Текст книги "Долгое время. Россия в мире. Очерки экономической истории"
Автор книги: Егор Гайдар
Жанр:
Экономика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 40 страниц)
Важнейшие события конца XX в. – социально-экономические процессы, связанные с крахом социалистической системы и восстановлением функционирования рыночных механизмов, широко обсуждаются в экономической литературе[909]909
Общепринятого определения социализма, как известно, не существует. Поэтому автор везде, где употребляется этот термин, имеет в виду общественный строй, существовавший в России в 1917–1991 годах, в Восточной Европе с конца 1940‑х до конца 1980‑х годов, существующий в Китае, КНДР, во Вьетнаме и на Кубе до настоящего времени.
[Закрыть]. Проведенное в июле 2004 года обследование ресурсов Интернета позволило выявить более 50 тыс. публикаций, посвященных этим вопросам, и число их продолжает быстро расти[910]910
Havrylyshyn O. Transformation of Post-Communist Societies: What Happened, Why it Happened and What Next? Данные любезно предоставлены О. Гаврилишиным.
[Закрыть].
Ключевая проблема постсоциалистического перехода – противоречие между взрывным, революционным характером крушения развитого индустриального социализма и необходимостью времени для формирования в постсоциалистическом хозяйстве эффективного рыночного механизма.
Развитый индустриальный социализм – целостная система взаимосвязанных социально-экономических и политических институтов и одновременно крупнейшая аномалия в экономическом развитии XX в. Его стержень – жесткая тоталитарная власть, замещающая рынок в координации хозяйственной деятельности.
Всеобъемлющая бюрократическая система упразднила тонкие механизмы рыночных отношений и гражданского общества, устраняя преграды, препятствующие росту государственной нагрузки на экономику, национальных сбережений и инвестиций, освободила отечественные товары от конкуренции импортных товаров на внутреннем рынке. На ранних этапах индустриализации это дало возможность форсировать темпы промышленного роста за счет жесткой эксплуатации деревни. Но затем в социалистической экономике с неизбежностью накапливаются склеротические элементы, связанные с ее структурной негибкостью, неэффективностью использования ресурсов, низким качеством продукции, неконкурентоспособностью продукции обрабатывающих отраслей на мировом рынке. Нарастает зависимость от импорта продовольствия и техники. Если эти противоречия проявляются сравнительно рано, когда резервы индустриализации еще не исчерпаны и аграрный сектор сохраняет способность дать дополнительные трудовые ресурсы для формирования (наряду со старым, социалистическим) нового, ориентированного на рынок сектора хозяйства, то выход из социализма может оказаться относительно мягким[911]911
О факторах, определяющих радикальное различие в развитии реформ в условиях аграрного общества при сохранении авторитарного режима и в высокоиндустриальных странах, переживающих крушение существовавших ранее политических институтов, см.: Sachs J., Woo W. T. Reform in China and Russia // Economic Policy. April 1994.
[Закрыть].
Но при высоком уровне развития, когда возможности аграрного сектора исчерпаны, а противоречия социалистической индустриализации обозначились в полной мере, легкого выхода уже нет: любые серьезные попытки запустить рыночные механизмы вызывают обвальный кризис сформированных социалистической индустриализацией структур и институтов[912]912
Подробнее см.: Гайдар Е. Т. Аномалии экономического роста. М.: Евразия, 1997.
[Закрыть].
Все элементы социально-экономической и политической системы развитого социализма тесно подогнаны друг к другу. Высокий уровень государственной нагрузки на экономику, гипертрофированное военное производство, масштабный выпуск продукции с отрицательной добавленной стоимостью в мировых ценах, относительно эгалитарное распределение денежных доходов, приличное финансирование образования, дефицит качественных, а порой и любых потребительских товаров, партийный контроль за продвижением кадров, закрытые границы, отсутствие свободы печати – все это не изолированные, независимые друг от друга черты социалистической системы, а целостность. Возможность существования элементов этой системы вне единого целого не гарантирована.
