Текст книги "Я попала в злую свекровь (СИ)"

Автор книги: Екатерина Вострова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Эпилог

В дверь забарабанили так, что я сразу проснулась. Михаил рядом недовольно пошевелился, приподнял голову с подушки. За дверью уже торопливо заговорила Дуняша:

– Матушка-княгиня, вставайте скорее! У Марфы воды пошли.

Сон слетел окончательно. Последние недели мы все ждали этого дня. Я отбросила одеяло, спустила ноги с постели и потянулась за платьем.

– Давно? – спросила я, торопливо одеваясь.

– Да недавно совсем, – отозвалась Дуняша за дверью. – Марфа еще с вечера говорила, будто поясницу тянет, только никого тревожить не хотела. А под утро сильнее схватило. Маруся к ней зашла, тут воды и пошли. За повитухой уже послали, лекаря разбудили.

– Хорошо, сейчас приду, – сказала я и наконец справилась с платьем.

Михаил к этому времени уже сидел на краю постели и застегивал рубаху.

– И не смотри так, – предупредила я, нащупывая на лавке пояс. – Марфа рожает.

– Я слышал, – улыбнулся муж, – Вместе со всем домом.

Я только фыркнула, затянула пояс и вышла в коридор. Дуняша ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу. Я по привычке повернула к горницам сыновей, но оглянувшись, увидела Дуняшу в совсем другой стороне.

– Матушка-княгиня, нам туда же, – позвала она и показала рукой в другой конец коридора.

– А Марфа? – спросила я.

– Так Марфа там, – ответила Дуняша, и на ее лице появилось осторожное недоумение. – В бане.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, зачем роженицу среди ночи потащили в баню, но вовремя остановилась. Что-то такое я ведь когда-то читала. Кажется, еще в школе, а может, потом в какой-нибудь статье про старый быт: женщины нередко рожали именно в банях. Там тепло и вода рядом.

– Точно, – пробормотала я, больше себе, чем Дуняше.

– Там уже натоплено, Маруся все приготовила. – рассказывала служанка, пока мы направлялись в ту сторону.

Я же шла следом, окончательно просыпаясь. Во дворе было еще сумрачно, и от бани тянулся ровный дым. У двери уже стояла Маруся с охапкой чистого полотна, а чуть поодаль маячил Павел. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу, но Маруся не дала ему заговорить.

– Нет, княжич, – сказала она, перехватывая полотно поудобнее. – И не просите. Марфа велела вас не пускать.

В другое время Маруся, пожалуй, и взгляда бы на Павла лишний раз не подняла. Но сейчас у нее за спиной рожала Марфа, и это, видимо, давало служанке редкое право не обращать внимания ни на княжеское происхождение, ни на недовольное лицо молодого мужа.

Павел остановился и хмуро посмотрел на дверь.

– Матушка, ну хоть вы им скажите, – возразил он торопливо. – Я мешать не стану. Посижу только.

– Вот снаружи и посидите, княжич, – отрезала Маруся и первой открыла мне дверь.

Я задержалась рядом с Павлом. В моем времени присутствие мужа на родах давно никого бы не удивило, и первая мысль была даже подсказать Марфе, что зря она его гонит. Пусть бы увидел, чего жене стоит появление наследника. Но почти сразу я одернула себя. Рожает Марфа, а значит, и решать ей. Если ей спокойнее без мужа, то мое мнение тут значения не имеет.

– Матушка, вы только скажите ей, что я здесь, – попросил сын, снова посмотрев на дверь. – Если вдруг позовет.

– Скажу, – пообещала я и наконец вошла внутрь.

В бане было тепло, пахло дымом и травами. Марфа сидела на широкой лавке, опираясь спиной на свернутое покрывало, а рядом с ней хлопотала пожилая повитуха. Волосы у невестки были распущенны, на висках блестела испарина, но, увидев меня, она все-таки улыбнулась.

– Матушка, – сказала Марфа и протянула мне руку. – Хорошо, что вы пришли.

– Павел просил передать, что он за дверью, – сказала я, вкладывая ладонь в ее пальцы. – И очень страдает.

Марфа прикрыла глаза и даже тихо усмехнулась.

– Пусть страдает, – ответила она, а через мгновение сильнее сжала мою руку, потому что началась новая схватка.

