Текст книги "Я попала в злую свекровь (СИ)"

Автор книги: Екатерина Вострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Позже я так и не смогла объяснить себе, откуда у меня взялась смелость начать командовать. Наверное, это называется наглость или отчаяние, а может просто, когда другого выхода нет, идёшь напролом и надеешься, что все сложится.

Я дождалась, пока Павел усадит Марфу обратно на постель, и только после этого заговорила снова:

– А теперь слушайте все и внимательно! Разбираться, кто, что и кому подмешал, будем потом. Сейчас мне всё равно, кто что видел, кто что подумал и кто уже успел сам досочинить! Марфе нужен покой. Лекарь сказал, что ребёнка удалось сохранить, значит, сейчас надо сделать всё, чтобы так было и дальше.

Я обвела взглядом комнату.

– Так что до моего особого слова никаких допросов, никаких истерик и никаких судилищ у постели больной не будет!

Павел резко поднял голову, будто хотел что-то сказать.

– А ты… – захотелось выругаться на этого великовозрастного ребенка, но я сдержалась, – В следующий раз думай не только о себе! Жена у тебя беременная, едва в себя пришла после ночи на морозе, а ты стоишь с таким лицом, будто это тебя сейчас смертельно оскорбили, а не её едва не угробили!

– Матушка…

– Вот именно, матушка, – перебила я. – Если у мужа на уме одни подозрения, а не то, как сначала жену спасти, значит, воспитали его из рук вон плохо.

Укол был не только к Павлу, конечно, но и к самой себе, потому что кто ж его, спрашивается, воспитывал. Но сын дёрнулся так, будто я ему пощёчину при всех отвесила.

– Я о себе и не думал, матушка… – выговорил он глухо.

– Оно и видно, что не думал! Ни о чём! – отрезала я, и раздражение снова вскипело во мне так резко, что слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Я даже сама не поняла, зачем повернулась к мужу: – Михаил, ну хоть ты ему скажи! Или я не права?

Он тоже явно не ожидал, что я вот так, при всех, вдруг потребую от него ответа. Посмотрел сначала на меня, потом на сына, потом коротко, почти нехотя, кивнул.

– Права, – сказал он спокойно.

Мне этого хватило. Я тут же снова повернулась к сыну, уже не давая ему опомниться:

– Вот и славно! Значит, слушай дальше. Сейчас твоя жена не подсудимая, а женщина, которая после ночи на морозе и такого потрясения должна ребёнка сохранить. Поэтому сядешь рядом, возьмёшь её за руки и будешь делать всё, что велит лекарь. А если я ещё раз увижу у тебя это обиженное лицо, когда на жену смотришь, клянусь, найду для тебя занятие поумнее!

Павел побледнел ещё сильнее, но спорить не стал. Только стиснул зубы и опустился на край постели рядом с Марфой, будто всё ещё не мог до конца поверить, что мать отчитывает его при всех, да ещё и за то, что он недостаточно бережен с собственной женой. Я же обратилась к лекарю:

– А мне самой сейчас ничего не угрожает? – спросила уже спокойнее. – Или я тоже могу в любой момент снова рухнуть без чувств?

– Прямо сейчас не думаю, княгиня, – ответил он после короткой паузы. – Но слабость еще может несколько дней сохраняться и голова кружиться. Надобно вам пить укрепляющее, я его для вас приготовлю.

– Вот и хорошо, – кивнула я. – Тогда как сделаете, отправьте ко мне. А мне, думаю, лучше отдохнуть у себя, пока я еще не до конца поправилась. И очень советую никому не испытывать моё терпение до обеда.

Сказала это и, не дожидаясь ничьего ответа, развернулась к двери. Прожигающие меня взгляды я почувствовала даже спиной.

Господи, я всего один час в этом доме, а я уже успела спасти замёрзшую невестку, пережить допрос мужа, устроить разнос сыну и публично обвинить себя в плохом воспитании! Неплохо для первого утра, Яся. Совсем неплохо.

