Текст книги "Полоса препятствий для одержимых (СИ)"
Автор книги: Екатерина Ильинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Всегда спокойный взгляд вспыхнул гневом. И как-то сразу стало ясно, что ничего хорошего от этого посещения ждать не следует.
Глава 3. Наставник Цин
А Хэй Фэн... О, Хэй Фэн вырос в Чёрных землях. Его дом стоял в тени старого дуба, где корни пили не воду, а тьму из трещин земли. С малых лет его тянуло к запретному: он крал свитки из храмов, глотал пилюли сомнительных алхимиков, шептал имена древних демонов в круге призыва. Когда засуха пришла в его деревню, он не стал молить духов, а выкопал алтарь забытого бога разрушения и предложил свою кровь в обмен на силу.
Дух ответил. Тёмная ци влилась в тело, как яд в вино: сначала дала власть над тенями, потом – жажду большего. Хэй Фэн покинул родные места, оставив за собой выжженные поля и высохшие колодцы – не от засухи, а от алчности, что высосала жизнь из земли.
Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»
Щёки запылали от прилившей к ним крови, и захотелось спрятаться под подушку. Кажется, этот день приготовил для меня все возможные горести и страдания и не собирался отступать, пока я не выпью до дна полную чашу.
В комнате стало так тихо, словно тут проходил ритуал Пустой Ноты.
– О, небо и девять его отголосков… – Голос мастера Цина потёк ленивой, обволакивающей мелодией, мягкой на слух, но жестокой по смыслу. – Утро в Школе Девяти Напевов началось не с настройки ладов и не с очищения разума, а с метательного оружия.
Он был молод. Для мастера, возглавляющего школу, может быть, даже слишком молод. На лице ни морщинки, чёрные волосы собраны в безупречный пучок, скреплённый простой костяной шпилькой. Но в глазах жила усталость того, кто видел слишком много фальшивых нот и сломанных судеб.
Взгляд мастера скользнул по смятому одеялу, по комнате, задержался на опрокинутой чашке из-под вчерашнего чая, на разбросанных листах с нотами, валяющихся на полу, а потом вернулся и замер на моём лице. Точнее, на волосах.
– Белый иней, – произнёс он тише. В голосе исчезла строгость, уступив место внимательности музыканта, уловившего неверное звучание. – Вчера здесь лежала ночь. А сегодня утро принесло зиму. Что случилось, младшая ученица Шуин?
Рука сама потянулась к прядям и вытащила одну вперёд. Между пальцами скользнули белые как снег волосы. Перед глазами мелькнул обрывок воспоминания, как я кочусь на полу, под кожей вздуваются чёрные вены, а разметавшиеся пряди теряют цвет.
– Попытка… – Слова как будто царапали пересохшее от необходимости врать горло изнутри. – Пыталась призвать духовное оружие. Для участия в Состязаниях. Звук оказался громче, чем я могла выдержать. Простите эту самонадеянную ученица, мастер Цин.
Я сложила руки перед собой в жесте почтения и наклонилась насколько могла низко из того положения, в котором находилась. Надо было бы вскочить с кровати и упасть наставнику в ноги, но сил на это не нашлось. Лоб коснулся шершавой поверхности одеяла, и я замерла, боясь поднять голову. Впрочем, мастер Цин недолго заставлял меня склоняться перед ним.
– Поднимись.
Флейта чуть повернулась в руках наставника. Тёмное дерево, полировка с глубоким, тёплым блеском, тонкие прожилки узора, металлические крепления, кисть из шёлковых шнурков и изящная нефритовая подвеска. Слишком… роскошно.
Сейчас это показалось таким явным, что сердце защемило от боли, и стало невыносимо стыдно за собственную глупость. Очевидно, такой дорогой инструмент не мог принадлежать великому герою. В легендах Кай Синхэ был скромен, ходил в простом, никогда не выпячивал достаток. Эта же вещь буквально кричала о своей дороговизне.
Почему я была так слепа? Почему надежда на помощь застила мне глаза? Почему я поверила слухам, что в нашей сокровищнице хранится вещь, принадлежавшая великому герою? Почему не узнала точно?
– Духовное оружие, значит, – повторил Цин. В его интонации читался упрёк. – Решила выторговать у судьбы лишний шанс? Но стоило ли красть булку, на которую не хватило монет, на глазах у стражей? Лишь тот может спокойно и достойно владеть, у кого хватает сил расплатиться и удержать.
Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как сырая ткань.
– Нынешние ученики… – Наставник качнул головой, и костяная шпилька тускло блеснула. – …думают: стоит взять одну верную ноту, и небеса прольются золотым дождём. Но небо глухо к голосу алчности. Оно слышит только чистоту… или отчаяние.
Наставник Цин поднёс флейту ближе к глазам, изучая её так, как ювелир изучает драгоценный камень. Он провёл пальцем по металлическому креплению, и я заметила, как на миг сошлись его брови.
– Откуда в комнате младшей ученицы Школы Девяти Напевов взялся такой инструмент? У нас даже приличная тряпка для протирки струн – роскошь. А здесь дерево, которое растёт только в садах бессмертных. Такое не всякому даётся. Такое не носят в рукаве без причины. Особенно тот, кто обделён истинным талантом и хотя бы средним усердием.
Сердце пропустило удар, а требовательный взгляд наставника не оставлял сомнений в том, что от ответа мне уйти не удастся. И лучше пусть это будет ответ, который его удовлетворит.
– Зов был направлен к слишком сильной душе, – выдохнула я полуправду, которая горчила на языке сильнее лекарства. – Я захотела того, на что не имела права. Круг выдержал, тело – нет.
Господин Цин фыркнул, и в этом звуке, так ему несвойственном было всё: растерянность, незнание, что делать дальше, негодование на моё самоуправство и даже беспокойство.
– Может, оно и к лучшему, – наконец, сказал он. – Теперь дурная мысль о Состязаниях отлипнет от твоего разума, как репей от подола.
– Заявка уже подана, – слова вырвались прежде, чем я успела подумать. – И… одобрена.
Мастер Цин замер. Я видела, как дрогнула кисть его руки, сжимающая флейту.
Взгляд наставника вмиг стал тяжелым и давящим. Настолько, что на мгновение напомнил взгляд демона, а мысль о нём вызвала непроизвольную дрожь, которая, конечно, не укрылась от внимательного взора.
Мастер покачал головой, уже мягче, словно воспринял мой испуг на свой счёт.
– Тайком. Разумеется, тайком. Потому что запрет мастера – это ведь всего лишь вежливое наставление для тех, кто спешит в могилу. Которое совершенно необязательно принимать во внимание.
Он сделал шаг ко мне. Подвески на поясе ханьфу мелодично зазвенели.
– На Состязания не выбирают по милости, Шуин. Там выбирают по спискам. А список от нашей школы уже который год… – Губы его тронула горькая усмешка. – …пуст, как чаша для подаяний у храма в дождливый день.
Тёмная флейта в руке мастера смотрелась змеёй, которая вот-вот прекратит притворяться мёртвой и вопьётся в беззащитное запястье. Как же мне хотелось от неё избавиться! Внутри снова начала подниматься волна злости, но пришлось стиснуть зубы и смиренно опустить взор, продолжая слушать выговор.
– Если младшая ученица Шуин совсем не думает о себе, но могла бы подумать о школе. От Школы Девяти Напевов в этом году – один голос. Один. И тот сорванный. И этим сорванным голосом будешь ты, с белыми волосами и неспособная совладать с собственным духовным оружием. Какое пятно позора ляжет на нашу и без того потрёпанную репутацию.
Слова ударили точно в цель. Я ведь, и правда, не задумывалась, что своим поступком опозорю не только себя, что уже было также привычно, как дышать, но и наставника, соучеников, всех мастеров, согласившихся принять участие в судьбах собравшихся под крышей Школы неудачников.
– Другие школы смеются, – продолжал господин Цин ровным тоном, в котором сквозила многолетняя усталость. – Раньше наши ученики играли императорам, разрушали горы звуковой волной. Нынче – играют в придорожных трактирах, чтобы заработать на миску риса и новые струны. Когда-то великие заклинатели… Публика теперь бросает монеты не от восхищения искусством, а чтобы играли погромче, заглушая стук костей в игорном углу.
Я сжала пальцами край одеяла так, что побелели костяшки.
– Всё равно придётся ехать... – Упрямство подняло голову, несмотря на страх. – Иначе…
– Иначе что? – Цин склонил голову к плечу. – Иначе род Линьяо не посмотрит ласково? Иначе пятно позора не смоется? Пятно, ученица Шуин, не оттирают кровью. Кровь только делает его ярче и заметнее.
