Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

25

В следующее же мгновение, мощнейше оттолкнувшись на резиновых литых подошвах, Иван Сергеевич единым махом покрыл расстояние до кровати.

В воздух полетели шерстяные канареечные панталоны, коленкоровое по шести гривен за аршин платье, корсет на китовом усе и сами замечательные штиблеты на витых толстых шнурках.

Властитель дум и кумир от литературы демонически раскрывался перед Любовью Яковлевной в новой своей ипостаси.

Это был вулкан страсти, огнедышащий, клокочущий, изрыгающий гигантские валуны и заливающий все вокруг потоками раскаленной лавы. Это был ураган, вихрь, смерч, сметающий крыши, вырывающий с корнем вековые деревья и вздымающий в небеса океанские воды… Не удовольствовавшись двумя метафорами, молодая писательница присовокупила и третью – в любовном упоеньи классик был подобен паровому молоту, ухающему и безостановочно плющившему все, что находилось под ним.

Неумолимая стихия буйствовала, и Любовь Яковлевна находилась в самом центре погибельного действа. Второй раз за несколько часов мысленно прощалась молодая женщина с жизнью, пусть не вполне удавшейся, но все же полной светлых ожиданий и волнительных предчувствий. Никогда больше не увидеть ей милый дом на Эртелевом, не обнять сына, не присесть с притираниями за туалетный, с интарсией, столик… прощайте, недописанный роман и его не слишком выпуклые персонажи… прощайте вы, взыскующий читатель и множественные злобствующие критики… прощайте все и не поминайте лихом!..

Вот-вот готовая испустить дух и как бы перестав существовать в бренном обличьи, молодая женщина уже наблюдала себя на светлых небесах, вдали от суеты и тлена… умиротворенная и благостная, в одной прозрачной белой рубашке, с гиацинтом в волосах, пребывала она в мире более совершенном… что-то, впрочем, мешало… какая-то последняя нить связывала ее с прежней жизнью… предупредительный апостол в чуть великоватых сандалиях спешил перерезать ее большими садовыми ножницами… секундно он замешкался… и тут же – натяжение, рывок… бесцеремонно сдернутая с облака Любовь Яковлевна стремительно падает, низвергается, обретает многострадальную телесную оболочку… она снова на овальной, в мавританском стиле, кровати… в окна заползает клочковатый мутный рассвет… подхватив в охапку одежду, Иван Сергеевич споро покидает спальную комнату… и сразу – глубокий черный тоннель, провал, сон без сновидений, многочасовой и целительный…

…Явь представилась внезапно в виде двух архиереев и одного несомненного турка. Архиереи были в клобуках, турок, как ему полагается, – в чалме. Глаза у мужчин были масляные, не мигая, они смотрели на выпроставшееся из-под полотна роскошное обнаженное тело. Продолжительно, с подвоем зевнув, молодая женщина откинула одеяло вовсе, выставила ноги на жесткий бисерный коврик и поднялась со смятого греховного ложа. Лица соглядатаев заметно вытянулись, на лбах выступила испарина. Архиереи, соблюдая сан, из последних сил оставались недвижными, экспансивный же восточный человек дернулся так, что едва удержался в золоченой старинной раме.

Несколько помедлив у живописных портретов, молодая женщина с отвращением принялась натягивать одежду. Во рту ощущалась сухость, виски ломило, переполненный желудок настоятельно звал переменить помещение. Уже на пороге она оглянулась в поисках возможно забытой мелочи. У изголовья кровати повешен был образ Введения во храм Пресвятой Богородицы, в силу обстоятельств не замеченный гостьей ранее. С благодарностью глянув на иконописный лик, несомненно спасший ее прошедшей ночью, Любовь Яковлевна вышла в коридор.

Едва ли не вечность провела она в ванной комнате, прежде чем появилась в гостиной. Иван Сергеевич, румяный, ослепительно выбритый, с безукоризненно уложенными волосами, в безупречной белой сорочке и белом же банте с крупными зелеными горошинами, в желтых плисовых сапогах, ловчайше балансируя на подоконнике, в форточку кидал голубям выеденные селедочные головы.