* * *

Я вышла в коридор и только там с запозданием поняла, что совершенно не представляю, куда мне вообще идти. На моё счастье, обе служанки, те самые, что утром дежурили у кровати, быстро спохватились и выбежали вслед за мной.

Старшая пошла впереди, даже не спрашивая, нужно ли меня проводить. Она распахивала передо мной двери, придерживала тяжёлые занавеси в проходах, первой отодвигала засовы. Видимо она просто исполняла привычную службу при хозяйке, но для меня же это было чистым спасением. Оставалось только идти с каменным лицом и делать вид, что я прекрасно помню дорогу сама.

И всё же было еще кое-что странное: на развилке я почему-то заранее знала, что надо свернуть налево. У своей двери безошибочно подняла руку к щеколде, будто тело помнило этот дом лучше меня. Впрочем, так ведь оно и было.

Но как только за мной закрылась дверь, и я оставила служанок снаружи, вся моя внезапная княжеская твёрдость куда-то делась. Я медленно опустилась на край кровати, потом и вовсе легла поверх покрывала, уставившись в уже знакомый полог. Красная ткань с золотой нитью, резной столбик, лампада в углу, запах воска, дерева и сушёных трав: всё это никуда не исчезло, не растаяло, не оказалось дурным сном.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

Нет. Нет-нет-нет! Так не бывает!

Люди не засыпают у себя дома после тарелки вчерашнего супа и не просыпаются княгинями в избе размером с хороший коттедж. Люди не попадают в сказки. И уж тем более не попадают в сказки в роли той самой свекрови, которую ещё вчера называли дурой и мечтали скормить волкам.

Я сжала пальцами виски. Может, я в коме? После аварии? После инсульта? После чего вообще человек начинает видеть настолько подробный бред?

Я ущипнула себя за запястье. Больно было по-настоящему.

– Прекрасно, – сообщила я потолку. – Просто прекрасно. Кто-то, значит, в принцесс попадает, а я – в злую свекровь. В ту самую, которую никто не любил и за глаза называл старухой.

И тут в углу, между сундуком и узким окном с мутной вставкой, я заметила небольшое зеркало. Я поднялась не сразу, несколько секунд просто смотрела на него, как на врага, но потом всё-таки подошла.

Зеркало было старое, в тяжёлой резной раме, потемневшее по краям, так что отражение в нём казалось чуть затуманенным. Но разглядеть себя можно было без труда. Из зеркала на меня смотрела не старуха.

Я моргнула и невольно подалась ближе. Лицо было моё и не моё одновременно. Те же черты, тот же овал, но кожа казалась свежее, ровнее, без сероватой усталости, к которой я привыкла в своём настоящем отражении.

Под глазами не было привычных теней, щёки чуть полнее, губы ярче, шея гладкая. И волосы! Господи, сколько же у этой женщины было волос. Тяжёлая тёмная коса лежала через плечо так, что ей можно было в случае опасности отбиваться.

Я осторожно коснулась пальцами щеки. Даже странно, я столько лет смотрела на себя и видела усталость: больницы, анализы, тревога, недосып, попытки держаться бодро, когда внутри уже всё гудит от бессилия.

А эта Ярослава, при всех её чудовищных замашках, жила, похоже, совсем иначе. Ела нормальную еду, дышала свежим воздухом, спала по ночам, не сидела за ноутбуком до двух часов ночи, не пила кофе вместо обеда, не заедала тревогу чем попало.

Я провела ладонью по виску и вдруг тихо хмыкнула. А ведь в сказке её называли старухой. Старуха, как же!

Три сына. Ну и что? В такие времена, если подумать, замуж наверняка выдавали рано. Родила первого лет в восемнадцать, самое позднее в девятнадцать. Павлу на вид сколько? Тоже лет восемнадцать. Значит… Местной Ярославе скорее всего, как и мне: тридцать шесть лет, ну максимум тридцать семь.