– Иначе я так и останусь никем, – тихо сказала я. – Позором рода, пустой оболочкой. А если поеду… у меня будет шанс. Или победить. Или…
«Или умереть с достоинством», – договорила я про себя.
– Думаешь, если ступишь на Путь испытаний и упадёшь там замертво, клан скажет: «Она старалась»? Нет, они скажут: «Это та, что опозорила нас перед всеми Серединными землями». – Наставник замолчал, давая мне возможность осознать слова. Но я лишь упрямо сжала губы. – А флейта… – перевёл он тему, не желая спорить. – Если духовный инструмент действительно откликнулся, он может стать лекарством. Ритм упорядочивает хаос. Со временем он выровняет твоё дыхание, упорядочит ци, укрепит меридианы. Музыка лечит. Даже тогда, когда лекарство кажется горьким и само принесло беду из-за неправильного употребления.
Он вернул флейту на одеяло. Бережно и аккуратно. Не представляя, что этот инструмент отравлен насквозь ядом, который никогда не станет лекарством даже в самых незначительных дозах. Каждая прожилка на дереве, каждая шёлковая ниточка подвески, каждый издаваемый ей звук несли только разрушение.
– Значит так, младшая ученица, – спокойствие и холодность вернулась в речь мастера. – Делаем вид, что ночью тишину школы нарушал лишь ветер. Днём делаем вид, что мы всё ещё гордая обитель звука, а не приют для заблудших нот. А Состязания…
Взгляд снова зацепился за мои белые пряди.
– Если уж небеса выстроили перед тобой лестницу из бед, придётся научиться по ней подниматься.
Закончив речь, наставник ещё немного постоял, пытаясь разглядеть в моей фигуре покорность, и хотя я послушно рассматривала зацепки на стареньком одеяле, не поднимая глаз и не говоря ничего поперёк, тяжело вздохнул и вышел. Привычной лёгкости в его шагах не было и в помине. Даже подвески позванивали как-то особенно грустно
Дверь за ним закрылась.
Я осталась одна. В тишине, с привкусом мяты на языке и демоновой флейтой на одеяле. Она лежала там безобидно, как обычный музыкальный инструмент, но правда звенела в голове.
И я, наконец, произнесла про себя имя того, кому она принадлежала.
Хэй Фэну. Демону, которого победил Кай Синхэ на горе Схождения Искупительного Пламени. На горе, где пройдут Состязания в честь его великой победы и жертвы во имя спасения мира. Вот только зачем демону туда идти? И что мне делать с этим его желанием?
Мысли закружились в голове, как осенние листья в вихре ветра. Хэй Фэн. Демон. Тот самый, что, согласно легендам, терзал Серединные земли, сеял смерть и разрушение, жаждал поглотить артефакт Нефритовое Сердце Небес и обрести власть над миром. Тот, кого великий Кай Синхэ остановил ценой собственной жизни.
И я призвала его в наш мир.
Холод прополз по спине, словно чьи-то ледяные пальцы провели по позвоночнику. Я обхватила себя руками, но это не помогло согреться. В комнате было тепло, но меня трясло, как в лихорадке.
Что ты наделала?! Глупая, глупая Льньяо Шуин.
Призвала его. Впустила. Позволила ему выжечь свои меридианы, наполнить тело тёмной ци. И самое страшное – ты всё ещё жива. Он не убил тебя сразу, а значит, пустая заклинательница нужна ему. Для чего-то. И это «что-то» ждёт на той самой горе. Или он просто играет и может раздавить в любой момент?
Нужно было действовать. Немедленно.
Я вскочила с кровати, но слишком резко. Голова закружилась, и пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. В глазах потемнело, и несколько ударов сердца я стояла, не двигаясь, чтобы слабость отступила. Она всё ещё сидела внутри, напоминая, что потеряны все с таким трудом заработанные крохи энергии. Сейчас я была слаба как обычный человек. Нет, даже слабее – как обычный человек, поражённый болезнью.
Отравленная демоном.
Надо закрыться от него… Надо закрыться!
Ритуалы защиты. Заклинания изгнания. Печати отгораживания от злых духов. Подойдёт всё, чему учили в школе, всё, что я читала в свитках, когда искала способ стать сильнее.