Дальше время потянулось совсем иначе. Сначала Марфа еще пыталась разговаривать, спрашивала, который час и что там делает Павел, но постепенно ей стало не до разговоров. Схватки становились чаще, и после каждой она все дольше приходила в себя, тяжело опираясь на мою руку. Повитуха оставалась удивительно спокойной, время от времени просила Марфу пройтись, давала ей пить.

К полудню в бане стало совсем тихо. Даже Маруся перестала суетиться и теперь выполняла распоряжения повитухи почти без слов. Марфа устала настолько, что между схватками просто закрывала глаза, положив голову мне на плечо, а когда боль возвращалась, снова цеплялась за мою ладонь.

– Матушка, я больше не могу, – выговорила она в какой-то момент, с трудом переводя дыхание.

Я убрала влажную прядь с ее щеки и посмотрела ей в лицо.

– Можешь, – сказала я, крепче обхватывая ее. – Назад-то теперь все равно не получится.

– Умеете вы утешить, матушка. – попыталась улыбнуться девушка, но улыбка вышла измученной.

А потом события пошли быстрее. Повитуха уже не отходила от Марфы, Маруся несколько раз меняла воду, мне велели пересесть. И вскоре баню заполнил первый детский крик.

– Дочка, – сказала повитуха, и ее суровое до этого лицо наконец смягчилось. – Хорошая девочка, крепкая.

Марфа облегченно закрыла глаза, а я смотрела на крошечного орущего человечка у повитухи на руках и вдруг поняла, что плачу. Ну надо же, я стала бабушкой!

Повитуха тем временем уже завернула девочку в чистое полотно и поднесла Марфе.

Снаружи послышался Павел:

– Матушка! – позвал он через дверь. – Что там? Почему ребенок плачет?

– Потому что родился, – ответила я, не удержавшись от улыбки. – Вернее родилась.

Девочка недовольно пискнула, повозилась в полотне, но рдом со своей мамой почти сразу притихла.

Повитуха осмотрела Марфу, велела ей спокойно лежать и только после этого разрешила ненадолго вынести ребенка отцу. Я взяла маленький теплый сверток в руки. Она оказалась совсем легкой. Крошечное красное лицо, сморщенный нос и темные влажные волосики у самого лба. Девочка шевельнулась, и я машинально прижала ее крепче.

Я столько раз представляла, каково это – держать на руках новорожденного. Почему-то всегда думала, что в такой момент я обязательно сразу пойму, что именно должна делать. На деле же просто боялась навредить ей. Она была совсем маленькая, совершенно незнакомая и при этом уже своя. Кажется, я уже даже любила эту девочку. Вот так сразу, даже имени еще не зная.

Я вышла в предбанник.

– Дочка, – провозгласила я, чуть отогнув край полотна. – Смотри.

– Моя? – спросил Павел, поднимая на меня совершенно растерянный взгляд.

– Нет, соседская, – ответила я. – Конечно, твоя.

Павел рассмеялся и протянул руки. Я передала ему девочку, придерживая голову, а он сразу стал серьезным и прижал ее к груди так бережно, будто боялся даже дышать.

За его спиной появился Михаил. Он сначала посмотрел на сына, потом на внучку и протянул руки без единого слова.

– Осторожно, батюшка, – предупредил Павел, неохотно отдавая ребенка.

– На тебя похожа, – сказал муж, покосившись на меня.

– Рано еще разбирать, на кого она похожа, – возразила я и протянулась за ребенком. – Давайте сюда.

Михаил отдал мне внучку, хотя напоследок осторожно провел пальцем по ее крошечной щеке. Я отнесла девочку обратно Марфе, и та сразу потянулась к дочери. Увидев, как она прижимает ребенка к себе и что-то говорит ей, я с неожиданной остротой вдруг подумала, как жаль, что я никогда не видела такими Всеволода, Павла и Олега. Не знала, какими они были младенцами, кто из них громче плакал, кто быстрее засыпал на руках.

В дом Марфу перенесли только спустя некоторое время, когда повитуха наконец решила, что можно. Павел шел рядом, то заглядывая жене в лицо, то проверяя, не сползло ли покрывало с ребенка. В какой-то момент Марфа поймала его за запястье:

– Павел, если ты еще раз поправишь это покрывало, я сама тебя укрою им с головой, – предупредила она.