Я даже от зеркала отступила, будто меня ведром по голове огрели. То есть местная «ужасная старая свекровь», которой в финале полагалось эффектно сгинуть в лесу и быть сожранной волками, была моей ровесницей.

Я выпрямилась, убрала косу за плечо и усмехнулась:

– Ну что ж, до старухи мне далеко. А значит, посмотрим, чья возьмёт.

Глава 4

Я ещё немного постояла перед зеркалом, потом отвернулась и впервые оглядела комнату как свою. Хотя какая она мне своя? Все тут было чужое: сундук у стены, меховая накидка на лавке, шкатулки, гребни, украшения у зеркала, лампада.

Я медленно прошлась, глядя на вещи с опаской. Было странное чувство, будто в каждом сундуке, в каждой шкатулке прячутся не тряпки и побрякушки, а куски чужой жизни, в которую мне теперь предстояло влезать без спроса.

Когда я проходила мимо двери, снаружи донеслись приглушенные голоса:

– Ох, Маруся, – испуганно шепнул один голос, – больно мягко княгиня с Марфой обошлась. Как бы не задумала чего худого.

– Дура ты, Дуняша, – уверенно ответил второй голос. – Много ли понимаешь! Кровь не водица. Вон старшая невестка, Авдотья, сколько времени в доме, а всё понести не может. Авось и вовсе пустая окажется. А средняя нынче с ребёнком. Естественно, к ней теперь и счёт другой. Первенца из княжьих внуков, чай, носит.

Мне стало жаль эту Авдотью, которой я ещё даже в глаза не видела. Я очень ясно представила, каково здесь живётся старшей невестке.

Даже в моём времени, где уже никто не должен мерить женщину одной только способностью родить, на меня всё равно не раз смотрели с жалостью, как на сломанную.

А здесь, похоже, и вовсе никому не приходит в голову, что детей не бывает не только «по вине бабы». Не родила, значит пустая. И никого не волнует, что для ребёнка нужны двое, и дело может быть вовсе не в ней.

За дверью тем временем снова зашептались.

– А всё ж чудно это, – не унималась та, которую назвали Дуняшей. – Чтобы княгиня сама Марфу в дом пустить велела, да ещё княжича при всех стыдила…

– Чудно, – согласилась вторая. – Только ты языком-то поменьше мели. Такие, как она, просто так мягче не делаются.

Я бесшумно отступила от двери.

Ну что ж. Теперь я хотя бы знала, что одну из них зовут Маруся, другую Дуняша. Правда, которая из них которая, понятнее не стало. Зато стало ясно другое: слуги уже заметили и мою внезапную «мягкость», и Марфину ценность.

Я ещё постояла немного, прислушиваясь, но за дверью быстро притихли. Видимо, решили, что сплетничать под самой княжьей дверью всё-таки вредно для здоровья. Я отошла к окну, продолжая все это обдумывать. Но через какое-то время снаружи раздались осторожные шаги, а потом кто-то едва слышно поскребся в косяк.

– Матушка-княгиня… – донёсся робкий голос. – Это я… с отваром.

Я прикрыла глаза, ну, конечно. Зря я надеялась, что хотя бы час меня не тронут.

– Входи, – сказала я.

В комнату юркнула младшая из служанок. В руках у неё была глиняная кружка, от которой так пахло, что я ещё до первого глотка поняла: ничего приятного меня в ней не ждёт. Девчонка поставила отвар на столик и тут же не отступила.

– Спасибо, – сказала я. – Иди.

Но девчонка не ушла, а стояла, вцепившись в передник, и смотрела себе под ноги.

– Что-то ещё?

– Матушка-княгиня, – выдохнула она почти шёпотом, – простите, но… там… это… по дому уж болтают.

– О чём именно?