Описанный в предыдущей главе кризис социалистической экономики (утрата ею динамизма, поражение в экономическом соревновании с Западом, растущая зависимость от экспорта энергоресурсов и конъюнктуры мирового рынка, от потока западных кредитов) сыграл серьезную роль в дестабилизации коммунистических режимов[913]913
Бывший помощник М. Горбачева А. Черняев так пересказывает рассказ Г. Явлинского об итогах переговоров с главой английского правительства, относящихся к периоду краха коммунистического режима в СССР: “У нас пусты все активы – это действительно катастрофа, т. е. Внешэкономбанк на счетах не имеет ни сантима, ни цента. Рыжков и Павлов все растратили. Мы совершенные банкроты. И я сказал об этом Мэйджору. Мэйджор реагировал: если бы Англия узнала про себя такое, на другой день произошла бы революция!” У него же: “Явлинский сообщает, что с 4 ноября Внешэкономбанк объявит себя банкротом: ему нечем оплачивать пребывание за границей наших посольств, торгпредств и прочих представителей – домой не на что будет вернуться…” (см.: Черняев А. С. 1991 год: Дневник помощника Президента СССР. М.: ТЕРРА; Республика, 1997. С. 221, 260). Из мемуаров посла Великобритании в СССР Р. Брейтвейта: “Долговые обязательства Советского Союза в оставшиеся месяцы 1991 года составляли 17 млрд долларов. Экспорт за это время должен был принести 7,5 млрд. Еще 2 млрд можно было мобилизовать за счет существующих кредитных линий. Разрыв составлял 7,5 млрд. Горбачев сказал: «Запад заплатил 100 млрд долларов, чтобы профинансировать войну в заливе. Разумеется, он может помочь с финансированием стабилизации демократии в России?» Я обещал доложить, без большой надежды, что запрос будет удовлетворен” (см.: Braithwaite R. Across the Moscow River. The World Turned Upside Down. New Haven; London: Yale University Press, 2002. Р. 248).
[Закрыть]. Однако крах социализма был результатом не только нарастающих экономических проблем, но и долгосрочных тенденций динамики социально-политического развития. Возрастающая доля образованного городского населения, неизбежная поколенческая либерализация властных элит (“размягчение режима”), усиливающаяся эрозия идеологического монолита, экспансия в восточноевропейские страны, население которых находилось под сильным влиянием западной культуры и установлений, – все это подвело к крушению режима.
М. Горбачев со своими гласностью и перестройкой лишь поднес спичку к готовому вспыхнуть сеновалу.
Проголосовавшие за “Солидарность” поляки, восточные немцы, которые снесли Берлинскую стену, литовцы, пришедшие на защиту своего парламента, москвичи и петербуржцы, поддержавшие Б. Ельцина, – все они пошли наперекор режиму не потому, что верили в четко очерченную экономическую программу построения рыночной экономики. Они не хотели больше позволять не ими избранным, не авторитетным для них лидерам и организациям решать за них их судьбу.
Наивно полагать, что коммунистические режимы просто потеряли контроль за ситуацией – не убедили граждан повременить, перетерпеть, подумать о том, что крах партии и госбезопасности автоматически влечет за собой кризис всех основанных на жесткой и эффективной власти общественных и экономических структур[914]914
Дж. Мэтлок, посол США в СССР, пишет в своих мемуарах, что во время встречи с главой Кабинета министров СССР В. Павловым накануне попытки переворота 19 августа 1991 года последний говорил ему о том, что страна близка к катастрофе, приближается голод, нет никакой дисциплины и никакого желания выполнять поступающие сверху указания (см.: Matlock J. F. Autopsy on an Empire. New York: Random House, 1995. Р. 580).
[Закрыть]. Трагедия революции – это всегда и приговор элитам старого режима, которые оказались неспособными направить бурно развивающиеся события в русло мирных реформ.
Революция – это радикальные изменения сложившихся установлений, социально-экономических и политических институтов, элит и их идеологии, которые происходят при слабой, нестабильной власти[915]915
См.: Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001. Как справедливо пишут М. Домбровски, С. Гомулка и Я. Ростовски, “правительства столкнулись не столько с проблемой трансформации существующих норм социалистической экономики, сколько с анемией государства, отсутствием каких бы то ни было норм, регулирующих экономическую деятельность” (см.: Dabrowski M., Gomulka S., Rostowski J. Whence Reform? A Critique of the Stiglitz Perspective. http://cep.lse.ac.uk/pubs/download/dp 0471. pdf. 2000. P. 13).
[Закрыть]. Теперь, по прошествии времени, видно, что экономико-политические преобразования, которые произошли на рубеже 1980‑1990‑х годов, по существу представляли собой полномасштабную социальную революцию[916]916
О революционном характере процессов, протекавших в России в начале 1990‑х годов, см. также: McFaul M. Evaluating Yeltsin and His Revolution / Kuchins A. C. (ed.). Russia After the Fall. Washington, D. C.: Carnegie Endowment for International Peace; [distributor] Brookings Institution Press, 2002. P. 21–38.
[Закрыть]. Именно это характерное для революционной эпохи отсутствие собственно государства (политических институтов, включая систему правопорядка, обеспечение выполнения законов и т. п.) не позволяло “подождать” с осуществлением либерализационных мероприятий.
Системные преобразования, радикально изменявшие общественное устройство СССР и России, действительно протекали в условиях слабого государства. К началу реформ оказались практически разрушенными все институты государственной власти. Их восстановление на новой основе было по сути центральной политической задачей первого посткоммунистического десятилетия. Экономические реформы могли продвигаться вперед лишь по мере решения этой задачи.