К вечеру дом немного успокоился. Марфа спала, девочка лежала рядом с ней, а Павел не отходил от их постели.

Я вышла во двор, невольно прислушиваясь не доносился ли тонкий требовательный писк из крыла, где расположились молодые родители. Бабушка, к этому слову мне еще предстояло привыкнуть.

Солнце уже село, от кухни пахло свежим хлебом. У ворот двое дружинников меняли караул, переговариваясь вполголоса. Я задержалась возле крыльца, вспоминая, как через эти ворота вломились люди Мстислава.

Тогда, после признания Прасковьи, мне казалось, что все уже позади. На деле мы еще долго разбирались, кто ранен, кто успел сложить оружие и сколько бед натворил поддельный приказ.

Прасковью все-таки отправили в дальний монастырь под надзор. Михаил согласился на это не сразу. Он не собирался выдавать за раскаяние ее слова во дворе: она сама призналась и в отравлениях, и в пожаре, и в поддельной грамоте, из-за которой люди сошлись с оружием. Перед отъездом Прасковья сказала, куда спрятала связку ключей, снятую с моего пояса после той первой отравы. Замки к тому времени сменили, но хоть эта загадка разрешилась. Прощаться я с ней не стала. Не знала, что сказать женщине, которая потеряла сына из-за жестокого приказа прежней Ярославы, а потом пыталась погубить меня. Да она, пожалуй, и слушать бы не стала.

Мстислав задержался у нас на несколько дней. После нападения он хотел поскорее забрать своих людей и уехать, Михаил же не собирался отпускать его прежде, чем они договорятся, что делать дальше. Я несколько раз заходила к ним и всякий раз заставала один и тот же спор, только бумаги на столе лежали в разном порядке.

Отцу требовалось зерно до нового урожая. Михаил был готов помочь, но не за счет собственных деревень. Мстислав сначала сердился, будто мы с мужем нарочно хотели оставить его людей голодными. Потом сам начал считать, сколько возов нужно сейчас и сколько он сумеет вернуть, если купцы действительно пойдут через Чернолесье.

– Через лес они не поедут, пока там по ночам воют твои молодцы, – сказала я тогда, придвигая отцу карту дороги. – Хоть десять караулов рядом поставь.

В итоге договорились о вполне земных вещах. Михаил выделил зерно на еду и посев до следующего урожая, с записью каждого обоза. Мстислав обязался открыть короткую дорогу, поставить на ней охрану и отвечать за купцов, которым обещает безопасный проезд. Наши купцы на первые два года освобождались там от пошлины. Для остальных ее назначили заранее. Заодно отец отменил тот самый второй побор с деревень, который брал будто бы за защиту от лесной нечисти. С обычной данью на ближайший год тоже пришлось повременить: с голодного поля нечего собирать.

Берестово в этих разговорах я забыть не позволила. Отец согласился дать уцелевшим лес на постройку домов и зерно вместо того, что сгорело.

Вскоре после отъезда Мстислава пришли первые вести о дороге. Михаил показал мне записи: купцы стали ездить чаще, а зерно, которое мы отправили отцу, дошло до нужных амбаров. Мне хотелось верить, что этого окажется достаточно и у него больше не появится повода угрожать моему мужу. Впрочем, Михаил и сейчас велел проверять каждую грамоту, приходящую от Мстислава. Тут я была с ним согласна.

С лесной деревней оказалось сложнее. Михаил распорядился переписать дворы, и теперь припасы привозили открыто, с записью у писаря.

Старые обвинения разбирали по одному, но за давностью лет уверенно сказать, кто виноват, оказалось почти невозможно. Улики почти везде были лишь косвенные, а настоящих свидетелей не осталось, часть показаний выглядела слишком удобной, будто их специально подгоняли под уже готовый ответ. В итоге Михаил решил не карать людей за то, что невозможно доказать.

Мне до сих пор было неприятно думать, какую роль во всем этом сыграла прежняя Ярослава. Но теперь хотя бы можно было исправить то, что еще поддавалось исправлению.