– Про отраву, – выдохнула она и поспешно опустила глаза. – В людской слыхали, на кухне слыхали… А после того ключница Прасковья с главной кухаркой сцепились. Одна говорит, без вашего слова из кладовой ничего не даст, а другая кричит, что дом без обеда останется и больная Марфа тоже.

– И? – уточнила я, хотя уже поняла к чему она клонит.

– И князь-батюшка велел вас позвать, – выпалила служанка. – Сказал… – она запнулась, явно боясь передавать слова дословно, – сказал, домашние видеть должны, что вы в здравии. А не то к вечеру слух по всему двору пойдёт, будто вас и впрямь со света сжить хотели.

Я взяла кружку, понюхала и едва не поморщилась. Мне точно нужно это пить? Если вкус у него под стать запаху, то это не укрепляющее, а наказание.

– То есть, – уточнила я, – меня зовут не потому, что без меня дом развалится, а потому что всем срочно нужно полюбоваться, как я ещё не умерла?

– Я не то хотела сказать, матушка… – девушка стремительно побледнела.

Я между тем сделала большой глоток. Отвар оказался именно таким отвратительным, каким и выглядел. Горечь тут же расползлась по языку, прилипла к нёбу, и не сплюнула я только на одном упрямстве.

Я поставила кружку обратно на столик и мрачно посмотрела на тёмную жидкость.

– Потом допью, – сказала я скорее себе, чем служанке. – А может, и нет.

Та, разумеется, сделала вид, что ничего не услышала. Я выпрямилась и одёрнула рубаху, только сейчас по-настоящему вспомнив, в каком виде вообще стою, после утреннего хаоса и босых пробежек.

– Ладно, – сказала я уже твёрже. – Раз князь велел, значит, пойдём показывать дому, что я ещё не собираюсь помирать. – Я очень надеялась, что слова прозвучали уверенно и властно. – Помоги мне переодеться.

Девушка тут же вскинулась.

– Сейчас, матушка-княгиня! Маруся! – крикнула она уже к двери. – Иди скорее, помоги!

Ага. Значит, эту, что принесла отвар, зовут Дуняша. А вторая, это та, что говорила увереннее и умнее, ее зовут Маруся. Через миг в комнату вошла вторая служанка, что была старше. Я молча села на лавку, позволяя им хлопотать вокруг.

Хорошо все-таки, что тут существуют служанки, потому что сама я сейчас не то, что парадное платье найти не смогла, я даже не догадалась бы, где его искать и чем оно отличается от ночной рубахи.

Собирали меня добрых двадцать минут. В итоге на мне оказалось что-то тёмное, тёплое и, по словам Маруси, «как раз такое, чтобы в доме видели силу, а не слабость».

Дуняша тем временем воевала с моей косой, приглаживая выбившиеся пряди, и виновато вздыхая, если дёргала слишком резко. Когда с одеждой и волосами было покончено, Маруся отошла, посмотрела на меня прищурившись и решительно сказала:

– Румян надобно.

– Зачем? – не поняла я.

– Бледноваты вы, матушка-княгиня. Для виду бы…

Я не стала спорить. Если идти показывать всему дому, что я жива и в здравом уме, то выглядеть надо соответственно. Маруся нанесла румяна быстро и умело. Я покосилась в зеркало. Выглядела я после ее манипуляций действительно гораздо лучше.

– Вот теперь как надо, – одобрила служанка, довольная своей работой.

Я мысленно с ней согласилась и кивнула:

– Идём.

Обе служанки тут же подобрались. Маруся, как и прежде, пошла впереди, без лишних слов распахивая двери передо мной, Дуняша шла чуть сзади и сбоку.

Я же старалась делать самый невозмутимый вид, на какой была способна, хотя внутри меня всё было не так величаво. Во-первых, платье оказалось тяжёлым, во-вторых, голова после этого чудесного отвара яснее не стала, зато горечь держалась еще как. А в-третьих, я совершенно не понимала, куда именно меня сейчас ведут и что именно должна сказать, когда доберусь до этой сцепившейся кухонной братии.