В России по ряду причин (особенно в период так называемого двоевластия) этот процесс шел медленно. Это привело к более низким темпам преобразований, чем в посткоммунистических странах Восточной Европы.
Когда в некоторых странах рыночной экономики проводилась политика финансовой стабилизации, она могла опираться на пусть даже слабые, не всегда эффективные, но существующие институты. В России стабилизация и формирование институтов шли практически параллельно. Это тоже значительно осложняло реформы, затягивало их во времени.
Один из выдающихся экономистов конца XX в., лидер неоинституционального направления в экономике, Д. Норт, писал: “Хотя правила можно изменить за один день, неформальные нормы поведения изменяются постепенно… Следовательно, простой перенос формальных политических и экономических правил из благополучных западных стран с рыночной экономикой не является достаточным условием для достижения хороших экономических показателей”[917]917
North D. C. Economic Performance Through Time // The American Economic Review. 1994. Vol. 84 (3). P. 359–368.
[Закрыть]. Сказанное верно. Но вот проблема, с которой автор процитированных строк, человек, всю жизнь проживший в условиях стабильной рыночной экономики, гарантированных прав собственности, удовлетворительно функционирующей демократии, никогда не сталкивался: что делать, когда старые правила организации общественной жизни перестают функционировать?
Г. O’Доннелл и Ф. Шмиттер на основе опыта перехода к демократии в некоторых государствах Южной Европы и Латинской Америки доказывали, что он возможен лишь в случае, если не сочетается с радикальными изменениями в отношениях собственности. А. Пржеворски также отмечал, что переход к демократии возможен, если экономические отношения не изменяются[918]918
O’Donnell G., Schmitter Ph. C. Tentative Conclusions about Uncertain Democracies // O’Donnell G., Schmitter Ph. C., Whitehead L. (eds.). Transitions from Authoritarian Rule. Vol. 4. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1986. P. 69; Prozeworski A. Some Problems in the study of Transition to Democracy // Transitions from Authoritarian Rule. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1986. P. 63.
[Закрыть]. В Восточной Европе и на постсоветском пространстве две задачи – демократизация и радикальная перестройка экономической системы – были неразрывно связаны. Сохранить старую систему экономических институтов в условиях краха коммунистических тоталитарных режимов, демократизации было невозможно[919]919
О проблемах, порождаемых сочетанием этих задач, об их влиянии на трансформационные процессы см.: McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca London: Cornell University Press, 2001; McFaul M. Evaluating Yeltsin and His Revolution / Kuchins A. C. (ed.). Russia After the Fall. Washington, D. C.: Carnegie Endowment for International Peace; [distributor] Brookings Institution Press, 2002. P. 36.
[Закрыть]. На постсоветском пространстве проблема осложнялась крахом многонационального государства – СССР, необходимостью параллельно с решением двух и без того масштабных и сложных задач формировать новое национально‑государственное устройство[920]920
Александр II, самый либеральный царь в русской истории, в 1865 году писал сыну, что следствием демократизации России будет развал империи на куски (см.: Государственный архив Российской Федерации. Запись 665-1-13. 30 января 1865 года). После провала попытки переворота 19–21 августа 1991 года череда провозглашений независимости бывшими союзными республиками стала непрерывной. Украина провозгласила независимость 24 августа, Белоруссия – 25 августа, Молдавия – 27 августа, Азербайджан – 30 августа, Узбекистан и Киргизия – 31 августа. Грузия провозгласила независимость еще в апреле 1991 года. 6 сентября грузинские власти заявили о том, что они прерывают все связи с СССР. Созданный по решению Съезда народных депутатов СССР после августовских событий 1991 года Государственный совет СССР 6 сентября единогласно проголосовал за предоставление независимости Эстонии, Латвии и Литве. Таджикистан провозгласил независимость 9 сентября. Армения отсрочила эту декларацию о независимости до референдума, проведенного 21 сентября, на котором подавляющее большинство населения высказалось за независимость. Туркменистан провозгласил независимость в октябре.