Михаил сам ездил к соседним землевладельцам, у которых когда-то числились беглые люди из той деревни, и договаривался с ними. Кому-то вернули часть долга, кому-то предложили замену или еще какие-то уступки.

В конце концов за деревней закрепили право оставаться на княжеской земле. Когда Михаил объявил об этом, лесные жители сначала просто молчали, а потом в деревне поднялся шум и гам. Старики плакали, женщины обнимали детей, а мужчины – женщин, праздник длился неделю. Деревню стали называть Волково.

Но лесная деревня была не единственным делом, которое осталось мне исправить. Сундук Авдотьи все это время стоял в кладовой. Я попросила у ее служанок список того, что входило в приданое, и последние месяцы понемногу собирала его заново. Что-то удалось найти в доме, что-то купить. Для этого я продала часть украшений прежней Ярославы.

Я не стала рассказывать Авдотье, откуда взялись новые ткани, серебряные застежки и драгоценности. Не потому, что хотела сохранить тайну, а потому, что это не было подарком. Я всего лишь возвращала ей то, что другая я, никогда не должна была у нее забирать.

А еще лекарь с тех пор принимал дворовых без моего особого разрешения. Мы с Михаилом поспорили только о том, откуда оплачивать дорогие травы, но спор закончился довольно быстро, когда я напомнила ему о сыне Прасковьи.

Не скажу, что теперь у нас все лечились чудесным образом и никто не болел. Чудес в этом мире, к сожалению, не прибавилось. Но у людей появилась возможность получить помощь и надежду на исцеление. А иногда надежда и есть самое важное.

Беременность Авдотьи, кстати, лекарь подтвердил. Она сама принесла мне эту весть и, пока рассказывала, заметно нервничала.

Всеволод больше не пропадал на охоте целыми днями, однако Михаил по привычке самые хлопотные дела оставлял себе и Павлу. Я не хотела, чтобы к рождению ребенка старший сын так и оставался не у дел, и однажды сама подошла к мужу:

– Пусть Всеволод съездит по заставам и проверит смены, – предложила я. – Павел за него уже достаточно наездился.

– Старший может ошибиться, он этим еще не занимался, – заметил Михаил, нахмурившись над цифрами.

– Если ошибется, то сам и поправит, – ответила я и подала ему перо. – Как ему научиться если в стороне стоять?

В итоге Всеволод все-таки ошибся. В ведомости он поставил не ту отметку, и из-за этого управляющий приготовил не тот обоз. И едва вернувшись он поехал обратно в дождь, чтобы разобраться. Михаил уже собирался послать с ним Павла в помощь, но я напомнила ему наш разговор.

Зато в следующий раз сын сделал уже все точно и вовремя. На охоту он по-прежнему иногда выбирался, только больше не пропускал из-за нее дела. А возвращаясь, сначала заглядывал к Авдотье.

Олег же продолжал спорить со мной о свадьбе. Но я своего слова не изменила: сначала им нужно узнать друг друга, дать Яре время как следует вспомнить собственную жизнь. Силантий снова заикнулся о Забаве, но получил от Михаила отказ. Олег после этого два дня ходил за отцом следом, явно рассчитывая услышать, что раз Забавы больше нет, то с Ярой можно обвенчаться немедленно, но не услышал.

Яра, к моему удивлению, первая попросила не торопить ее. Она отыскала мать, которая в ту страшную ночь была у сестры, и уехала к ней. У матери после всего случившегося почти ничего не осталось, и ей нужно было помочь восстановить хозяйство.

– Я не отказываюсь от Олега, матушка, – сказала она, когда мы говорили об этом. – Но не хочу потом всю жизнь думать, что ушла к нему, когда мать осталась одна.

Олег сначала воспринял это тяжело. Ему хотелось уже назвать Яру своей, объявить всем, что они будут вместе, но в конце концов он согласился подождать. Они договорились о свадьбе через год.

Из дома снова донесся требовательный детский плач. Похоже, маленькая княжна с первого дня решила показать, что ее мнение придется учитывать. Я невольно улыбнулась и вернулась к крыльцу.