Я метнулась к низкому столику, едва не запутавшись в полах собственного ханьфу. Дрожащими пальцами выхватила из ящичка тяжелую, каменную тушечницу и брусок сухой туши, украшенный полустёршимся от времени узором сосны. Внутри всё дрожало от страха и решимости одновременно. Пальцы слушались плохо, словно были чужими. Воды в глиняном сосуде почти не оставалось, и я плеснула её на камень слишком резко. Брызги разлетелись по столешнице, подобно слезам.
Нужно было растереть тушь. Быстрее.
Искусство каллиграфии требовало спокойствия духа и размеренности: плавные круговые движения бруска по камню должны были очищать разум, подготавливая его к касанию кисти. Но сейчас мой разум был похож на птицу в клетке, прутья которой полыхали. Я скребла тушью по камню с такой силой, что слышался противный, режущий слух скрежет, оскверняющий тишину комнаты. Рука дёргалась, вода расплёскивалась, пачкая пальцы в цвет ночи. Жидкость получалась неоднородной, слишком бледной, но времени добиваться густоты и насыщенности, достойной мастера, не было.
– Быстрее... – шептала я, глядя, как мучительно медленно чернеет вода в углублении камня. Губы пересохли, и я облизала их.
Пожалуйста, быстрее...
Наконец, макнув кисть в едва готовую смесь, я поднесла её к рисовой бумаге. Ворс напитался влагой и отяжелел. Кончик кисти дрожал, и я придерживала запястье другой рукой, но это не помогало.
Первый символ лёг на бумагу кривой, расплывающейся линией, потому что тушь была слишком жидкой, а кисть в руке дрожала, словно лист на ветру.
Проклятие! Я закусила губу до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. Этого нельзя было допускать – кровь привлекает злых духов, но страх уже взял верх над разумом.
Второй иероглиф вышел чуть лучше, но предательская клякса сорвалась с кончика, исказив священное начертание. Третий...
«Не получится, – прошептал в голове чужой голос, тихий, насмешливый, словно шелест сухих листьев. – Твои попытки, что забор из тростника против наводнения».
Я вздрогнула, и брусок туши с глухим стуком выскользнул из ослабевших пальцев, покатившись по лакированной поверхности. По коже пробежали мурашки, волосы на затылке зашевелились.
Он здесь. Он смотрит. Он внутри меня и видит всё, что я делаю.
– Заткнись, – прошипела я сквозь зубы, не став поднимать упавшее, и продолжила выводить знаки, макая кисть в то скудное подобие чернил, что успела подготовить.
Печать защиты принимала форму. Круг. Я вела линию, стараясь, чтобы она замкнулась ровно. Линии силы. Символы света, отгоняющие тьму. Имена духов-хранителей, которые должны были встать между мной и...
И им.
«Наивная девочка», – голос звучал уже громче, обволакивая разум как дым. В ушах появился лёгкий звон, словно где-то далеко заиграли на гуцине.
Я сжала зубы и дорисовала последний штрих. Печать была готова. Не идеальная, линии дрожали, но она должна сработать. Должна.
Тихий смех в голове доказал обратное.
Но не всё ещё было потеряно!
Оставалось показать печать кому-то. Мастеру Цину. Лекарю Пэю. Тому, у кого хватит сил и знаний наложить её на меня. Кому угодно, кто мог бы помочь изгнать демона, запечатать его, спасти меня от...
От чего? От смерти? Или от чувства вины, если Хэй Фэн сотворит какое-нибудь злодеяние?
Я подняла лист с печатью, держа его за уголки, чтобы не смазать ещё влажные линии. Тушь блестела, кое-где собираясь в капли. Нужно было дать ей высохнуть, но времени не было. Я просто держала лист в руках, боясь выпустить, словно он мог исчезнуть.
За дверью послышались шаги. Шаркающие очень знакомые. Этот неторопливый, размеренный шаг я слышала каждый раз после очередной неудачной попытки развить ци.
Лекарь Пэй.
Сердце ухнуло вниз. Это был шанс. Возможно, единственный.
Глава 4. Подчинение
Годы шли, Кай Синхэ странствовал по Серединным землям, совершенствовался, помогал людям. В провинции Цзинь усмирил ярость речного дракона, чьи наводнения топили села: сыграл мотив покоя, и зверь улёгся на дно, свернувшись кольцом. В горах Тайшань изгнал стаю голодных духов, что пожирали сны крестьян; звуки его флейты стали цепями, и духи рассеялись, как дым от благовоний.