[Закрыть], определять границы, делить оставшиеся от СССР колоссальные арсеналы и иное наследство[921]921
На проведенном 1 декабря 1991 года на Украине референдуме 90 % принявших участие в голосовании отдали голоса за независимость. При этом по состоянию на 1991 год количество ядерных боезарядов, размещенных на территории Российской Федерации, составляло примерно 7,5 тыс., на территории Украины – 1400, в Казахстане – примерно 1400, в Белоруссии – менее 100. Только размещенное на Украине ядерное оружие по численности боезарядов намного превышало совместный ядерный потенциал Англии и Франции. Эвакуация ядерного оружия из постсоветских государств в Россию была завершена лишь в 1995–1996 годах (см.: Апикаев А., Савельев А. Ядерная мощь СССР: на земле, на море и в воздухе // Независимая газета. 1991. 2 нояб. С. 1, 4). О составе и размещении ядерных сил на территории республик бывшего СССР см.: Локвуд Д. Ядерное вооружение // Мировая экономика и международные отношения. Приложение к журналу. Ежегодник СИПРИ, 1994. Международная безопасность и разоружение. С. 146–171; The Military Balance 1995–1996. L.: International Institute for Strategic Studies, 1995. P. 107, 108.
[Закрыть].
Когда в постсоциалистических странах обозначились вызванные падением производства проблемы, внимание исследователей привлекли факт дезорганизации хозяйственных связей, информационные трудности, порождаемые перестройкой применительно к рыночным условиям[922]922
О влиянии дезорганизации хозяйственных связей, связанной с крахом предшествующей экономической системы, и о необходимости времени для создания новых механизмов экономической координации см.: Blanshard O. Assessment of the Economic Transition in Central and Eastern Europe // AEA Papers and Proceedings. May 1996; Blanchard O., Kremer M. Disorganization // Quarterly Journal of Economics. 1997. Vol. 112 (4). P. 1091–1126; Roland G., Verdier T. Transition and Output Fall // Economics of Transition. 1999. Vol. 7 (1). P. 1–28.
[Закрыть]. Но проблемы оказались серьезнее и глубже. Эффективно функционирующая рыночная экономика – это не только рыночные цены, частная собственность и формально созданные институты. Нужны сложившиеся на протяжении поколений традиции делового оборота, гражданского общества, выработанные в соответствии с ними умения и навыки.
Российских реформаторов нередко упрекали в увлечении финансовой (или стабилизационной) политикой в ущерб институциональным реформам[923]923
См.: Stiglitz J. E. Globalization and Its Discontents. New York; London: W. W. Norton & Company, 2002. Ch. 5. Один из известнейших экономистов, бывший главный экономист Мирового банка Дж. Стиглиц пишет: “Провал реформ в России отражает непонимание основ рыночной экономики, как и непонимание фундаментальных проблем процесса реформ. По крайней мере, частично проблема была связана с избыточной опорой на экономические модели, представленные в учебниках. Такие модели хороши для того, чтобы учить студентов, но не для того, чтобы советовать правительствам, как вновь создать рыночную экономику, – особенно потому, что типичные, выполненные в американском стиле учебники в столь большой степени опираются на интеллектуальную традицию, восходящую к неоклассической модели, оставляя другие традиции (такие, как те, которые развивали Шумпетер и Хайек), которые могли в большей степени быть адекватны проблемам экономики переходного периода” (см.: The New Russia: Transition Gone Awry / Klein L. R., Pomer M. (eds.). Stanford: Stanford University Press, 2001. P. XX). В данном случае вынужден еще раз сделать исключение из правила не ссылаться в этой работе на личный опыт. Могу засвидетельствовать, что в сложившемся в начале 1980‑х годов кругу экономистов, впоследствии на практике разрабатывавших и реализовывавших реформу в России, Л. Хайек и Й. Шумпетер наряду с Я. Корнаи были, пожалуй, самыми авторитетными авторами, к работам которых обращались при обсуждении проблем реформирования советской экономики.
[Закрыть]. Дело в том, что институты, которые необходимо было создать, воспринимались западными аналитиками как нечто данное, вечно существующее. Между тем лишь за 1990‑е годы в постсоциалистических странах были созданы фундаментальные институты, без которых не может существовать рыночная экономика: институт частной собственности[924]924
Сегодня и те, кто критиковал польскую политику “шоковой терапии”, согласны в том, что радикальный подход к решению проблем либерализации экономики, макроэкономической стабилизации имеет основание. О том же, что институциональные преобразования требуют времени, вряд ли стоит спорить (см.: Колодко Г. В. От шока к терапии: Политическая экономия постсоциалистических преобразований. М.: ЗАО “Журнал Эксперт”, 2000. С. 45, 89). За десятилетие постсоциалистической трансформации в проходящих ее странах было приватизировано примерно в 10 раз больше предприятий, чем за всю предшествующую историю мира (см.: Ослунд А. Строительство капитализма: Рыночная трансформация стран бывшего советского блока / Под ред. И. М. Осадчей. М.: Логос, 2003. С. 436, 437; Nellis J. Privatization in Transition Economies: An Update / Broadman H. G. (ed.). Case-by-Case Privatization in the Russian Federation. World Bank Discussion Paper. 1998. No. 385. P. 13–22).