Чем дальше мы шли, тем больше я понимала, что весь дом уже на ушах. Где-то хлопнула дверь, за стеной заплакал ребёнок. Навстречу попалась женщина с полотном в руках. Увидев меня, она отступила к стене и поклонилась так поспешно, словно я могла наказать её уже за то, что она дышит в мою сторону.

Чуть дальше двое парней с кадкой воды едва не врезались друг в друга, пока пытались согнуться при виде меня пополам.

Я ничего не говорила, просто шла дальше, но чувствовала, как на меня смотрят. Ну да. Всем же надо убедиться, что я ещё не сдохла.

Чем ближе мы подходили к кухонной половине, тем явственнее нарастал шум. Два голоса перебивали друг друга с таким азартом, что я невольно замедлила шаг.

– Это Прасковья? – уточнила я вполголоса у Маруси.

– Она самая, матушка-княгиня, – вздохнула та. – И кухарка с ней. С утра уже.

Я остановилась перед дверью, выдохнула, расправила плечи и вошла. Внутри оказалось жарко и душно. От печей тянуло теплом, паром и запахом мяса. Вдоль стен стояли столы, миски, горшки, корзины, связки трав, кадки с водой.

Впереди, с тяжёлой связкой ключей на поясе, стояла сухая прямая женщина лет под пятьдесят. Острый нос, сжатые губы, цепкий взгляд – это, должно быть, и была Прасковья, а напротив неё, раскрасневшись и уперев руки в бока, располагалась, по-видимому, главная кухарка: толстая и круглолицая.

Заметив меня, Прасковья дёрнулась первой и вдруг поспешно бухнулась на колени:

– Матушка-княгиня! Да я же для вас стараюсь! После того, что вчера было, как я без вашего слова из кладовой что выдам? А ну как опять кто отраву подсыплет? Я ж не себе берегу, я дому берегу, вам берегу!

– Да что ж она такое мелет, бесстыжая! – тут же взвилась кухарка и, не желая уступать, тоже рухнула на колени, только с другой стороны. – Я Марфе отвар велела варить! И бульон ей нужен, и людям обед нужен! А эта встала поперёк, будто теперь весь дом голодом морить положено!

– А я, значит, просто так поперёк встала? – вскинулась Прасковья. – После того, что с княгиней-матушкой ночью сталось, я и вовсе без нового слова ничего открывать не смею! Опять кто-нибудь в горшок дряни подсыплет, а виновата кто будет? Прасковья! Всегда Прасковья! И без того нынче неспокойно: волки к самой околице подходят, а следы в снегу мужики видели такие, что не поймёшь, зверь шёл или ещё кто.

– Да кто тебе что подсыплет, полоумная ты баба? – заорала кухарка. – Ты сама хуже волка!

– А если опять отрава?!

– А если с голодухи люди падать начнут?!

– Тихо. – я сказала негромко, но этого хватило, чтобы они сразу замолкли.

И тут за моей спиной кто-то кашлянул, я обернулась: в дверях стоял Михаил.

Глава 5

Михаил стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел так спокойно, что сразу стало ясно: помогать он не собирается.

Слушает, значит. Ждёт, как я выкручусь. Именно о такой супружеской поддержке я, конечно, и мечтала всю жизнь.

Я перевела взгляд обратно на Прасковью и постаралась заговорить как можно ровнее:

– Открывай кладовую, давай кухарке всё, что нужно, и перестань орать, как на пожаре.

Честно говоря, я не до конца понимала, в чём именно здесь был спор. Что можно брать из кладовой, что нельзя, но одно я знала точно: людей без еды оставлять нельзя.