– Экие твари, – обернувшись к вошедшей и присовокупив иным тембром пару-тройку французских слов, комментировал он ситуацию. – Жрут все подряд… давеча у меня, представьте, цельный окорок слопали…

Молодая женщина тяжко опустилась в вольтеровское кресло. Иван Сергеевич немедленно спрыгнул, заглянул в бледное лицо, обеспокоился синяками и дурнотным выражением глаз.

– Надо же, как вас оскоромило… – подкладывая под спину гостье подушку, участливо произнес он. – Может быть, похмелиться?.. Смирновской… рябиновой… пива?..

– Рассолу! – хрипло попросила Любовь Яковлевна.

Тургенев выбежал, вернулся с хрустальным графином, налил молодой женщине полный до краев стакан.

Жадно припав к стеклу губами, Любовь Яковлевна выпила все до дна. Во рту сделалось солоно, в нос шибануло укропом, чесноком, еще чем-то бодрящим и возвращающим к жизни.

– Сейчас снимет. – Деликатно отвернувшись, Иван Сергеевич давал молодой женщине время прийти в себя. – Думаю вот взять напрокат жирандоли, – говорил он несущественное, наклонившись и нюхая на ореховом бюро свежую распукалку розы. – А то живу здесь неизвестно сколько – и без жирандолей. У всех жирандоли, а я чем хуже?!

Не переставая пространнейше изъясняться на тему жирандолей, Тургенев подбросил в разожженный камин одинаковых березовых полешек, поднял с пола и перелистнул книгу в телячьем переплете, открыл и закрыл дверцу ясеневого шкафа, взобравшись на него, снял с потолка паутину с двумя сидевшими на ней пауками, отметил что-то карандашиком на кретонных обоях.

– Так что с жирандолями – дело решенное! – начал выдыхаться классик.

– Мне уже лучше! – обычным своим голосом сказала молодая писательница. – А жирандоли я вам свои презентую… нам они без надобности.

– Вот и хорошо… вот и ладненько, – обрадовался Иван Сергеевич. – А теперь необходимо подкрепиться!.. Василий, дьявол комолый!

На удивление скоро появившийся слуга, похожий как две капли воды на литератора Боткина, вкатил приснопамятный столик. Тургенев сбросил крышку судка и чувственно втянул ноздрями горячий пар. Любовь Яковлевна протестующе замахала руками, но гостеприимный хозяин уже протягивал ей порцию вареного мяса с зеленью.

– Понимаю, все понимаю, однако же – нужно! Белинский завещал. После очищенной наутро – всенепременно бараньей ноги с горошком, а уж после шустовского, извольте, телятинки со шпинатом!..

Любовь Яковлевна знала, что многие мужчины, добившись своего, становятся противными, ведут себя бесцеремонно, намекают на стыдные подробности, справляются о своем порядковом нумере и вообще возмутительно держатся с женщиной, как победитель с побежденною. Ничеготакого и в помине не было со вчерашним ее партнером. Напротив, Тургенев выглядел смущенным, был суетлив и без нужды вытирал лоб платком с вытканною по углам монограммой.

– Не стоит казниться. – Любовь Яковлевна перехватила на лету мужскую руку с зажатой в ней вилкой. – Я ведь сама искала близости с вами, и вы ровно ни в чем не виноваты. Скажите, – молодая женщина помедлила, – откуда в вас такое? Вы же со мною чуть не до смерти… Поверьте, я не стала бы затрагивать сокровенного, но сведения требуются мне для романа…

Знаменитый современник осторожно вернул мясо на тарелку. Обстоятельно проведя салфеткою по губам, он перегнулся и трепетно поцеловал молодую женщину в лоб.

– Милая вы моя… сняли камень с души! – Он глубоко выдохнул, взял из коробки сигару и срезал кончик. Любови Яковлевне предложены были появившиеся тут же папиросы. Мужчина и женщина по очереди прикурили от одной толстой спички. За окном рычали брошенные без внимания голуби. По лицу мужчины расплылась не сдержанная довольная улыбка. – Откуда такое?.. Попробую ответить. – Иван Сергеевич взялся за раздвоенный бритый подбородок. – Первопричина всему, думаю, мой славянский корень, уходящий глубоко в родную почву. Русская душа, трепетная, нежная, раздольная. Незыблемые традиции дворянства, что-то, несомненно, от мужика, хлебороба, зверобоя, рыболова. И конечно – французская техника, множественные маленькие штучки, выверты, все такое. Без Франции в этом деле никуда. Прибавьте глубинное знание анатомии… Пожалуй, все. А остальное, поверьте, чистейший экспромт, игра ума, полет фантазии…