[Закрыть], свободное ценообразование, конкурентная среда, финансовые рынки, банковский сектор, рынок труда и многое другое. Функционирование этих институтов, их эффективность и надежность могут вызывать и вызывают критику. Однако всех этих институтов ранее не было. Причем в ряде случаев их не было не только на практике, но и в исторической памяти народа. Последнее – характерная черта большей части постсоветского пространства (к этому мы еще вернемся).
Например, одна из предпосылок нормального функционирования рыночной экономики – эффективная система судопроизводства, четкая реализация судебных решений. Независимый, руководствующийся исключительно правовыми нормами суд при тоталитарном режиме невозможен, он противоречит его базовым установкам. Унаследованное от социализма судопроизводство – элемент репрессивной системы, выполнявшей указания партийных органов.
Принять правовые акты о судебной реформе и гарантиях независимости судов несложно. Это было сделано в подавляющем большинстве постсоциалистических стран. Но справедливый, руководствующийся правом суд – это не только формальное следование законам и отключенный телефон прямой связи с парткомом, но и сложившаяся профессиональная этика, принятые в судебном сообществе нормы поведения, гражданское общество, готовое подвергнуть судью, нарушившего принятые нормы, социальным санкциям. Такой суд нельзя импортировать, скопировать по чужим образцам. Приговоры под диктовку партийных органов можно заменить судебными решениями по звонку главы администрации или за взятку. Сделать суд подлинным инструментом права труднее. Необходимы время, постоянные усилия, адекватное финансирование судебной системы. При этом никто не может гарантировать, в какие сроки поставленную задачу удастся решить.
Функционирующая система права и судопроизводства – каркас рыночной экономики. Но последняя шире писаного права. Определяющую роль в ее повседневной работе играют традиции хозяйственного оборота, принятые нормы делового поведения. Лишь изредка возникающие в бизнес-сообществе разногласия доходят до суда. Как правило, они регулируются на основе устоявшихся правил и обычаев; деловые люди не хотят рисковать своей репутацией. Если любую из развитых рыночных экономик, со всеми ее правовой системой и правоохранительными институтами, лишить традиций экономического оборота, отделить от стоящего на их страже гражданского общества, то на следующий день можно будет увидеть экономические джунгли, войну всех против всех.
В социалистическом обществе тоже существовали свои нормы поведения: верховенство отчетности над результатом и связанные с этим приписки; обращение к личным связям, дающим доступ к дефицитным материальным и административным ресурсам; мелкое воровство на собственном предприятии и т. д. Увы, эти традиции бесполезны или вредны в эффективной рыночной экономике.
При развитых рыночных отношениях неисполнение или ненадлежащее исполнение контракта чревато потерей не только репутации, но и доли рынка и порой приводит к жестким правовым санкциям. После краха коммунистического режима ни рыночные деловые репутации, ни общественные связи, их формирующие, ни эффективная правовая система не могли сложиться в одночасье даже при самом горячем желании новых властей. Отсюда низкий уровень выполнения принятых обязательств, так называемые неплатежи, на годы ставшие привычной нормой поведения; отсюда же появление неправовых, в том числе криминальных, методов, используемых для разрешения хозяйственных споров и конфликтов.
Проблемы формирующейся после социализма банковской системы лишь частное проявление дефицита рыночных традиций и норм поведения. Задача выстроить действенную систему банковского надзора по своей природе относится к числу наиболее сложных в постсоциалистическом институциональном строительстве. Здесь требуются подготовленные, понимающие, как функционирует банковская система, некоррумпированные кадры. Такой человеческий ресурс в достаточных количествах импортировать невозможно. Но это не все. В рыночной экономике надзор над банковской системой – лишь последний предохранитель. Ее устойчивость зависит от стандартов профессиональной этики, принятых в банковском сообществе, которые не возникают по мановению волшебной палочки на следующий день после сноса памятника коммунистическому диктатору и возврата старой национальной символики. В отсутствие необходимых кадров, без укоренившихся этических норм неудивительна широкая практика перекачки активов и кредитования аффилированных организаций и граждан, ненадежность банковской системы, не позволяющая банкам стать действенным инструментом перераспределения кредитных ресурсов.
Для развития в рыночных условиях предприятиям недостаточно адекватных производственных мощностей. Необходимы эффективный менеджмент, разбирающиеся в тонкостях маркетинга и управлении финансами специалисты, способные гибко адаптироваться к условиям рыночной конкуренции. И такие предпринимательские навыки нужны не на нескольких показательных предприятиях – маяках постсоциалистической рыночной экономики, а на десятках и сотнях тысяч предприятий. Сложившиеся за десятилетия социализма традиции и навыки управленческого персонала – концентрация внимания на производстве и снабжении, а не на реализации и финансах, поведенческие стереотипы “экономики дефицита”, неумение анализировать рынки и рыночные возможности, незаинтересованность в качестве продукции и т. д. – в изменившихся условиях оказываются непродуктивными, а порой и вредными. А идея заполучить откуда-то по заказу новую управленческую элиту явно утопична[925]925
ГДР, получившая значительную часть управленческой элиты из Западной Германии, – очевидное исключение, лишь подтверждающее правило.
