Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

13

Несколько дней она не выходила.

Сидела, запершись, у себя на Эртелевом, не поднимая головы от стола. Дуняша приносила наверх черепаховый суп, белого мяса, сладких рачьих клешней, способствующих, по мнению физиологов, активной умственной деятельности. Еще был неизменно свежий кофий от Дементьева и тонкие папиросы из крепкого греческого табаку.

Муза появлялась рано утром и диктовала до позднего вечера. Любовь Яковлевна все глубже уходила в работу, описывая мысли и поступки дамы, странной прихотью Музы именовавшейся Любовью Яковлевной Стечкиной. Увлеченная непредсказуемо развернувшимся действием, молодая писательница полностью погрузилась в содержание и абсолютно отождествляла себя со своей необыкновенной героиней.

Письмо становилось тонким, ухищренным, затейливым.

Начали удаваться детали. Отдельные эпизоды выходили смешными и трагичными одновременно: перенося их на бумагу, писательница слышала за спиною сразу два голоса – легковесной Талии помогала мрачноватая обстоятельная Мельпомена.

«Кривые деревья» определенно продвигались. Действие разворачивалось, приобретало глубину, становилось объемным. Героиня все более оживала и претендовала на читательские симпатии.

Другие персонажи с удовольствием группировались вокруг нее. Очевидней всего это проявлялось на даче в Отрадном, куда романная Любовь Яковлевна периодически выезжала. Она сделалась душою отдыхающего сообщества, ей была отдана главная роль в подготавливаемом любительском спектакле. Мужчины были от Любови Яковлевны поголовно без ума, и даже живой классик Иван Тургенев (безбородый) неоднократно предлагал ей разделить с ним его знаменитое ложе. Все складывалось в жизни героини, и лишь одно обстоятельство тревожило ее… опрометчивая запись в дневнике и последовавшая пропажа оного. Кто и зачем лишил ее душевного покоя и как намерен был распорядиться украденными строками?.. Измучившись думать и строить предположения, литературная Стечкина решала поберечь нервы. Чему должно случиться, то и произойдет…

Прикинув габарит романа, Любовь Яковлевна отметила, что ею создана четверть общего объема. Самое время было сделать перерыв, набраться свежих впечатлений. Просила отдыха и порядком выдохнувшаяся Муза… Лето стремительно уходило, жаль было упускать последние погожие денечки.

В пятнадцатых числах августа Любовь Яковлевна вновь появилась в Отрадном. В благословенном уголке природы наметились очевидные сезонные перемены. Отяжелевшие от избыточной пищи стрекозы более не могли стоять в воздухе и, едва зависнув, тут же падали, распространяя грохот и звон. Фруктовые деревца, некогда услаждавшие слух зеленым клейким бормотаньем, ныне радовали глаз налившейся прелестью плодов. Мясистые мужеподобные рододендроны так и норовили обдать Любовь Яковлевну семенем из разбухших и утративших лепестки головок. По-женски уворачиваясь, молодая дама грозила пальчиком бесстыдникам от флоры и тут же замирала перед исполненными собственной значимости георгинами, холодными и царственными детьми осени. С залива шел густой дух корюшки – начиналась путина, в воздухе летала рыбья чешуя, под ногами лопались занесенные ветром икринки.

Маленький Яша изрядно подрос. Разведя в стороны удлинившиеся за лето руки, он встретил мать салютом из двух больших пистолетов, ничем с виду не отличавшихся от настоящих. Затормошив и приласкав ребенка, Любовь Яковлевна вынуждена была отвлечься на возникший за спиною шум. Перепрыгивая через ограду, продавливаясь по нескольку человек в калитку, выбираясь чуть ли не из почвы палисадника, к ней бежали мужчины в чесучовых пиджаках и дамы в белых платьях – они падали, смеялись, перекрикивали друг друга. Не в силах остановить волеизъявление общества, Любовь Яковлевна покорилась. Ноги ее оказались оторванными от земли, голова и спина отброшенными назад, десятком рук Любовь Яковлевна была поднята и пружинисто подкинута к солнцу. Взмывшая в голубые выси, она мягко коснулась прохладного кучевого облачка. Далеко внизу были разверстые рты, растопыренные пальцы, сияющие счастливые лица. Воспарив над этими, так восторженно встретившими ее людьми, Любовь Яковлевна выписала круг почета и мягко опустилась на заботливо подставленные ладони…