Я по-прежнему иногда вспоминала свою сестру Катьку, ее мужа Диму и любимого племянника Мишку. Очень хотелось услышать хотя бы одну весточку о них. Особенно о Мишке: он, наверное, еще немного подрос с той ночи, когда я читала ему сказку. Я не знала, смогу ли когда-нибудь узнать, что с ними. Это было тяжело, и мне не хотелось притворяться, будто новая семья заставила совсем перестать о них думать. Наверное, некоторые люди остаются с нами навсегда, даже если мы больше не можем их увидеть. А любовь к тем, кого потерял, не мешает любить тех, кто рядом.

У самого крыльца меня остановила Дуняша. Она уже успела переодеться после Марфиных родов и теперь держала в руках стопку свежего полотна.

– Матушка, лекарь просил вас заглянуть к бане, – позвала она, – Мы там наконец все устроили, как вы велели. Утром хотели показать, но раз вы не спите, то может сейчас глянете?

Я пошла за ней. С тех пор как лекарь стал принимать дворовых, я все думала, чем еще можно ему помочь. В лекарствах я ничего не понимала, зато однажды увидела, как служанка положила использованную повязку рядом с чистыми полотнами. После этого мы долго спорили: я просила мыть руки перед каждым больным, держать чистую воду отдельно и вываривать полотно для перевязок. Лекарь сначала обиделся. А потом сам принялся следить, чтобы у рукомойника не переводилось мыло.

Самым трудным оказалось не найти нужные вещи, а убедить людей пользоваться ими. Мыло в доме было и раньше, но его берегли, как дорогую покупку, а не как средство, которое может помочь сохранить здоровье. Я уже начала думать, как сделать так, чтобы его хватало не только для лекарской и господских покоев. Если удастся наладить варку при дворе, возможно, со временем оно перестанет быть чем-то, что достают только в особых случаях.

– А воду для питья теперь держат под крышкой и своим ковшом черпают, – добавил лекарь, выходя из бани. – Маруся ответственная. Я ей один раз напомнил, она потом сама за всеми следить стала.

Я усмехнулась и хотела ответить, но Дуняша приподняла крышку большого котла, поставленного у печи, где вываривали полотно. От горячего пара сразу запахло травами и чистой тканью. Я отступила и зажала рот ладонью. Еще утром этот запах мне не мешал. Сейчас пришлось отвернуться и постоять, пока тошнота немного не отступила.

– Княгиня? – лекарь подошел ближе и остановил Дуняшу, собиравшуюся подать мне воды. – Вы сегодня ели?

– Ела, – ответила я, все еще не решаясь убрать ладонь ото рта. – Меня просто от трав мутит. Вы в этот раз с какими-то новыми варили?

Лекарь не ответил. Он посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на Дуняшу.

– Скажи-ка, давно ли госпожа хворала?

– Хворала? – Служанка нахмурилась, перебирая в памяти последние дни. – Да вроде нет, матушка-княгиня только уставала больше обычного, – сказала она и вдруг замерла. – Хотя... – Она посмотрела на меня, потом на лекаря. – А ведь и правда. Кажется, уже больше месяца прошло. Почти два.

– Что почти два? – не сразу сообразила я.

– Женских дней не было, – ответила Дуняша. – Я подумала, что вы сами знаете. Вы ведь после болезни долго слабость чувствовали, да и дел столько было...

Шесть лет я считала, сверяла, ждала каждой задержки и боялась снова ошибиться. А здесь столько всего случилось, что я перестала следить за этим. Попробовала вспомнить и не смогла.

– А вы к чему это? – я растеряно переводила взгляд со служанки на лекаря и обратно.

– Думаю, вы дитя ждете, – сказал Лекарь наконец. – Срок небольшой. Я еще приду вас осмотреть, но сомнений у меня мало.

Столько раз я представляла себе этот разговор. Только не здесь, не в чужом теле и уж точно не в тот день, когда у меня родилась внучка.

– Пока никому не говорите, – попросила я, когда лекарь поднялся. – Михаилу я скажу сама.

Лекарь кивнул и пошел в дом. Я осталась сидеть на лавке, глядя перед собой. В голове почему-то было пусто. Я столько ждала, что однажды услышу эти слова, а потом смирилась: своего ребенка у меня не будет. Здесь у меня появились Всеволод, Павел и Олег. Пусть их родила другая Ярослава и я узнала их уже взрослыми, они все равно стали мне родными. Я думала, что мне этого достаточно. Теперь лекарь сказал, что я беременна, а я даже не могла понять, верю ли ему и что мне делать дальше. Так и сидела, пока не услышала шаги по двору.