[Закрыть]. Когда же рыночная экономика начинает формировать новые руководящие кадры, то старые управленцы, не умеющие наладить результативный производственный процесс, но научившиеся выжимать последние соки из умирающих социалистических предприятий, не спешат подвинуться и уступить насиженное место новым людям.
Формирование в постсоциалистических условиях эффективного, динамичного, ориентированного на рынок сектора экономики требует времени и протекает в ожесточенной борьбе со старой хозяйственной номенклатурой. Не стоит переоценивать возможности постсоциалистического государства управлять этим процессом. Программы подготовки новых кадров полезны, но они, как правило, имеют долгосрочный характер. В первые годы после краха социализма старая управленческая элита, независимо от ориентации правительства, сохраняет прочные позиции в государственном аппарате. Надеяться на активную роль государства в масштабной смене управленческой элиты, как показал практический опыт, не приходится.
Сложность комплекса задач постсоциалистического перехода беспрецедентна, на первом этапе никто не был в состоянии точно прогнозировать, в какие сроки и в каком объеме они будут выполнены, предвидеть всевозможные преграды и подводные рифы на этом пути.
Например, к тому моменту, когда победа “Солидарности” на выборах открыла для польских реформаторов “окно возможностей”, невозможно было оценить масштабы проблем, которые предстояло решать, предвидеть трудности, с которыми придется столкнуться при адаптации общества и экономики к условиям рынка. Важнейшим фактором, повлиявшим на вырабатывавшиеся тогда решения, была сама обстановка “чрезвычайной политики”[926]926
Balcerowicz L. Socialism, Capitalism, Transformation. Budapest, 1995.
[Закрыть], уникальность момента, опасение упустить открывающиеся возможности. В начале польских реформ еще существовал Советский Союз, и никто не мог предсказать, как повернется в нем внутриполитическая борьба, как она отразится на польской демократии. Это породило стремление использовать все возможности для быстрого формирования полноценной рыночной экономики. А обстановка “чрезвычайной политики” давала свободу маневра, позволяла сконцентрировать силы на необходимых преобразованиях. И на первом же этапе страна столкнулась с крутым спадом производства. Дальнейшие события показали, что Польша в этом не одинока. В 1989–1992 гг. падение производства в Польше составило 16 %, в Венгрии – 18, в Чехословакии – 22, в Румынии – 25 %[927]927
Данные по Польше, Венгрии и Румынии см.: IMF International Financial Statistics. 2004; по Чехословакии: World Development Indicators. 2003.
[Закрыть].
При обсуждении вопроса о постсоциалистическом падении производства и последующем экономическом росте важно сначала разобраться с самими показателями, с помощью которых эти процессы анализируют. Крупнейшие экономисты XX в., создававшие концепцию национальных счетов, к понятию валового внутреннего продукта относились осторожно[928]928
“…Женский труд, применяемый на фабрике или дома, учитывается в дивиденде, когда за него платят, но не учитывается, когда жены и матери трудятся бескорыстно в своих собственных семьях. Например, если мужчина женится на своей экономке или поварихе, то национальный дивиденд уменьшается” (см.: Пигу А. Экономическая теория благосостояния. Т. 1. М.: Прогресс, 1985. С. 100).
[Закрыть]. Они понимали социальную обусловленность гипотез, которые приходится использовать для его расчета. С. Кузнец, например, не без иронии отмечал: при своеобразных погребальных обрядах Древнего Египта, когда умершим оставляли съестные припасы, затруднительно оценивать душевой ВВП в египетской экономике того времени – надо решить, делить произведенный продукт на численность только живых или на численность живых и недавно умерших? Он же отказывался включать социалистические страны в сферу исследований современного экономического роста, поскольку не был уверен, в какой степени сама концепция ВВП применима для социалистических экономик[929]929
Kuznets S. Modern Economic Growth. Rate, Structure and Spread. New Haven; London: Yale University Press, 1966. P. 23, 24.
[Закрыть]. Сегодня многие экономисты оперируют понятием ВВП, забывая о лежавших в его основе фундаментальных допущениях.