Едва умывшись и переодевшись (очередные панталоны с выдержавшей испытание резинкой от полноты чувств переданы были в дар Дуняше), всеобщая любимица с внушительною свитой отправилась в лес за дарами природы. Время было самое что ни на есть грибное, и Любовь Яковлевна, изящно присев, вырезывала из усеянного хвоей мшанника то рыжую хвостатую лисичку, то назвавшуюся груздем жирненькую свинушку, то иудин гриб-подосиновик.

Исходившие галантностью мужчины едва не передрались между собою за право нести ее корзинку, в конце концов решено было разделить почесть на равные доли. Человек-гора Алупкин, пережевывая стекло, нес корзинку на ладони вытянутой руки, передвигавшийся на руках Приимков поставил ее себе на подошву, изломанный юноша-студент повесил на одну из выступающих костей, пучеглазый Крупский корзинкой жонглировал. Любовь Яковлевна смеялась до слез и икоты, другие дамы, нисколько не завидуя заслуженной ее популярности, смеялись и икали вместе с нею.

После леса катались на лодках. Тогда же случилось и происшествие, едва не закончившееся трагически.

Любовь Яковлевна, как обычно, оказалась в одной компании с плоской золотушной девушкой, изломанным бесфамильным студентом и страдавшим болезнью глаз Крупским.

Молодежь расположилась на корме, Крупский размашисто загребал, Любовь Яковлевна, свесив руку наружу, сидела на носу лодки.

– Как ваша дочь? – участливо спросила она у возрастного недотепы и тут же, неловко извернувшись, начала падать за борт.

Углядевший неладное Крупский успел схватить Любовь Яковлевну за ногу, бесфамильный студент на лету вцепился в другую. Отчаянно напрягшись, мужчины удерживали Стечкину, вершок за вершком оттягивали ее назад – со стороны моря им противодействовал кто-то могучий, не желавший расстаться с богатой добычей. Плоская золотушная девушка, вооружившись веслом, присоединилась к оборонявшимся и с остервенением била по кипевшей за бортом воде. Наконец ей удалось поддеть нападавшего снизу, мужчины охнули и что оставалось сил дернули Любовь Яковлевну на себя. Все попадали на днище лодки и тут же вскочилина ноги. Рядом с людьми, страшно оскалившись, билась о ребристые переборки огромная хищная корюшка. Еще не потерявшая сознания Стечкина видела, как бесфамильный студент бросился на рыбину с ножом. Тут же раздался выстрел – в морское исчадие стреляла плоская золотушная девушка. Брызнул фонтан крови, корюшка, однако же, продолжала сокрушать лодку, и тогда оба они – юноша и девушка – навалились на скользкое страшилище и, сжав ему жабры, медленно задушили. Здесь Любовь Яковлевна окончательно лишилась чувств.

…Был туман, белесый, клубящийся, и ничего более, если не вглядываться, а просто лежать, лежать на мягком, отдыхая телом и душою, если же немного напрячься – белое марево голубеет, размывается, сквозь него просматриваются силуэты, прослушиваются звуки, пронюхиваются запахи… густой и сладкий дух варенья из ревеня для страдающего запорами Игоря Игоревича, тончайший аромат георгинов, которые никак не пахнут для всех остальных людей, и только она одна различает ни с чем не сравнимый щемяще-ностальгический odeur ранней осени… прекрасное на редкость сочетается с отвратным – из кухни тянет подгоревшим салом, примешивается пороховая вонь выщелканных маленьким Яшей пистонов, сын навещает ее, не расставаясь со своими пистолетами… муж, бесцветный и худой, в заржавленных очках, вырастает у постели, рядом верная Дуняша и еще кто-то тучный, с пропахшими карболкой легкими шаловливыми пальцами, они щекотно пробегаются по ней… включается слух, короткий диалог слышит Стечкина, один вопрос, один ответ…

– Скажите, доктор, – с чахоточной нотой в голосе интересуется муж, – она будет жить?