За какой-нибудь час с темой было покончено. Молодая писательница записала драгоценные откровения и тщательно упрятала листки в проем корсета. Иван Сергеевич взапрыгнул на подоконник и кинул оставшееся мясо птицам. Неслышно появившийся Василий внес плюющийся и пыхающий кофейник. Ни с чем не сравнимый аромат заполнил гостиную. Тургенев, просунувши в форточку голову и руки, оживленно беседовал с прохожими. День выдался на удивление ясным, снег за стеклами блестел и искрился. Настроение Любови Яковлевны заметно улучшалось, мрачные мысли отступали, прекрасное молодое тело обретало прежние кондиции.

– С сахаром?

Оттягивая носы желтых плисовых сапог, Иван Сергеевич снова сидел напротив. Белый с зелеными горошинами бант придавал ему добавочной молодцеватости. Ограничившись шестью кусочками рафинаду, молодая женщина сделала пробный глоток и потянулась за папиросой. Все было превосходно.

– Роман ваш непременно должен получиться, – угадывая мысли молодой писательницы, горячо произнес Тургенев. – Поэзия бесплотна, в прозе должна быть плоть… теперь она несомненно присутствует и предвещает вам удачу…

– Что за портреты у вас в спальне? – улыбнулась Любовь Яковлевна. – Два архиерея в клобуках и турок в чалме?

Иван Сергеевич обмакнул усы в чашке.

– Братья Любегины, – отвечал он, разламывая в сильных ладонях выгнутый марципановый крендель. – Люди удивительной судьбы… потомственные землекопы…

– А отчего эти канавы вокруг Аничкова? Давеча я видела… – ухватила ассоциацию молодая писательница.

Ребром ладони Тургенев сбросил крошки с панталон.

– Бомбы ищут.

– Бомбы?! – Любовь Яковлевна, забыв затянуться дымом, сделала круглые глаза. – Кто ж их подкладывает?

Иван Сергеевич отставил десерт.

– Известно кто… Однако сие политика, а я до нее не охотник. Думаю даже написать как-нибудь «Записки неохотника»…

В разговоре стали появляться паузы. Слуга Василий что-то показывал барину из коридора. Знаменитый писатель украдкой глянул на часы. Придавив папиросу, гостья поднялась с места.

– Чуть не забыла! – тут же красиво заломила она руки. – Я ведь зашла посоветоваться. Ума не приложу, что и предпринять… это ужасное похищение…

– Похищение? – Тургенев непонимающе наклонил безукоризненно напомаженную голову. – Ах да! – спохватился он. – Конечно! Думаю, вашей героине… вам следует обратиться в полицию…

Накинув коротенький зипун, он вышел ее проводить. Дюжий мужик сгребал деревянною лопатой снег с тротуара. Рядом крутился огромный пес.

– Герасим, – вспомнила визитерша. – Муму…

Тургенев подошел к богатырю, что-то показал ему на пальцах.

– Эта парочка поживет у вас в доме, – уже поймав экипаж, объяснил гостье знаменитый писатель. – Вдруг да похитители начнут угрожать вам… и согласитесь – для сюжета неплохо… характерный тип из народа… дрессированная, умная собака… пусть побегает по страницам…

26

В доме стояла замечательная тишина – густая, плотная, напоенная теплом и спокойствием.

Маленький Яша, до изнеможения натисканный матерью, отправлен был в Таврический сад на прогулку с израненною бонной. Горничная Дуняша, получившая на сей раз не только панталоны с чудом выдержавшей испытание резинкой, но и корсет китового уса, шелковые чулки, коленкоровое по шести гривен за аршин платье и даже крепкие, на шнурках, зимние ботинки (несколько ей жавшие), перетирала внизу с лакеем Прошей массивное столовое серебро – и только снаружи, из дворика, доносился равномерный, хрусткий, перемежающийся жизнерадостным лаем стук – глухонемой Герасим и его четвероногий друг занимались рубкой дров и укладыванием оных в поленницу.

