Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

16

– Да, конечно… – восклицал Иван Сергеевич уже на следующий день, прогуливаясь с Любовью Яковлевной по Невскому. Они встретились у библиотеки Черкесова и шли в сторону Адмиралтейства. – Да, конечно… я много думал… читал, что в нас уживаются порой совсем разные люди, но никогда не воспринимал эту мысль буквально. Мне говорили, что я бываю не похожим на самого себя… я считал это заезженной метафорой, не более. Я ведь не наблюдаю собственного лица, не знаю его, только ощущаю себя не одинаково. Временами я чувствую непреодолимую потребность остриться и тешиться, порою, знаю, я до невозможности сух и скучен. По-видимому, внутренние мои состояния первичны, они главенствуют и переменяют меня внешне… Вы раскрыли мне глаза… Боюсь, не справлюсь со своей сутью и далее, но даю слово, что попытаюсь достичь хоть какого-то единообразия.

– Мне кажется, делать этого не следует. – Удовлетворенная тем, что убедила великого собеседника, Любовь Яковлевна ловко увернулась от комка грязи, летевшего из-под колес стремительного экипажа. – Оставайтесь таким, каким вас любят – многогранным и разноплановым…

День выдался типично петербургским, слякотным, сырым и туманным. Любовь Яковлевна наряжена была в тонкошерстную мышиную накидку со множеством болтавшихся тонких хвостов, Иван Сергеевич щеголял тяжелым непромокаемым пальто крокодиловой кожи, слегка пригибавшим его к земле, и такой же, надвинутой глубоко на уши, шляпой. Высокий панцирный воротник был поднят и закрывал три четверти лица мировой знаменитости, все же соблюсти инкогнито не удавалось. Прохожие узнавали неповторимые глаза и брови. Тургеневу приходилось поминутно снимать шляпу и раскланиваться.

– Кто это? – то и дело интересовалась Стечкина.

– Пыпин Александр Николаевич, – объяснял великий писатель. – Историк литературы. Отличные, кстати, пишет биографии… думаю заказать ему свою…

– А это?

– Петр Дмитриевич Боборыкин.

– Который «Василия Теркина» написал? – припоминала Стечкина. – Удачное имя придумал.

– Имя хорошее, да погубил его зря! У него Василий Теркин – кто? Мелкопоместный дворянин, ни рыба, извините, ни мясо. А надо бы, чтобы звали так человека из народа, солдата, защитника отечества, шутника, балагура. И не скучной прозой излагать, а озорными стихами… поэму писать надобно под такое имя…

Куранты Петропавловской крепости пробили «Коль славен».

– Однако, полдень, – удивился Иван Сергеевич, – пора и червячка заморить.

Они свернули на Большую Морскую и зашли в ресторан Бореля. Тургенев сбросил на зашатавшегося швейцара пальто, взбил перед золоченым зеркалом залежавшиеся под шляпою волосы.

Выбрав удаленный от прочих и вставленный в нишу стол, проголодавшиеся путники потребовали сковороду мяса с картофелем и в ожидании заказа сделали себе по бутербродику с горчицею и перцем.

– Вчера мы не закончили обсуждения… мой роман… – напомнила мэтру молодая писательница.

– Как же, – оглядывая зал и принюхиваясь к доносившимся с кухни ароматам, живо реагировал Тургенев. – Помню… «Доктор Молотов»… нет, «Кривой Крупов»… я хотел сказать, «Крупные деревья»…

Любовь Яковлевна положила ароматные пальчики на холеную руку классика.

– Я покажу вам их… Всегда унылые и скорбные, стоят они вдоль канала, стволы их кривы, и кора черна, а ветви клонятся долу и не хотят рождать шумливой листвы. Большие и малые птицы облетают их стороною и никогда не поют в чахлых кронах. Они – немой укор и предупреждение всем нам. Это – деревья-символы. КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ!

– Однако… – Иван Сергеевич зябко передернул плечами. – Кажется, несут заказ.

Мясо оказалось в меру прожаренным, лук не подгорел, картофеля положили вдосталь.

– Ваш роман, – принялся настаивать Тургенев, – ваш роман… ваш роман…

Любовь Яковлевна промокнула губы салфеткою и закурила папиросу.

– Знаете… это убийство, – ухватил тему Иван Сергеевич, – да еще тремя способами сразу… представляется мне надуманным. Ну, ткнули вы в этого ненормального серпом, – Тургенев насадил на вилку добрый кус филея, – отправили в больницу, проучили – и будет с его!.. Это Достоевскому надобно непременно убить, а потом раскапывать. Вам-то зачем? У вас, матушка, стиль! У кого его нет, тот и должен ужасы громоздить. Иначе как читателя удержишь?!