Жирный смешок.

– Жить будет, – квохчет-заливается врач, – а вот рыбу есть – никогда!

14

И вот уже осень.

Настоящая, всамделишная, никакое не предчувствие ее, разлитое в воздухе и вобранное человечьими душами.

Явилась не запылилась, матушка! Крутобокая, налитая, лицо желтое, нос багряный, зубы золотые. Шагает по Расее, кропит дождичком. С хлебами обильными, вещами носильными, соплями противными! Осень-1880! Встречайте, господа!..

А Любовь Яковлевна у себя на Эртелевом, в кабинете-спальне. Бледновата, рука на перевязи, однако худшее позади, жизнь продолжается. Проша печку затопил. Тепло. Маленький Яша стреляет внизу из пистолетов. Бонна кричит, больно ей. Значит, попал. Растет мальчик.

За окнами синеет. Протопал в кованых сапожищах фонарщик, приставил лесенку, зажег фонари.

Мостовая блестит мокрая.

Народец со службы шлепает. Писцы арбуз астраханский умыкнули, впереди себя катят. Будочник им грозит, сейчас задаст канальям звону!

Чистая публика пошла. Коллежские асессоры в драповых пальто с плисовыми воротниками. Столоначальник на беговых проехал, цилиндр на нем новенький, необмятый.

Гусары на лошадях. Усачи, красавцы. Что с того?! Не интересны они вовсе Любови Яковлевне.

Мужик внизу страшный. Борода черная, спутанная, взгляд бешеный. Квас предлагает кухаркам из дубовой бочки. С весны торчит под окнами или с начала лета, не уходит. Патент имеет, видите ли…

А это кто же? Прямо в дом направляются. Никак гости?!

Звонят внизу.

Дуняша услышала, дверь распахнула, барыне докладывает:

– Тыр фур мыр, мыр фур тыр!

Никак не научится, вертихвостка, нормально слова выговаривать.

– Проси в диванную! – велит горничной барыня и, наскоро подрумянившись, направляется к пришедшим.

Любовь Яковлевна знает теперь, как зовут тех, кто спас ее в происшествии на море. Все же голова еще ватная, и не мешает повторить.

Значит, так.

Изломанный бесфамильный студент – Игнатий Иоахимович Гриневицкий.

Плоская золотушная девушка – Софья Львовна Перовская.

Любовь Яковлевна входит в продолговатую комнату, уставленную длинными кожаными диванами. Вернее, это один нескончаемый диван, опоясывающий все четыре стены и обрывающийся только на дверном проеме.

Хозяйка дома обнимается с золотушной Перовской, обменивается рукопожатиями с изломанным Гриневицким.

Она так благодарна своим спасителям, она никогда не забудет того, что они сделали, она рада, что они нашли время навестить ее.

Полно, полно, на их месте так поступил бы каждый, они очень рады, что она поправилась и отменно выглядит.

Сами они смотрятся неважно. Лица бледны, под глазами круги. У Софьи Львовны – синие, у Игнатия Иоахимовича – зеленые. Оба неспокойны, какое-то общее чувство снедает их – женским мудрым взглядом отмечает хозяйка дома, что это вовсе не любовь.

Гости принесли ананас.

Гриневицкий, вынув из-за пазухи нож, чистит плод и нарезает его кубиками. Стечкина распоряжается насчет шампанского. Шипучая живительная влага разливается в три широких приземистых бокала. Серебряными щипчиками Любовь Яковлевна погружает кубики в каждую из пенящихся капелек. Обряд завершен. Блюдо готово.

Ананас в шампанском – десерт, тосты здесь неуместны.