Набросивши прелестный, переливающийся от голубого к зеленому пеньюар, разгорячившаяся и влажная после продолжительного омовения в горячей пенной ванне, ощущая между языком и небом пленительное послевкусие толченого сахара с имбирем, опрыскиваясь с максимальной щедростью духами из увесистого золоченого пульверизатора и уже намереваясь выбрать подходящее притирание, Любовь Яковлевна была немало обескуражена появлением руки, просунувшейся у нее из-за спины к украшенному интарсией и вырезанному из штучного дерева туалетному столику.

– Ты?!

– Кто же еще…

Другая Стечкина в переливающемся зелено-голубом пеньюаре с нарочитой невозмутимостью смазывала кожу любимейшей Любови Яковлевны жасминово-дынной суспензией.

– Хорошенькое дельце! – Любовь Яковлевна просунула пальчик в парфюмерную баночку и, изогнув его внутри стеклянной емкости, выбрала наружу энное количество чудесного притирания. – Со мной тут бог знает что происходит… дважды с жизнью прощалась, а тебе дела нет! Бросила меня! Пропадаешь неизвестно где! Бессовестная эгоистка и более ничего.

Другая Стечкина неспешно промокнула салфеткою у себя за ушами.

– Право же, не пойму, о чем ты… Все время я была с тобою…

Жасминово-дынный сгусток сорвался с пальца, пришедшись на округлое белое колено. Любовь Яковлевна механически растерла суспензию по ноге.

– Ты не обманываешь меня?.. Но тогда объясни – отчего я тебя не видела?

Другая Стечкина придвинула початую коробку папирос.

– Неумолимые законы жанра. Диктат суровой прозы. Ты наблюдаешь себя со стороны, стало быть, я постоянно рядом. Но представь… если я упомянута буду в каждом абзаце?

Любовь Яковлевна чуть призадумалась:

– Тогда образ героини неизбежно размоется… появятся обременительные для читателя повторы… роман потеряет стройность, лаконичность… привлекательность…

– Верно, – пыхнула дымом другая Стечкина. – Посему используем великолепный прием умолчания. Я присутствую, но иногда для пользы дела меня не видно!..

– Так, значит, – Любовь Яковлевна забавно наморщила лоб, – ты и в чужой постели была со мною?!

– Разумеется! – белозубо расхохоталась хорошенькая дублерша. – И приняла значительную часть нагрузки на себя. Одна ты этого просто бы не выдержала!

Ужасное испытание в спальне уже представлялось молодым женщинам в юмористическом ракурсе.

– Что и говорить, – комментировала Любовь Яковлевна, – старый конь борозды не испортил!

– Будем надеяться – и не засеял! – ернически вторила ей другая Стечкина.

В меру пошалив словами, неразлучные подруги сделались серьезными. Любовь Яковлевна встала, в некоторой задумчивости поворошила пальцами лежавшую на письменном столе рукопись.

– Странная происходит вещь. – Она погладила исписанные страницы. – Помнишь, как я часами сидела, что-то выдумывала, мучилась сюжетными перипетиями, а теперь все иначе… роман пишется сам собою… и никакой Музы не нужно…

– Так и должно быть, – назидательно проговорила другая Стечкина. – Автор всегда начинает «в гору», мучительно карабкается он по осыпающемуся, зачастую отвесному склону, тянет изо всех сил за собою неопределившихся слабых персонажей, но затем, в один прекрасный момент – если это писатель настоящий, – его герои волшебным образом вдруг наливаются силой, оживают и уже сами ведут за собою «с горы» подуставшего автора… Так что тебя можно только поздравить…

– И тебя! – Любовь Яковлевна обняла другую Стечкину. – Действительно, героиня наша представляется мне совсем живою, а уж об Иване Сергеевиче и говорить не приходится… до сих пор ощущаю…

– Самое время заняться и второстепенными персонажами, – подсказала другая Стечкина. – Куда, к примеру, подевались братья Колбасины из «Современника»? Как поживают и что поделывают все эти добрые люди из дачного сообщества в Отрадном? Ты ведь не забыла их?

– Конечно. – Любовь Яковлевна принялась загибать пальцы. – Константин Игнатьевич Крупский и его развращенная девочка… человек-гора Алупкин… кто там еще?..

– Уморительный Приимков… помнишь, который так ловко ходил на руках…

– И еще шевелил ушами!

– А эта плоская, золотушная, с пистолетом?..

– Софья Львовна Перовская!.. И ее кавалер… изломанный, с ножом… Игнатий Иоахимович Гриневицкий!