В столице, где императорский двор погибал под гнётом интриг, Кай Синхэ исцелил принцессу, чьё сердце разрывалось от горя по усопшему отцу. Мелодия воспоминаний очистила её разум, вернув свет в глаза. Народ слагал баллады: «Кай Синхэ, чьё имя означает победоносную звёздную реку, соединяет небеса и землю, и каждый его шаг – ступень к добру». Он не брал золота, лишь миску риса и место у очага. Его путь был путём листа, ведомого ветром долга.
Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»
Лекарь Пэй переступил порог, удерживая в руках старый лакированный поднос. В этот раз пиала на нём была крошечной, из тонкого фарфора, накрытая крышкой, из-под которой вырвался завиток пара. Комнату тут же наполнил приторно-сладкий, дурманящий аромат коры альбиции – «счастливого дерева», призванного врачевать разбитые сердца и даровать покой мятущемуся духу.
Для меня, чья душа сейчас балансировала на краю бездны, этот запах «счастья» казался изощрённой, жестокой насмешкой, особенно когда сквозь сладость пробивалась резкая, отрезвляющая горечь полыни.
– Младшая ученица Шуин, – произнёс он, ставя поднос на стол. – Выпей успокоительное. Ты слишком обеспокоена, это вредит восстановлению.
– Господин Пэй! – Я шагнула к нему, протягивая лист. – Я должна вам сказать... Это важно! Я...
Слова застряли в горле.
Буквально.
Я открыла рот, пытаясь продолжить, но звука не вышло. Только хрип, едва слышный, похожий на шелест ткани.
Ужас сдавил грудь. Я попыталась снова:
– Я... при...зва...ла...
Ничего.
Горло будто перехватило невидимой рукой. Воздух проходил, а слова нет.
Лекарь Пэй нахмурился, глядя на меня.
– Шуин? Что ты хочешь сказать?
Я ткнула пальцем в лист, отчаянно мотая головой. Лекарь взял бумагу, посмотрел на печать. На лице его отразилось непонимание.
– Защитная печать от злых духов? – Он поднял на меня непонимающий взгляд. – Тебя беспокоят ночные кошмары?
– Нет! – попыталась выкрикнуть я, но получилось только беззвучное движение губ.
Тело вдруг перестало слушаться.
Руки сами опустились вдоль боков. Ноги подкосились, и я села на край кровати – не потому, что хотела, а потому что так решило моё тело. Или уже не моё?
«Тихо, Светлячок, – прошептал голос Хэй Фэна внутри головы. – Не стоит пугать старика».
Паника захлестнула волной. Я пыталась пошевелить рукой, встать, закричать, сделать что угодно. Но тело сидело неподвижно, словно я была куклой, у которой обрезали нити.
Лекарь Пэй положил лист на стол и взял пиалу.
– Выпей, – сказал он, протягивая отвар. – Это успокоит и поможет уснуть. Тебе прежде всего нужен отдых. Уверен, ты быстро восстановишься после призыва духовного оружия. Но только если будешь меня слушаться.
Рука потянулась к пиале. Сама. Без моего желания. Движение было плавным, лишённым той нервной дрожи, что сотрясала меня всего мгновение назад.
Пальцы обхватили тёплую керамику, поднесли к губам. Я чувствовала запах трав, горечь полыни и приторную сладость альбиции, исходящие от жидкости, но не могла оттолкнуть чашу.
– Не надо... – попыталась прошептать я, но губы даже не дрогнули. Они послушно приоткрылись, пропуская жидкость.
Терпкий отвар потёк в рот. Я пила, потому что тело заставляло пить. Один глоток, второй, третий, пока пиала не опустела и не была аккуратно, без единого звука возвращена на поднос.
– Хорошо, – удовлетворённо кивнул лекарь Пэй, забирая посуду. – Теперь дай я проверю твой пульс.
Он взял мою руку и приложил пальцы к запястью. Молчал долго, хмурился, вслушиваясь в ток крови, потом вдруг удивлённо поднял брови.
– Как странно, – пробормотал он. – Каналы ци... меридианы… они стали лучше. Гораздо лучше, чем утром. Неужели ты практиковалась на своей духовной флейте, младшая ученица?