Кивнув друг другу, все поднимают бокалы за толстенькие хрустальные ножки. Дамы, не разжимая губ, цедят игристую влагу, незаметно выпускают газы носом, ложечками цепляют по кубику и медленно прожевывают каждый. Мужчина проглатывает жидкость залпом, вываливает в рот закуску и перемалывает все сразу.

– Действительно, как мило, что вы зашли! – еще раз произносит Любовь Яковлевна, приготовляясь к предстоящему неведомому разговору.

– Чудно, что вы поправились! – повторяет в ответ Перовская.

Ее волосы забраны в толстую косу, лицо у Софьи Львовны трогательно детское, щекастое, со следами перенесенной золотухи. На подростковом теле – деревенского покроя сорочка и американская парусиновая юбка с приделанными на заклепках огромными карманами. Внутренняя неуспокоенность диктует ей поминутно засовывать в них руки, что-то вынимать, сортировать, перекладывать.

– Поправились, голубушка. Выглядите превосходно! – в третий раз подчеркивает Перовская, доставая носовой платок и расческу.

Любовь Яковлевна благодарит Софью Львовну очередной улыбкой.

Гостья вынимает пудреницу, заворачивает ее с расческой в платок и прячет в задний карман. Гриневицкий участия в разговоре не принимает. Обтерев и уложив за пазухой нож, он, виляя, подкрадывается к окну. Перовская вытаскивает вделанную в гильзу зажигалку. Женщины закуривают и обмениваются струями дыма. Гриневицкий, завернувшись в портьеру, выглядывает на улицу.

– Лето закончилось, – красиво показывает рукой Любовь Яковлевна. – За окнами – сентябрь.

Гриневицкий молчит. Перовская, порывшись в кармане, достает сложенную вчетверо газету.

– Осень предрасполагает к решительным действиям! – неожиданно зазвеневшим голосом произносит она странное.

– К решительным действиям? – удивляется Стечкина. – Осень? Каким же?

Перовская единой затяжкой высасывает папиросу.

– К самым что ни на есть! – решительно заявляет она и вдруг падает со скользких подушек, перекатывается по полу, судорожно тянет что-то из кармана.

За дверью слышны выстрелы, топот, крики бонны.

В руках у Перовской револьвер, кажется, тот самый, что в лодке.

Гриневицкий, сложившись пополам, готов поджечь спичкою фитиль, торчащий из появившейся у него странной жестяной банки.

– Нет! – пронзительно, не допуская непоправимого, кричит Любовь Яковлевна. – Не-е-е-ет!! Это ребенок!! Мой сын!! Балуется!! Пистолетик игрушечный!!

Гриневицкий гасит спичку. Перовская убирает в карман оружие.

Дверь диванной распахивается. На пороге маленький Яша.

Бах-бах-бах! – шлепают по стенам пульки.

Перовская ловко разоружает ребенка и рассматривает игрушку. Гриневицкий берет пистолетик у нее с ладони, прицеливается в бокал с недопитым шампанским и с третьей попытки разносит его вдребезги.

Плачущего Яшу уводит бонна. Ноги не держат Любовь Яковлевну. Она полулежит на скользком диване.

Гриневицкий и Перовская передают пистолетик друг другу, разбирают его на детальки, о чем-то шепчутся.

– Откуда у него такой? – спрашивает Перовская.

– Отец подарил, – объясняет Любовь Яковлевна. – Сделал на заводе.

– Стечкин, – слышит она приглушенное, – как настоящий…

Прислуга убирает осколки, подтирает лужицу.

Гости начинают прощаться. Визит завершен.

Любовь Яковлевна подходит к окну.

Гриневицкий и Перовская в свете уличного фонаря стоят у квасной бочки. Любовь Яковлевна удивлена – квас после шампанского? Но покинувшие ее гости не пьют, они просто держат глиняные кружки и разговаривают со свирепым мужиком. Кивая, тот косится на оконный проем с виднеющейся в нем Стечкиной.

Любовь Яковлевна поспешно отходит и плотно сдвигает портьеры.