– Дело сделано, – развела руками молодая писательница. – Черказьянова не воскресишь. Дальше жить нужно.

Тургенев сунул в рот целый ворох картофеля.

– М-м-м… гм-м… что ж, попробуйте. Интрига тоже иногда бывает на пользу. Только не нагнетайте страсти, не скатывайтесь к дешевым эффектам! Меня беспокоит этот ваш пропавший дневник, выдающий намерение к убийству, всякие мужики «с бешеными взглядами», неправдоподобные гости с ножами, пистолетами и бомбами… Советую – умерьте пыл! Придумать можно что угодно! Показать – много труднее, но это самое «показать» – и есть основная задача писателя. Главное в литературе не ЧТО, а КАК!

Стечкина торопливо записывала на салфетке.

– Пропавший дневник… и эти люди беспокоят меня не меньше…

Иван Сергеевич выбрал остатки лука и обстоятельно вытер сковороду хлебом.

– Вы намерены что-либо предпринять?

Любовь Яковлевна погасила папиросу и развеяла дым.

– События я встречу во всеоружии… оружие мое – перо…

Дальнейший разговор решительно был невозможен. Тургенева узнали. Укромно стоявший стол сделался средоточием взглядов, посетители бросали еду и направляли лорнеты в их сторону. Мужчины удерживали себя в рамках, дамы совладать с эмоциями не могли. Одна за другою оставляли они своих спутников, подходили совсем близко, окружали, ахали, норовили задеть рукою, потянуть Ивана Сергеевича за одежду, взять что-нибудь сувениром со скатерти. Властитель дум роздал с десяток автографов, презентовал поклонницам практически свежий носовой платок, тотчас раздернутый на лоскутья… экзальтация нарастала, с сюртука знаменитости с треском была вырвана большая решетчатая пуговица… и вдруг все замерло, прекратилось и с воем отхлынуло к другому концу залы.

Не дожидаясь десерта, писатели спешно покинули ресторацию.

– Не надо бы сюда ходить, – уже на улице пробурчал Тургенев. – Всякий раз одно и то же…

– Легко отделались, – прокомментировала эпизод Любовь Яковлевна. – Что-то отвлекло этих истеричек… что? Кто?

Иван Сергеевич громко скрипнул пальто.

– Известно кто… Пржевальский.

Пржевальский?! Но она не знала и не хотела знать никакого Пржевальского! Не стоило и спрашивать, занимая в главе драгоценное время. Роман не резиновый, впереди множество событий. К чему ей этот посторонний, не относящийся к действию персонаж?!.. Переписывая все набело, она непременно выпустит это место…

Они свернули на Екатерининский.

– Вот, – показала Любовь Яковлевна, – смотрите сами, какие они… кривые, скорбные… а здесь, возле арки, убили Черказьянова…

Иван Сергеевич привлек ее к себе, заглянул в глаза, смахнул со щеки приставший лист.

– Пишите… непременно пишите свой роман, но, прошу вас, не позволяйте фантазиям уводить себя так далеко…

17

В октябре, известно, на первом плане в Петербурге балы.

Свой бал у кухарок, свой – у разносчиков сбитня, почтальонов, содержателей постоялых дворов. Свой – у коллежских регистраторов и младших полицейских чинов. Свой, келейный бал у игуменов и иеромонахов. А венец всему и мечта каждого – бал на Невском, в Благородном собрании.

Не отличавшиеся родовитостью Стечкины попали в список избранных за какие-то особые заслуги Игоря Игоревича по службе, и Любовь Яковлевна вместо традиционного скромного бала инженеров должна была появиться в самом знаменитейшем обществе.

Едва ли не расцеловав от радости мужа, она спешно начала готовиться. Бальное кармазиновое платье подверглось тщательной подгонке и было сильно перехвачено в талии, купленные к нему бледно-лиловые, до плеч перчатки умело обмяты по руке, а их отороченные замшей раструбы безжалостно отрезаны и за ненадобностью отданы Дуняше. В веер приказано было вставить сильную пружину, дабы при необходимости он мог захлопываться с треском. Не доверяя никому, Любовь Яковлевна самолично навырезывала себе мушек из тафты и черного бархата, крепить которые следовало в зависимости от намерений. Особому пересмотру подверглось исподнее, полдюжины не слишком надежных панталон переменили владелицу, взамен них приобретена была полусотня особо прочных, на двойной широкой резинке.