Между тем это понятие формировалось для функционирующих в условиях демократии рыночных экономик с относительно небольшим государственным сектором. Отсюда вытекает основополагающая для концепции ВВП гипотеза: если за товар или услугу платит либо потребитель, либо налогоплательщик, такая экономическая деятельность обеспечивает рост благосостояния. Понятно, что такая логика применима только к рыночным экономикам, существующим в условиях демократии[930]930
Малопонятная тем, кто занимался экономикой авторитарных режимов и знаком с характерными для них искажениями экономической статистики, уверенность в том, что на нее можно полагаться, отражается в публикациях, описывающих успехи экономической политики, проводимой в Белоруссии и Узбекистане (см., например: Yudaeva K., Gorban M., Popov V., Volchkova N. Down and Up the Stairs: Paradoxes of Russian Economic Growth // Gur O., Pomfred R. (eds.). The Economic Prospects of the CIS: Sources of Long Term Growth. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 45, 52). От высококвалифицированных экономистов, хорошо знающих, что такое статистика авторитарных режимов, ждать рассуждений об успехах экономической политики в Белоруссии и Узбекистане труднее. Впрочем, и это случается (см.: Полтерович В. М. Трансплантация экономических институтов // Экономическая наука современной России. 2001. № 3).
[Закрыть].
В реалиях социалистической экономики гипотеза об осмысленности, ценности формально оплаченной экономической деятельности более чем спорна. В условиях социализма ничто реально не продается и не покупается, господствует рынок продавца, значительную часть экономической деятельности составляет создание товаров и услуг, за которые в условиях рынка и демократии не станет платить ни потребитель, ни налогоплательщик[931]931
Р. Маккиннон обратил внимание на то, что значительная часть хозяйственной деятельности в СССР была направлена на разрушение стоимости (см.: McKinnon R. I. Liberalizing Foreign Trade in a Socialist Economy / Williamson J. (ed.). Currency Convertibility in Eastern Europe. Washington, D. C.: Institute for International Economic, 1991. P. 96–115).
[Закрыть]. Объемы производства, его структура, способ распределения произведенного – все определяет авторитарная власть. Можно ли считать любую деятельность в рамках такого режима осмысленной, имеющей ценность?
Приведем несколько примеров.
Одной из навязчивых идей советского руководства на протяжении десятилетий было “освоение Севера”. Огромные средства были затрачены на массовое переселение миллионов людей на постоянное место жительства в районы с крайне неблагоприятными условиями жизни (низкая среднегодовая температура, полярная ночь и т. д.). В 1926 году средняя температура зимних месяцев, пересчитанная на распределение населения по территории в России, была близка к показателям Канады – также северной и малонаселенной страны (соответственно –11,6 градуса Цельсия в России в 1926 г. и – 9,9 градуса в Канаде в 1931 году). За годы социалистического эксперимента траектории этих показателей в России и Канаде радикально разошлись (см. рис. 9.1 и 9.2)[932]932
Hill F., Gaddy C. G. The Siberian Curse: How Communist Planners Left Russia
Out in the Cold. Washington: Brookings Institution Press, 2003. P. 38.
[Закрыть].
После краха Советского Союза начался процесс массового переселения людей из регионов с неблагоприятными условиями проживания[933]933
За последние 10 лет из территорий, находящихся за Уралом, приехало около полутора миллионов человек // Московские новости. 2002. № 16. О тенденции переселения с Севера после краха СССР см.: Heleniak T. Migration from the Russian North During the Transition Period // Social Protection Discussion Paper. № 9925. The World Bank. September 1999.
[Закрыть]. Формально и в советские, и в постсоветские времена эти процессы приводили к созданию ВВП.
Уровень воды в Каспии изменяется под влиянием слабоизученных и труднопрогнозируемых факторов. В 70‑е годы прошлого века в СССР, чтобы остановить обмеление моря, стали осушать залив Кара-Богаз-Гол. Затем, когда уровень воды в Каспии стал быстро повышаться, было начато строительство канала Волга – Чограй, которое обосновывали необходимостью отвести воду из Волги, чтобы этот процесс приостановить. И в первом, и во втором случае формально создавался ВВП.
Еще один пример: были потрачены значительные средства, чтобы осушить торфяники под Москвой. В 2002 году они горели. Началось обсуждение вопроса о необходимости их затопить. Вред, нанесенный предшествующей мелиоративной деятельностью, очевиден. Однако все эти работы – и осушение торфяников, и их затопление – увеличивают валовой внутренний продукт.
Наконец, главное. Советский Союз производил массу вооружений, некоторые из них – в беспрецедентных количествах: тысячи танков, миллионы бомб и снарядов, десятки тысяч тонн отравляющих веществ[934]934
“В пересчете на цены мирового рынка продукция нашего машиностроения (по данным за 1988 год) распределяется так: 32 % – инвестиционное оборудование (т. е. станки, оборудование и т. п. – Е. Г.), 62–63 % – вооружение и военная техника, 5–6 % – потребительские товары” (см.: Лацис О. Что с нами было, что с нами будет. М., 1995. С. 70).