Упадок сил сменяется сильнейшим возбуждением. Любовь Яковлевна чувствует приближение Музы. Рука совсем не болит, она высвобождает ее из перевязи, разминает затекшие пальцы и уже поднимается в эркер к столу карельской березы и лежащим на нем чистым листам.

Сейчас она продолжит сюжетную канву. «Кривые деревья» дополнятся очередным эпизодом.

Муза диктует.

К героине приходят гости, та самая пара, что давеча спасла ее на море. Очень странные, хотя и милые люди. Он – с ножом, она – с пистолетом. Литературная Стечкина потчует их ананасом в шампанском. Гости внутренне неспокойны – когда раздаются игрушечные выстрелы, они принимают их за настоящие. Романной Любови Яковлевне удается предотвратить несчастье. Гости выходят, разговаривают на улице с квасником. На диване остаются дурно отпечатанные листки. Какая-то «Рабочая Газета», в ней крамольные статьи, «Программа рабочих членов партии народной воли»…

Нет – ее, Стечкину Любовь Яковлевну, это ни в малейшей степени не касается.

Каждый волен сам выбирать себе жизнь.

…Глубокая ночь.

За окнами обезлюдевший, спящий Эртелев. В зыбкой измороси плывут квадратные головы фонарей. Будочник ударил в доску (свой в доску?!), крикнул для острастки просевшим басом, спугнул татя.

Любовь Яковлевна кончила главу.

Она сидит в задумчивости, подперши голову рукою.

Другая Стечкина чуть в стороне, ближе к разобранной постели, она откровенно зевает и вожделенно смотрит на белые простыни.

Любови Яковлевне тоже хочется почивать, она славно поработала сегодня и вообще хорошо потрудилась над рукописью.

Роман определенно удается, стилистика пружинисто удерживает содержание. Героиня, как живая, вот-вот соскочит со страниц, взмахнет густыми ресницами, протянет дружескую руку… В тексте множество смешных моментов, есть и серьезное, высокое…

Она закуривает последнюю за день папиросу.

И все же одолевают сомнения.

Что если она переоценивает сделанное, если она на неверном пути и лишь переводит дорогую белую бумагу?

– Мне лично нравится, – говорит другая Стечкина, пробуя затылком пух подушки. – Хочешь – посоветуйся еще с кем-нибудь.

– Незаконченную вещь не показывают. – Любовь Яковлевна гасит папиросу и приступает к личной гигиене.

– Где такое записано? – иронизирует другая Стечкина, выплевывая воду с отслужившим зубным порошком.

– Ты считаешь – можно? – спрашивает Любовь Яковлевна.

– Определенно!

– Показать ему?

– Кому же еще!

Любовь Яковлевна подходит к столу, запечатывает рукопись в большой конверт и надписывает адрес.

Утром Проша отнесет.

15

Несколько дней протянулись в томительном ожидании.

Любовь Яковлевна маялась, не находила себе места, срывалась по пустякам на домашних.

Но вот наконец за окнами раздался цокот копыт, она прильнула глазом к оптической трубке. На верховом коне к дому приближался всадник, элегантный, моложавый, стремительный.

Она поспешила вниз, чтобы лично встретить гостя, а он, спешившись, уже входил в дом, заполняя его всей своей значимостью, звоном шпор, раскатистым гулким смехом, запахом табаку и дорогого одеколона.

Она протянула руку, он припал к ней долгим чувственным поцелуем. Потом, выпрямившись, смотрел на Любовь Яковлевну, заходил с разных сторон, водил головою и восхищенно подкручивал ус.

– Давненько мы не виделись… а вы стали еще прекрасней и желаннее.

Она провела его в диванную, усадила на упругие кожаные подушки.

– Шампанского, водки, мадеры?

– Запрещено… я же верхом, на транспортном средстве… разве что перекусить…

– Могу предложить салат из свежих огурцов, – достала карандашик Стечкина. – Суп-лапшу с курицей. Котлеты с макаронами или яичницу с ветчиной.

– И еще двойной компот из сухофруктов!

Любовь Яковлевна вышла и скоро вернулась с подносом.