– Видишь, сколько набирается! – Другая Стечкина позвонила Дуняше и крикнула вниз, чтобы принесли чаю. – Всех их ты пробудила к жизни, – произнесла она отчего-то мужским незнакомым голосом, по-французски, при сем раскинув крыльями руки и с гудением проносясь по комнате, – как бишь там… приручила?.. пробудила к жизни – значит, теперь ты за них в ответе!..

Любовь Яковлевна торопливо записывала. Появившаяся Дуняша внесла чай с тульскими фигурными пряниками. Один был облитой глазурью женщиной, другой – рельефно вылепленным мужчиной. Наслаждаясь ароматом далекой сказочной страны, дамы сделали по смачному глотку и несколько замерли над лакомством.

– Так и быть, – другая Стечкина с наигранной жертвенностью кивнула на расписную в русском вкусе тарелку, – мужчину уступаю тебе.

– Нет уж, – со смыслом улыбнулась Любовь Яковлевна. – Мерси. Этим сыта по горло.

Пережевывая сладкую пищу, закадычные подруги чуть собрались с мыслями.

– Значит, так, – засунувши в рот остатки мужчины, продолжила о главном другая Стечкина. – С дачниками разобрались. Теперь – этот жуткий карлик… Победоносцев… языкастый… надо бы чего и о государе, все же неудобно всуе…

– История с убийством Черказьянова, – дополнила список Любовь Яковлевна, – пропавший мой дурацкий дневник… ума не приложу, как выкрутиться…

– Что-нибудь придумаем… А голова на полях… прямоносый… с вьющимися волосами?.. Не забыла?

Глубоко вздохнув, Любовь Яковлевна приподняла листок с записями. На полях в пушкинском стиле тонкими линиями набросан был привычный романтический профиль.

– Хорошо, – заканчивая рецензию, кивнула другая Стечкина. – Еще по мелочам… старик-почтальон, впрочем, он мог уже и тихо почить за ненадобностью… какой-то упорно игнорируемый тобой Пржевальский, бог знает что за личность… далее совсем уже несущественные, типа старой барыни – хозяйки нашего Герасима… ишь, как размахался топором, через стену слышно… все, что ли?

Любовь Яковлевна вытянула папиросу.

– Страшный бородатый квасник внизу. – Она зябко поежилась и запахнула на себе пеньюар. – Злодеи в черных плащах. Мой муж Игорь Игоревич Стечкин. Его вчерашнее похищение… Сдается мне, это звенья одной цепи.

– Не будем забегать вперед сюжета, – предостерегающе подняла руку полноценная соавторша. – Время покажет… А сейчас тебе следует одеваться!

– Зачем? – изумилась Любовь Яковлевна. – Куда?.. Скоро обед. – Она чувственно втянула носом воздух. – Грибная кулебяка. Флотский, андреевский борщ. Седло барашка. Персиковый компот!

Другая Стечкина сочувственно развела руками.

– Ничего не поделаешь… придется отложить. Дела в первую голову. Ты едешь в полицию подавать объявление о похищении мужа.

– Да… но… я никогда не была там… я не умею… даже не знаю, где находится…

– Кучер довезет! – Другая Стечкина была неумолима. – Без этого нечего и думать продолжать роман!.. Так что – позаботься о гардеробе – и в путь!

27

Прикинувши, брать ли с собою для пущего спокойствия нового услужающего с его четвероногим другом, и уже спустившись во внутренний дворик с целью отдать распоряжение, Любовь Яковлевна под влиянием обстоятельств внешних легко переменила первоначальное свое решение.

В столь пригожий день просто не могло приключиться ничего худого. Округлое декабрьское солнце, чуть мутноватое и слегка потерявшее в размерах, сияло, тем не менее, ослепительно ярко, ноздреватый приподнявшийся слой снега играл миллионами искр, легчайший морозец приятно пощипывал щеки, ветра не ощущалось вовсе, в самом воздухе разлито было что-то простое и здоровое.

Герасим с саженью дров в охапке спешил к молодой барыне, преданно мыча и улыбаясь, огромнейший Муму скакал подле самых ног и приветствовал ее заливистым лаем – Любовь Яковлевна ласково потрепала обоих за ушами и на пальцах показала, что на улицу выйдет одна, никакого сопровождения не требуется.