Прасковья же посмотрела на меня с таким видом, будто ждала чего угодно, но только не этого. Она вцепилась в ключи так, будто я велела ей не кладовую открыть, а голову себе снять.

– Матушка-княгиня… не могу.

– Это ещё почему? – спросила я уже жёстче.

Она покосилась сначала на кухарку, потом на Марусю с Дуняшей, потом на Михаила и опустила глаза.

– Потому что вы сами велели, – выдохнула она. – К заднему ларю не притрагиваться, и к тому, что в дальней кладовой, тоже. Я бы вам сказала… только не при всех.

На кухне повисла тишина. Я заметила, как Михаил перестал подпирать косяк и едва заметно выпрямился. Ничего не сказал, только посмотрел на Прасковью так, что та ещё ниже опустила голову. О чем это она интересно? Что это за секреты у нее со старой Ярославой были?

Я перевела взгляд с неё на кухарку, потом на вытянувшиеся лица служанок и быстро всё взвесила. Что бы там ни было в этой кладовой, разбираться с этим сейчас, при всех, точно не стоит. Мало ли что прежняя Ярослава туда спрятала.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда поступим так, кухарка прямо сейчас получает всё, что нужно для Марфы и для обеда, а мы с тобой, Прасковья, спокойно идём в кладовую и смотрим, что там у нас такого важного. Заодно покажешь мне те травы, о которых ты толкуешь.

Кухарка первой вскочила на ноги, будто боялась, что я передумаю. Прасковья поднялась медленнее, сжимая связку в руке. Я кивнула ей, мол, веди, и уже развернулась к двери, когда краем глаза поймала движение. Михаил оказался рядом раньше, чем я успела сделать шаг:

– Прасковья, выдай для кухни все, что нужно сама, а матушка-княгиня пойдёт со мной. У меня к ней срочное дело.

Я медленно повернула голову к князю. Нет, ну какая прелесть. Сам вытащил меня из комнаты, дал мне влезть в кухонную свару. А теперь, когда мне стало хоть немного интересно, у него вдруг дело. Сам бы и разбирался тогда.

Но в слух я этого, разумеется, не сказала. Князь тем временем перевёл взгляд на Марусю и Дуняшу:

– Останетесь здесь, поможете на кухне, а княгиню я сам провожу.

Служанки тут же поклонились, Дуняша, кажется, даже облегчённо. Прасковья на мгновение застыла со своей связкой, но кухарка успела ухватить её за локоть и потащить к кладовой.

Михаил направился к выходу, не оглядываясь. Я пошла следом, а куда деваться? Слуги кланялись нам по дороге, я кивала в ответ и пыталась угадать, что за срочное дело. Марфе хуже? Кто-то ещё что-то натворил? Или, может, в доме всплыла ещё какая-нибудь дрянь, о которой мне пока милостиво не сообщили?

К тому моменту, как мы дошли до моей комнаты, я уже успела на придумывать столько бед, что самой стало не по себе.

Только когда за нами закрылась дверь, Михаил наконец заговорил.

– Я просил тебя показаться людям, Ярослава, а не устраивать ревизию и идти таскать мешки с крупой, – голос был низкий, с едва заметной хрипотцой. – Хочешь околеть окончательно?!

Я невольно фыркнула. Он что это, сердится на меня, что себя не берегу?

– Мешки я не таскала. Только хотела посмотреть, о чем там Прасковья толкует. Между прочим…

– Между прочим, почему отвар от доктора так и стоит не тронутый? – перебил он, кивнув на кружку, которую Дуняша оставила на столике.

Ну уж нет! Эту гадость я пить точно сейчас не буду.

– Я в порядке, – сухо ответила я, – Уже пришла в себя. Можешь не переживать, князь.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

– Погорячился я утром. Увидел Марфу, и подумал, ты опять за старое взялась. Наговорил… лишнего. А ты, выходит, и не виновата была.