Иван Сергеевич ел и нахваливал.

– Курица у вас получилась как живая! Котлеты прямо-таки тают в желудке!.. Не знаю, право, что и вкуснее – компот или макароны!

Стечкина смеялась, грозила едоку пальчиком. Внутри все было напряжено. У ног Тургенева стоял пухлый портфель. В нем была ее рукопись.

Управившись с едою, классик вытер залоснившийся бритый подбородок. Его лицо исполнилось серьезности. Стечкина распорядилась убрать высвободившуюся посуду и закурила ломкую крошащуюся папиросу.

– Не помните, кто сказал этакое… «Быть знаменитым некрасиво?» – неожиданно спросил Тургенев, обрезывая ножичком конец сигары.

Любовь Яковлевна опустилась на выдохнувший пуф.

– «Быть знаменитым некрасиво», – медленно повторила она. – Нет, такого не слышала… вроде бы никто не говорил.

– Значит, скажут. – Иван Сергеевич понюхал срез регалии и задержал воздух в себе. – Фраза напрашивается… впрочем, это я так. Давайте-ка лучше о вашем романе…

Пригнувшись и щелкнув замочками, он вынул из портфеля незнакомую Стечкиной ветхую папку.

– Вот он – ваш труд… «Доктор Крупов»… Скучновато, голубушка, беспомощно, а местами, извините, – полная ахинея…

– Нет уж, увольте, – нервно рассмеялась Любовь Яковлевна. – За чужие грехи не отвечаю. Это Герцена Александра Ивановича творение.

– В самом деле! – Тургенев перебрал пожелтелые листы. – 1847 год! Эко же я зачитал покойника!

Перенеся портфель на колени, Иван Сергеевич убрал с глаз долой злополучного «Доктора» и, порывшись, извлек обтрепанный бумажный шмат, схваченный посередине истершейся лохматою бечевой.

– «Молотов», – с трудом разобрал он название. – Ваш?

– Помяловского, – вспомнила Любовь Яковлевна. – Я по нему училась буквы разбирать…

Спрятавши букварь, Тургенев поскреб по дну и неожиданно вынул знакомый надорванный конверт.

– «Кривые деревья»! Конечно! Как я мог! – С видимым облегчением откинувшись на диванных подушках, он наконец-то раскурил регалию, выпустив дым изо рта и ноздрей одновременно.

Любовь Яковлевна приготовилась. Иван Сергеевич с удовольствием обломил о край пепельницы крепкий цилиндрик пепла.

– Скажите же, – не выдержала Стечкина, – это хорошо или скверно?

– Это дерзко! – растеребив листы и освежая в памяти подробности, реагировал Тургенев. – Границы жанра размыты! Автор и героиня – одно лицо! Действие шаржировано местами до карикатуры! Читатель вам не поверит! – Возбудив себя выкриками, классик, бряцая шпорами, забегал по паркету. В кавалерийских оранжевых рейтузах он выглядел весьма эффектно и даже сверх того. – Но где, ответьте, видели вы такую корюшку?!

Отнеся вопрос к разряду риторических, Любовь Яковлевна продолжала фиксировать слова и жесты своего литературного наставника.

– Да, – уже чуть спокойнее продолжил Тургенев, – корюшка – крупный и опасный хищник, но она никогда не нападает на человека! – Он припал к замусоленному концу сигары и вобрал в себя добрую толику дыма. – Впрочем, это мелочи…

Неслышно появившийся лакей Проша зажег лампы. В керосиновом освещении фигура классика сделалась еще масштабнее и значимее. Чеканный профиль прекрасно смотрелся на фоне коричневатых, в тон дивану, обоев. Благородная, с пробором посередине, седина Ивана Сергеевича переливалась и играла серебряными искрами.

– Итак, по порядку. – Он снова сел напротив нее, потер раздвоенный подбородок и свесил длинный правильный нос к разбираемой рукописи. – …Желтый наемный экипаж… дама… дворник… ничего особенного… первая встреча с Тургеневым… «Онанизм», между прочим, явам не подсовывал – сами у меня взяли… все эти разговоры о любви… так… так… так…

Любовь Яковлевна распорядилась насчет кофия и печений, требуемое незамедлительно было подано.