Само собою разумеется, молодая писательница направлялась в полицию подавать объявление о похищении Игоря Игоревича, дело представлялось безотлагательным, но и пороть горячку не следовало.

Любовь Яковлевна решилась пройтись.

В бархатном бурнусе и коричневом капоре с желтым рюшем она смотрелась на редкость привлекательно, и собственное отражение в витринах ежеминутно это доказывало. Уже обыкновенно спокойные мужчины со Знаменской улицы смотрели на нее с болезненным вожделением – каков выйдет сюрприз для безрассудных сластолюбцев с Невского?!

Распушивши зонтик и нарисовав на лице выражение полной неприступности, Любовь Яковлевна вышла на главный проспект страны.

Замелькали лица, заиграли краски, в уши проник разнокалиберный шум, тело молодой женщины ощутило множественные прикосновения, ноздри во всю глубину втянули петербургский дух, неповторимый, настоявшийся, пьянящий. Золотой флигель-адъютантский вензель, подкативши в саночках, тут же пригласил кататься, складные цилиндры и шапки со смушками наперебой звали послушать граммофон где-нибудь в меблированной комнате, одноглазая лорнетка, подстроившись, увещевала немедля заглянуть в ближайшее парадное.

Внутренне смеясь над потугами нравственных уродов, искусно лавируя среди взбудораженных тел и воспаленных рассудков, по необходимости отваживая зонтиком похотливцев из числа особо рьяных, привлекательная, и даже сверх того, дама по ходу дела заскочила в несколько шикарных магазинов – у Штакеншнейдера приобретена была шоколадная овца, незамедлительно обернутая фольгой и перевязанная крест-накрест розовою лентой, собственно, этим пока и ограничилось.

Неосознанно Любовь Яковлевну потянуло перейти Невский на нечетную сторону к протяженным в пространстве и во времени торговым рядам Гостиного. Тут ничего не переменилось. Те же краснолицые нахальные сидельцы хватали за руки тех же нерешительных бледных покупщиков, норовя всучить им тот же залежалый порченый товар. Все те же угодливые скользкие приказчики сновали тут и там. Юродивые и калеки вопили не претерпевшими изменений ужасными голосами. Тоненько выпрашивали копеечку необразумившиеся грязные дети.

В некоторой задумчивости молодая женщина вышла на галантерейную линию. Тот же шарманщик крутил ручку музыкальной машины, и тот же мудрый предсказатель в ярких перьях, нахохлившись, сидел на дряхлом стариковском плече.

С какой-то даже поспешностью Любовь Яковлевна положила монетку, и странная птица, прежде чем выбрать сложенную вчетверо бумажку, пристально посмотрела клиентке в глаза. Любови Яковлевне стало не по себе от этого осмысленно-пугающего взгляда.

Несколько строк были выведены старательным детским почерком. Отойдя в уголок, Любовь Яковлевна трижды пробежалась глазами по размытым фиолетовым буквам.

«Вы купите отрез жоржету. Резинка панталон лопнет. Впереди некоторые испытания и большая любовь».

Молодая дама досадливо пожала плечами. Повторы раздражали. Как прикажете это понимать? Опять резинка! И почему, собственно, жоржет? Ей нужен шифон, с модисткою обговорен фасон платья… отрезной низкий лиф, шесть рядов воланов и непременно широкий длинный шлейф…

Решительно направившись к мануфактурщикам, она потребовала показать шифон. Угодливый приказчик, почтительно подрагивая ягодицами, одну за другою снимал тяжелые штуки, но материал был то недостаточно воздушным, то отвратительной расцветки. Замучившись выбирать, Любовь Яковлевна в последний раз провела глазами по полкам.

– А это… что… там?

Утомившийся работник выложил на прилавок нечто обольстительное – невесомое, голубовато-серебристое, с дивными набивными цветочками.

– Жоржет-с…

Отказаться было выше сил. Принимая покупку, молодая писательница пошевелила мускулами живота. Нет, резинка держала плотно… Некоторые испытания… Большая любовь… Неужели сбудется? Разумеется, она готова на все ради огромного светлого чувства. И ничего, если эта дурацкая резинка действительно лопнет…

В сладостном предчувствии перемен Любовь Яковлевна направилась к выходу. Делать в рядах было более нечего.