Я подняла бровь: это он о том, что сказал: «нас давно нет»? Так вроде по сказке так оно и было, отношения между князем и женой были в ней никакие, где тут лишнее?

Михаил шагнул ближе, и я невольно отступила спиной к столу.

– Я был не прав, – сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза.

Затем взял меня за локоть и резко притянул к себе за талию. Я едва успела упереться ладонями ему в грудь, чтобы между нами осталось хоть какое-то расстояние.

– Ярослава Мстиславовна, я пришёл извиняться. Раз уж я виноват… – голос стал ниже, с хрипотцой, – то бери своё.

У меня глаза полезли на лоб.

– …что брать? – переспросила я, искренне надеясь, что ослышалась. – Какое своё? Ключи от кладовой? Или ты про отвар?

Михаил тихо хмыкнул, явно не поверив в мою внезапную «глухоту». Его ладонь скользнула по спине, поглаживая позвоночник. Я дёрнулась, пытаясь вывернуться, но он удержал без особых усилий.

– Не прикидывайся, Ярослава, – проговорил он низко, в самое ухо. – Раньше сама требовала, а я… отговаривался, отмахивался, уходил. Теперь я сам пришёл долг супружеский отдать, первый раз за много лет.

У меня челюсть медленно поехала вниз. Я едва не застонала, злая свекровь из сказки, оказывается, ещё и сексуально домогалась собственного мужа. А теперь этот муж, впервые за годы, сам пришёл «исполнить долг» и ещё гордится подвигом!

– То есть… ты сейчас мне одолжение делаешь? – выдохнула я. – «Ладно, жена, раз я виноват, бери тело, я потерплю»?!

Я извернулась ужом, выскользнула из его рук и отскочила за стол. Михаил же так и остался стоять с растерянным видом. Видимо не ожидал, что, придя героически «принести себя в жертву», его жертва вдруг убежит.

Нужно было срочно что-то придумать. Объективно, князь, был конечно, симпатичный: высокий, с этой тёмной аккуратной бородой и низким голосом, от которого внутри что-то трепетало. Я, может, и не возражала бы в другой жизни. Но в другой жизни я бы знала человека дольше, чем полдня!

А с Михаилом мы познакомились сегодня утром, если считать честно. И за это время, он успел меня обвинить в попытке убийства, заставить идти больной показываться людям, а теперь вот пришёл долг отдавать, как в банк!

Выгонять его сейчас, наверное, в нынешних обстоятельствах не лучшая стратегия. Но и пользоваться «шикарным предложением» настроения не было абсолютно точно.

– Михаил Ростиславич, – произнесла я как можно мягче, – я оценила ваш… порыв. Первый раз сам пришли, да ещё и с таким… щедрым предложением. – Я позволила себе быстрый взгляд чуть ниже его пояса и тут же вернула глаза к его лицу, – Но давайте не сегодня. Я еще слаба после вчерашнего, голова кружится… А если мы сейчас начнём «исполнять супружеский долг», то я рискую отключиться прямо под вами. И что тогда люди скажут?

Я попыталась улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от неловкости.

– К тому же… вы утром сказали, что «нас давно нет». Дайте мне хоть пару дней поверить, что это было сгоряча. А то вдруг вы завтра снова передумаете, а я уже привыкну к такому внимательному мужу… – Я провела пальцем по краю стола. – А я, знаете ли, быстро привыкаю к хорошему.

– Значит… не сегодня? – спросил он низко.

– Не сегодня, – подтвердила я, улыбаясь уголком губ.

Михаил смотрел на меня несколько долгих секунд, потом выдохнул, отступил на шаг и кивнул:

– Отдыхай. До завтра попрошу тебя не беспокоить попусту.

Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Я осталась одна посреди светлицы. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала версту, я опустилась на край кровати и тихо, нервно засмеялась.

– Это же… 18+, мать его, – выругалась я в пустоту. – В оригинальной сказке такого точно не было.