– Этот ваш муж… Стечкин… вроде бы живет с героиней в одном доме… почему же о нем так мало… что он за человек? Чем дышит, о чем думает? Какую функцию исполняет на земле?

– Игорь Игоревич – второстепенный, вспомогательный персонаж, его рефлекции никому не интересны и могут лишь отвлечь от действия. – Любовь Яковлевна придвинула гостю полную сахарницу. – Зачем же место занимать?

Тургенев хмыкнул и перевернул несколько листов.

– Этот ненормальный… маньяк… Черказьянов. Он что, не может себе за полтинник проститутку взять? Отчего непременно ему героиню подавай?

Любовь Яковлевна пожала плечом.

– Мужская патология… зациклился… амок…

– Ладно, с такого и взять нечего. – Иван Сергеевич с хрустом разгрыз лакричную конфетку. – А что за «головку с вьющимися волосами и проникающими в душу глазами» набрасывает на полях ваша Стечкина? – В голосе мэтра отчетливо прозвучали нотки ревности. – Почему бы ей не рисовать портрет того же Тургенева?

– Это уже женское… романтический герой… мечта…

– Мечтать надо конкретно! Под боком властитель дум, живой классик, мужчина в расцвете возможностей! И что же – променять его на какую-то выдумку, фантом, химеру!.. Если хотите, чтобы роман удался, Стечкина просто обязана вступить в связь с Тургеневым.

– Но произведение еще не окончено, – схитрила Любовь Яковлевна, – дальнейшие события покажут…

Иван Сергеевич пригубил кофий, прислушался к ощущениям и выпил с полчашки. Стечкина закурила вторую папиросу, Тургенев, напротив, задавил в пепельнице расползшийся толстый окурок.

– События покажут, – повторил он, – а что планирует автор? Мужа, как я понимаю, сейчас нет дома, так, может быть, поднимемся в спальню? Кстати, я посмотрел бы, хорошо ли вы описали будуар, не упустили ли какой существенной детали…

Перегнувшись через стол, молодая писательница положила ароматную ладонь на большую холеную руку классика.

– Я знаю – читатель ждет постельных сцен, и они непременно будут. Вы – герой моего романа, соперников у вас нет… давайте же повременим хоть несколько глав… не станем ломать композиции произведения… сейчас мы обсуждаем уже написанную часть и должны завершить начатое…

Наставник несколько задержал прелестные пальчики. Потом отпустил.

– В чем-то вы логичны…

Сноровисто и быстро он загасил в себе любовный пожар, затоптал тлеющие уголья.

В диванную доставлены были новый кофейник, бриоши и сласти.

Иван Сергеевич снова углубился в рукопись, отбросил на сторону разобранные пассажи, положил на язык яблочную пастилку, отхлебнул горячего, тонизирующего.

– Тогда продолжим. – Он пробежал глазами по строчкам, поймал и прижал полированным ногтем нужное место. – Сударыня! Отдельные ваши фантазии мне нравятся. Другие ямогу принять или нет. Но несусветность, касающуюся меня лично, понимать отказываюсь категорически! Почему это у вас два Тургенева?! Не кажется ли вам, что здесь преступлены границы разумного?!

Любовь Яковлевна делала торопливые пометы.

– Вы не могли бы чуть медленней… я не успеваю… как вы сказали: «…несусветность, касающуюся меня лично»… а дальше?!

– «…понимать отказываюсь категорически», – машинально повторил великий писатель. Только сейчас он заметил, что Стечкина фиксирует каждое его слово.

– «…преступлены границы разумного?!»… Так, кажется, вы изволили выразиться? – Любовь Яковлевна дописала.

Иван Сергеевич в полнейшей растерянности поднялся с места.

– Вы что же… прямо сейчас делаете (он посмотрел)… пятнадцатую главу?

– Вчерне я ее закончила, – ответила молодая писательница.