, по уговору с пчёлами оставляем.

– А охота? – спросила я.

Тимошка покачал головой.

– Охотимся, хозяйка, но по чуть-чуть. Вы же сами запретили, хозяйка.

«Вот опять, я что-то запретила, а я и не знаю, что» – сердито подумала я, в очередной раз ругая прежнюю владелицу тела.

– Людей княжьих в лесу всегда хватает, а ну как заметят, что зверя кто-то промышляет в этих местах не по уставу, да начнут разбираться, кто да откуда. – продолжал Тимошка, – Лучше уж так, по-тихому, по мелочи, чем привлекать внимание.

Я слушала и чувствовала, как у меня внутри всё сильнее закручивается какой-то узел из вопросов. Целая деревня, спрятанная среди деревьев, с дозорными на соснах, с маскарадом из волчьих шкур, с детьми, женщинами, стариками. Зачем Ярослава тайно содержала ее?

Я покосилась на Тимошку, шагавшего рядом с тем же сияющим, преданным видом, и поняла, что вопросов у меня прибавилось куда больше, чем ответов.

– А скажи мне, Тимошка, – спросила я, остановившись у колодца и стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, – никто отсюда уйти не хочет? Обратно, в обычную жизнь? Я же вижу, тут не сахар: зимой холодно, охотиться боитесь, детей в лесу растите…

Тимошка вдруг резко остановился, и не успела я договорить, как он со стуком осел на колени прямо в раскисший снег. За ним, переглянувшись, последовали и остальные мужики, и даже та женщина с коромыслом, охнув, торопливо опустила вёдра на землю и тоже поклонилась, не побоявшись испачкать подол в талой грязи.

– Хозяйка… – голос у Тимошки дрогнул, – да за что ж вы нас гоните? Мы ж тихо живём, никому не мешаем, всё по уговору…

– Я не гоню! – поспешно сказала я, чувствуя себя полной дурой с этим вопросом. – Я просто спросила…

– Куда ж нам идти-то, хозяйка, – перебил он, не поднимаясь с колен, и в голосе у него теперь звучала уже не паника, а какая-то усталая горечь. – Сами же знаете. Кому ход назад есть, тот давно ушёл бы. А нам туда дороги нет. Что мне, что Фоме, что остальным – кто в розыске, кто долг непогашенный за собой оставил, кто чужого боярина обидел так, что вешать бы стали, не разбираясь. Назад вернёшься в петлю сразу.

– Поднимитесь, – выдавила я наконец, чувствуя, что голос предательски садится. – Я не собиралась вас никуда гнать. Просто… спросила.

– Князь едет! – донёсся вдруг резкий крик с той самой сосны, где сидел дозорный.

В деревне на секунду стало абсолютно тихо, будто все разом затаили дыхание. А потом крик повторился, уже громче, отчаяннее:

– Князь! С отрядом! Дружинники, вооружены, прямо к нам идут!

И тут же всё взорвалось.