Моя голова кивнула.
– Вот как. – Лекарь Пэй улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. – Значит, инструмент действительно откликнулся. Это хороший знак. Продолжай в том же духе, и, возможно, ты скоро вернёшь себе прежний уровень силы и цвет волос.
– Благодарю за заботу, господин Пэй, – произнёс мой голос.
Я похолодела. Интонация была чужой.
В ней не было привычной колючей нервозности, когда слова вылетают быстрее, чем успеваешь подумать, а дерзость мешается со страхом получить выговор. Не было той угловатой, рваной манеры речи, из-за которой меня вечно одёргивали наставники.
Вместо моего дребезжащего, срывающегося голоса из горла полился звук глубокий и бархатный. Пугающе ровный. С той ленивой, царственной вежливостью хищника, который точно знает, что ему некого бояться и незачем спешить.
Я попыталась сопротивляться. Воля натянулась внутри, как прижатая пальцем струна – напряжение разрывало, но тело не издавало желаемого звука, подчиняясь руке жестокого мастера.
Лекарь Пэй уже собирался уходить, когда дверь снова скрипнула, и на пороге возникла высокая фигура в строгих одеждах цвета грозового неба.
Мастер Цин.
Сердце подпрыгнуло в надежде. Пожалуйста, пожалуйста! Может, он поймёт, что со мной происходит? Глава Школы Девяти Напевов – могущественный заклинатель. Он должен почувствовать! Он должен увидеть, что внутри меня сидит тьма!
Утром я швырнула в него флейту, тут же получила выговор и побоялась признаться в ещё большем проступке, но сейчас… Сейчас я молила, чтобы он всё понял сам. Пусть отругает, пусть накажет, пусть делает что угодно, только бы спас!
«Мастер! Помогите! Это не я! Изгоните его!» – завопила я внутри собственной головы, собирая всю волю в один отчаянный рывок. Я попыталась броситься ему в ноги, вцепиться в подол его халата, разрыдаться, выплеснуть весь этот ужас.
Но тело предало меня. Снова.
Вместо того чтобы упасть на колени, я выпрямилась. Плечи, привыкшие сутулиться под грузом вечных неудач, расправились. Подбородок взлетел вверх.
– Оставь нас, – коротко бросил наставник Цин лекарю.
Господин Пэй поклонился, забрал поднос и вышел. Мы остались одни.
Я смотрела на учителя, моля Небеса, чтобы мастер заглянул мне в глаза и увидел там панику. «Ну же! Посмотрите! Разве ваша недостойная ученица Шуин когда-нибудь смотрела так прямо? Разве она не постоянно прятала взгляд? Это же не я!»
Но Хэй Фэн, перехвативший управление, не позволил ни единой эмоции отразиться на лице.
– Мастер Цин, – поприветствовал его мой рот.
Голос звучал ровно, с тем достоинством, которого я никогда не имела. Ни дрожи, ни суетливой спешки.
Глава школы замер. Его брови поползли вверх, но во взгляде читалось не подозрение, а удивление.
– Ветер донёс до меня слова лекаря Пэя о том, что буря в твоей душе улеглась, – произнёс он, медленно проходя в центр комнаты, и каждое его слово звучало весомо. – И я вижу... перемены. Ещё час назад твой дух метался, подобно перепуганной пичуге, запутавшейся в силках. Ты оглашала стены криком, и слёзы твои лились дождём, смывающим разумные мысли. А сейчас...
Он замолчал, подбирая слова, разглядывая меня так, словно видел впервые.
«Одержима! Я одержима!» – кричала я беззвучно, царапая изнутри стенки собственного сознания, пытаясь пробиться наружу.
– ...сейчас ты неподвижна и холодна, словно изваяние из тысячелетнего нефрита, – закончил Цин. – Откуда этот внезапный стержень, Шуин? Неужели близость бездны так проясняет взор?
– Страх сгорел в лихорадке, – ответил мой рот. – Осталась лишь цель.
Ложь лилась из моих уст так гладко, словно я всю жизнь только и делала, что чеканила мудрые афоризмы. Хэй Фэн играл мной, как мастер играет на любимом инструменте, извлекая именно те звуки, которые хочет услышать.
Наставник Цин улыбнулся и достал из широкого рукава небольшую табличку из тёмного дерева с вырезанным на ней иероглифом «Участие». Жетон участника Состязания.