[Закрыть]. Многое из этого сейчас приходится уничтожать, пускать в переплавку, утилизировать. А ведь в свое время военную продукцию, как и продукцию десятков смежных отраслей, обслуживавших военно-промышленный комплекс, включали (как и включают сегодня) в расчет валового национального продукта. Придется учитывать в ВВП, к примеру, строительство в Саратовской области завода по уничтожению доставшегося в наследство от СССР иприта.
Рисунок 9.1. Изменение средней температуры проживания человека в XX в.: Россия
Рисунок 9.2. Изменение средней температуры проживания человека в XX в.: Канада
Источник: Hill F., Gaddy C. The Siberian Curse. How Communist Planners Left Russia out in Cold. Washington, D. C.: Brookings Institution Press, 2003.
Нередко утверждают, что падение производства в России в 90‑х годах XX в. было беспрецедентным. Это не так. После революции 1917 года выпуск продукции снизился больше. К 1920 году продукция цензовой промышленности[935]935
Цензовая промышленность – предприятия, которые насчитывали не менее 16 рабочих при наличии механического двигателя и более 30 рабочих при отсутствии двигателя.
[Закрыть] составляла лишь 1/7 довоенного производства[936]936
О масштабах падения производства в России в период 1913–1920 годов см.: Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России и СССР. М.: Наука, 1966. С. 490. Его оценки масштабов падения производства выше, чем у Громана. Он считает, что промышленное производство между 1913 и 1920 годами сократилось до 1/7 довоенного уровня.
[Закрыть] (табл. 9.1).
Таблица 9.1. Показатели падения выпуска в ходе революции и Гражданской войны в России
Источник: Громан В. Г. О некоторых закономерностях, эмпирически обнаруживаемых в нашем народном хозяйстве // Плановое хозяйство. 1925. № 1.
Общеизвестно, что в ходе Великой французской и мексиканской революций объемы производства тоже уменьшались, при чем достаточно резко[937]937
L. Bethell (ed.). The Cambridge History of Latin America. Vol. V. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 86–88; Далин С. А. Инфляция в эпохи социальных революций. М.: Наука, 1983; Добролюбский К. П. Экономическая политика термидорианской реакции. М.; Л.: Госиздат, 1930; Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: От Кромвеля до Путина. М.: Вагриус, 2001. С. 216–238.
[Закрыть]. Но это происходило в условиях аграрной экономики, где действие базовых структур не сильно зависит от эффективности власти и финансовой системы. В индустриальных социалистических странах падение тоталитарного режима автоматически приводит к кризису всей сложившейся структуры хозяйства[938]938
Из мемуаров помощника М. Горбачева А. Черняева: “Вчера был Совет безопасности. Проблема продовольствия… Но теперь уже конкретнее – хлеб. Не хватает 6 млн тонн до средней нормы. В Москве, по городам уже очереди такие, как года два назад за колбасой. Если не добыть где-то, то к июню может наступить голод. Из республик только Казахстан и Украина (едва-едва) сами себя кормят. Что в стране есть хлеб, оказалось мифом. Скребли по сусекам, чтоб достать валюту и кредиты и закупить за границей. Но мы уже неплатежеспособны… Поехал к Н. Н. Она еще болеет. Просила купить хлеба. Объехал с Михаилом Михайловичем всю Москву, начиная с Марьиной Рощи: на булочных либо замки, либо ужасающая абсолютная пустота. Такого Москва не видела, наверное, за всю свою историю – даже в самые голодные годы” (см.: Черняев А. С. 1991 год: Дневник помощника Президента СССР. М.: ТЕРРА; Республика, 1997. С. 126).
[Закрыть].
Наглядный пример того, как это происходит, – крах торговли в рамках бывшего Совета Экономической Взаимопомощи. Экспорт сырья из СССР в обмен на продукцию обрабатывающей промышленности из Восточной Европы по бартерным соглашениям носил нерыночный характер и мог осуществляться лишь в рамках единой военно-политической империи. Освобождение Восточной Европы из социалистического лагеря привело к радикальному пересмотру сложившихся форм торговли, а следовательно, и к кризису, затем и к ликвидации зависящих от нее экономических структур[939]939
Даже квалифицированные экономисты, изучающие постсоциалистическую трансформацию, но слабо представляющие себе, в какой степени политика и экономика были переплетены в рамках социалистической системы, иногда позволяют себе поразительные по наивности суждения. Например, о возможности и целесообразности сохранения торговли в рамках СЭВа на принципах, близких к тем, на которых она была организована в рамках советской империи при роспуске самой империи (см.: Roland G. Transition and Economics: Politics, Markets and Firms. Cambridge, Massachusetts: MIT Press, 2000. P. 240, 241).
[Закрыть].