Какой-то господин, широчайше улыбаясь, шел на нее, будто так и следовало. Вздрогнув всем телом и прижав к себе ридикюль, молодая женщина тут же успокоилась и даже повеселела.

– Кого я вижу! Драгоценная Любовь Яковлевна!..

– Константин Игнатьевич, здравствуйте… а вы тут по какой надобности?

– Да вот, – Крупский завращал базедовыми выпученными глазами, – кой-чего в скобяном ряду потребовалось. – Он сунул руку за отворот пальто и показал Любови Яковлевне добротную ременную плеть.

– Это для чего… никак в ямщики решили податься?

Сосед по даче наклонил не слишком умную голову.

– Надьку драть буду… как сидорову козу!

– Что же… девочка по-прежнему… с солдатами?..

– Пуще прежнего, – закручинился Крупский. – Одних солдат стало мало, теперь и матросы прибавились. Давеча вот на «Авроре» изловили…

– Не стоит принимать все так близко к сердцу, – участливо произнесла Любовь Яковлевна. – Это возрастное… Надюша растет, ей хочется новых ярких впечатлений… Помню и я, – неожиданно для себя продолжила она, – в неполных двенадцать лет…

– Что именно? – выпукло глянул сбоку несчастливый отец.

– Ну, знаете, – пришлось развить тему молодой писательнице, – в одной рубашонке иногда бегала… мальчик сзади… и вообще…

– Да и я тоже, – вздохнул Крупский, – помнится, восьми годов в бане… и еще гувернантка с сестрою, обе француженки…

Самое время было распроститься.

День клонился ко второй половине. Разноцветными огнями заполыхали витрины. Из примыкающих к проспекту улиц наползал романтический сумрак. Молодая женщина шла в сторону Невы. Морозец чуть наддал, но бархатный на шерстяной подкладке бурнус надежно укрывал роскошное тело. Из-под коричневого с желтым рюшем капора в мир смотрели темно-синие прекрасные глаза.

Древнейшим, исконно женским и детородным инстинктом ощущала Любовь Яковлевна, насколько хороша и до невозможности желанна она именно сейчас, в непередаваемые эти волшебные минуты бытия, когда сама природа сопутствует ей, и солнце уже закатилось, а небеса еще светлы и только наливаются синевою, и воздух движется слоями, и контуры чуть размыты, и все представляется чуточку неземным и будто в первый и последний раз увиденным.

Разумеется, пропустить такое мужчины с Невского не могли. Ставши еще более назойливыми, одновременно они утратили былую уверенность в себе, сделавшись слезливы, канючили, били на жалость, униженно упрашивали Любовь Яковлевну смилостивиться и войти в положение.

Презрительно смеясь и искренно негодуя, прекрасная дама все же ощущала некоторый трепет, порой легчайшую дрожь в членах, пробегающий по спине холодок, какое-то подобие разливающейся сладкой истомы. Безумная, шальная, невозможная мысль пойти и осчастливить кого-нибудь из этих жалких и опустошенных людей закрадывалась исподволь и вовсе не ужасала. Отчасти, может быть, потому, что не имела прикладного значения и была лишь умозрительной. Впрочем, от умозрения до живой практики – один шаг. Изучая жизнь, всматриваясь в нее пытливым писательским взором, где-то и наличном опыте, убедилась Любовь Яковлевна, что притягивает человеческую природу не одна лишь хрустально-чистая высь (чему, собственно, и посвящена вся литература), но и смрадная черная бездна. Равно кружится голова в преддверии волшебного взлета и ужасного падения… Взлететь – но как? А пасть проще простого… Довлела, само собою, и страшная тайна, мужчинам не известная и свято оберегаемая прекрасным полом. Каждая женщина единожды да уступила притязанию не знакомого ей уличного мужчины!!! При этом из множества выбирался отчего-то самый неказистый и оборванный, с безумным блеском во взоре, заведомый обитатель убогой каморки и смятых комом серых простыней, с ухватками жестокими и низменными…

«Однако стоп!» – распаливши себя, вовремя опомнилась молодая писательница. Оттолкнув какого-то и вовсе невозможного субъекта в калошах на босу ногу, нечто углядевшего в ее глазах, Любовь Яковлевна купила у разносчика пирожок с гречневою кашей и, надкусив его, вошла в знаменитую на всю Россию лавку Александра Филипповича Смирдина.