– Я принёс это. – Он повертел жетон в пальцах. – Но шёл сюда с намерением отговорить. Ты слаба, Шуин, как молодой побег. Твои волосы побелели – это знак глубокого истощения. Ступив на Путь Испытаний в таком состоянии, ты лишь ускоришь встречу с предками.
«Да! Откажите! Заберите жетон! Заприте меня в зале для медитаций, обклейте стены охранными талисманами! Не пускайте меня туда!»
Рука между тем плавно поднялась. Пальцы раскрылись в приглашающем жесте.
– Внешность обманчива, мастер, – произнёс демон моим голосом, и в интонации проскользнула едва уловимая, опасная насмешка. – Разве не этому учат нас мелодии? Даже тихая нота может обрушить лавину, если прозвучит в нужный момент. Я готова.
Мастер Цин сощурился, сделал шаг ближе, вглядываясь в моё лицо. Он искал признаки безумия. Искал ту истеричную девчонку, которая так часто металась по школе, недовольная то инструментом, то нескладностью мелодий, то неспособностью увеличить духовную силу. Но видел лишь холодную решимость древнего существа.
И самое страшное – ему это нравилось. Я заметила, как разглаживается морщинка у него меж бровей. Наставник Цин принимал демоническое спокойствие за мой духовный рост.
– А флейта? – Мастер кивнул на инструмент, лежащий на одеяле. – Утром ты швыряла её в стены. Что же сейчас?
«Она проклята! Это его флейта! Уничтожьте её! Всё из-за неё!» – Я пыталась заставить руку оттолкнуть проклятую деревяшку, сбросить её на пол.
Вместо этого моя ладонь накрыла флейту. Жест был собственническим. Пальцы ласково погладили полированный бок инструмента.
– Мы... стали едины, – промурлыкал мой голос. – Она больше не отвергает меня, а я её. Мы звучим в унисон.
Мастер Цин вздохнул. И в этом вздохе было облегчение.
– Что ж... Если ты так уверена... – Он положил жетон на столик рядом с листом, на котором я вывела кривой круг, пыталась попросить защиты, но никак не отреагировал на него. Наверное, решил, что это неудачная попытка выполнить задание. Как раз позавчера мне дали задание оттачивать начертание магических символов. Во рту разлилась горечь разочарования. – Школа Девяти Напевов не будет препятствовать тому, кто, наконец, обрёл решимость. Отправляемся на закате второго дня. Собери всё, что нужно.
Наставник развернулся, чтобы уйти.
«Нет! Не уходите! Не оставляйте меня с ним!»
– Мастер! – попыталась я крикнуть ему в спину. И к удивлению, это даже получилось.
– Да, Шуин? – Наставник остановился у порога и обернулся.
Но на этом моя воля снова закончилась. Рот растянулся в лёгкой, вежливой полуулыбке.
– Я не подведу школу. Пятно позора будет смыто.
Мастер Цин впервые за всё время наставничества посмотрел на меня с уважением.
– Я начинаю верить, что небеса ещё могут даровать тебе удачу. Не потеряй этот настрой.
Дверь закрылась. Шаги стихли.
Ловушка захлопнулась.
И тут же маска спала. Моё тело обмякло, словно из него выдернули стержень, а потом поднялось. Руки откинули одеяло, поправили подушку. Затем оно улеглось само и натянуло одеяло. Всё бережно и почти заботливо.
«Ну вот, Светлячок, – прошептал Хэй Фэн внутри, и в голосе его слышалось самодовольство. – А ты боялась. Нам дали благословение. Теперь спи. Вечером у нас много работы».
– Пожалуйста... – Я всё ещё пыталась говорить, хотя губы не двигались. – Не...
Но сознание уже тускнело, как гаснущий фонарь. А последняя мысль, мелькнувшая в голове, была горькой, как полынь. Меня не спасли. Меня даже не попытались спасти, потому что демон оказался лучшей версией меня, чем я сама.
А потом стало ещё страшнее.
Вдруг я проснусь в неизвестном месте. В чужой крови. Убью кого-нибудь… Лишь бы не это… Лишь бы не это… Лишь бы…
Я попыталась мысленно произнести молитву, но слова рассыпались пеплом. Только тьма сомкнулась вокруг.
И тишина.