Михаил вышел на крыльцо с моей шалью в руках. Наверное, собирался позвать меня домой, но, увидев у бани, сразу направился ко мне.

– Ты почему здесь сидишь? – спросил он, останавливаясь рядом. – Дуняша сказала, тебе стало дурно.

– Уже прошло, – ответила я и встала. – Лекарь говорит, у нас будет ребенок.

Шаль сползла у него с руки, и Михаил поймал ее у самой лавки. Он выпрямился, посмотрел на меня, словно хотел что-то спросить, и только тогда сел.

– Он уверен? – спросил муж, не выпуская шаль.

– Говорит, что да, – ответила я и опустилась рядом. – Срок еще маленький.

Михаил глянул на мой живот, тут же смутился. Мне вдруг захотелось рассмеяться, а вместо этого защипало в глазах.

– Ты рад?

– Яся, – Михаил повернулся ко мне и взял мою руку. – Очень. Я просто сижу и думаю, как же я сразу не заметил. А ведь и правда, ты не хворала в этом месяце!

Он развернул шаль и укрыл мне плечи. Пальцы задержались у моей шеи, он поправлял край, который давно лежал как надо. Я же смотрела на мужа и боялась, что лекарь ошибся.

Но не объяснять же Михаилу про шесть лет в другом мире, когда я так отчаянно мечтала стать мамой. Поэтому я просто прижалась щекой к руке мужа, и не выдержав, все-таки заплакала.

– Я что-то не так сказал? – Михаил отодвинулся, чтобы посмотреть мне в лицо, но я удержала его за рукав. – Яся, тебе страшно? Но ведь ты молодая еще, ничего страшного, родишь. С мальчиками у тебя роды легко проходили. Уверен и тут все благополучно будет.

Видимо, он решил, что меня напугала мысль о родах в моем возрасте. Что ж, понять его можно: по местным меркам я уже давно не девочка, а рожать мне предстояло без больницы, анализов и всего того, к чему я привыкла в своем времени.

От его слов слезы почему-то полились еще сильнее.

– Да, мне страшно. – призналась я, вытирая щеку краем шали. – Но и радостно тоже. Лекарь сказал, а я до сих пор не верю, что он говорил обо мне.

Михаил ничего не ответил. Он придвинулся обратно, поцеловал меня в висок, в мокрую щеку, осторожно коснулся губами другой, будто собирался таким способом успокоить. Когда я повернула голову, его следующий поцелуй пришелся мне в уголок рта. Я сама потянула его ближе. Михаил обнял меня крепче, я ухватилась за ворот его рубахи и почувствовала, как он улыбнулся прямо во время поцелуя. Лавка была узкая; пришлось повернуться к нему всем телом, чтобы не съехать с края. Он помог мне устроиться, не отрываясь, провел ладонью по спине поверх шали, потом забрался пальцами под нее, целуя меня под ухом, и я только тогда поняла, что его рука на моей талии задержалась совсем не для того, чтобы просто погладить.

– Михаил! – Я уперлась ладонью ему в грудь. Он сразу отстранился, хотя по его лицу было видно, каких усилий это стоило. – Нельзя сейчас, срок маленький. Вдруг что-нибудь случится?

После стольких лет ожидания мне было страшно даже дышать не так.

– Лекарь сказал, что нельзя? – спросил муж, убирая руку из-под шали.

– Я не спросила, – призналась я. Щеки горели, и сердиться на него было трудно: я сама только что не давала ему отодвинуться. – Мне пока страшно. Завтра поговорю с ним.

Михаил кивнул и поправил шаль у меня на плечах.

– Подождем, – сказал он и, заметив, что я все еще держу его за рубаху, не удержался от улыбки. – Только ты меня тоже пожалей.

– Тебя пожалеть? – переспросила я, глядя на его расстёгнутый ворот. – Хорошо. Целоваться разрешаю.

Он рассмеялся, и я тоже наконец засмеялась. Моя щека опять стала мокрой, и Михаил на мгновение остановился, но я поцеловала его первой, чтобы он не начал спрашивать, почему я плачу.

Ведь плакала я от счастья.