Предчувствие праздника омрачалось присутствием Игоря Игоревича, некстати вертевшегося по дому и непривычно оглядывавшего себя в зеркалах, – Любови Яковлевне приходилось привыкать к мысли, что в обществе она предстанет с супругом. К слову сказать, в облике Игоря Игоревича произошли отрадные перемены – парадный на вате камер-юнкерский мундир сделал его объемным, а густо наложенная на усы фабра образовала на лице заметную деталь. Еще господин Стечкин поскрипывал высокими новыми сапогами и распространял запах дорогого одеколону.

Начало бала назначено было на полночь.

Приехавши ко сроку, Любовь Яковлевна и Игорь Игоревич попали в невообразимую давку. К высокому гранитному крыльцу, по сторонам которого повешены были два сильных рефлектора, подкатывали бесчисленные экипажи. Соскакивавшие с запяток лакеи в галунах и ливреях с гербовыми воротниками споро откидывали подножки карет, предоставляя господам выйти и тотчас быть сжатыми со всех сторон стремившейся ко входу разряженной человеческой массой. Там и сям слышалась ругань, вспыхивали короткие яростные потасовки. Метавшиеся у входа жандармы тщетно пытались установить порядок. Испуганные лошади храпели, били копытами, вскидывались, норовили укусить. Подхваченные людской волной, Стечкины неоднократно оказывались у самой двери, но, не имея возможности зацепиться за что-либо, всякий раз отливом уносились далеко назад. Покорившись, они отдались на волю случая и через четверть часа внесены были в сени.

Отдав билеты и раздевшись в швейцарской, супруги вошли в огромную залу, штукатуренную под белый каррарский мрамор. Между поддерживавшими хоры колоннами висели двухсотсвечовые бронзовые, с хрустальной бахромою люстры, изливавшие море свету. Множество празднично наряженных людей переминалось на зеркально начищенном паркете. Мужчины – статские, военные, придворные – мелодически звенели орденами и бокалами, их спутницы, блистая драгоценными каменьями, хрустко ломали шоколад. В воздухе висела изысканная французская речь, музыканты на хорах опробовали смычки, распорядитель бала с бантом на обшлаге фрака просил высоких гостей очистить центр залы и уже выстраивал первые пары.

Объявлен был, кажется, полонез. Капельмейстер взмахнул палочкой, сверху грянула зажигательная мелодия, и сразу же сотни тренированных ног отчаянно завертелись на скользком. Не умевший танцевать вовсе Игорь Игоревич вместе с супругою был оттерт к самой стене и с безучастным лицом наблюдал всеобщее веселье.

Первейшие лица империи, опасно разгонясь, проносились в непосредственной близости, обдавая Стечкиных запахами начавшего горячиться человеческого тела, облаками пудры, мелкими предметами, вылетавшими на скорости из причесок дам и карманов кавалеров. Временами какая-нибудь пара, не рассчитав движения, выносилась из круга и смачно припечатывалась к стене или колонне. Полюбовавшись зрелищем, супруги переместились в боковую галерею.

Обойдя многочисленные буфеты, полнившиеся изысканными яствами и предлагавшие разнообразнейшее питие, Стечкины подкрепили себя бутербродами с колбасою твердого копчения, выпили по бокалу токайского. Прогуливаясь далее, они набрели на помещение для карточной игры со столами для штоса, рокамболя, ломбера, виста, пикета и марьяжа. Здесь, соблазнившись составить партию, Игорь Игоревич усажен был на стул. Постояв для блезиру за спиною мужа и найдя его действия утомительными, Любовь Яковлевна принялась отдаляться от раскладываемых на сукне комбинаций, весьма естественно оказалась за дверью, прошла гулкими мраморными переходами и вновь оказалась в бальной зале.

Здесь, освободившаяся от тягостного присутствия, Любовь Яковлевна вдруг по-новому увидела все и себя самое. Прекрасная, женственная и желанная, в тугом ярком платье с мучительным перехватом и мысом на желудке, она находилась в эпицентре изысканного праздника. Людская масса, доселе густая и безликая, принялась распадаться на отдельные фигуры и лица. Любовь Яковлевна ловила на себе заинтересованные взгляды, от чересчур нескромных прикрываясь веером, другим отвечая оценивающим прищуром или лукавым вызовом. Какой-то господин в партикулярном фраке, выпивший, судя по всему, известную порцию водки, попытался завладеть ее рукою, еще один, совсем юноша, с лентою через плечо и следами проказы на порочном провалившемся лице, вознамерился было составить Любови Яковлевне компанию – оба горе-претендента удостоились лишь резкого захлопывания веера, на светском языке означавшего – «Вы мне неинтересны!»

Тем временем на хорах заиграли вальс, смертельно бледный офицер в изузоренной шнурками венгерке и чуть тесных ему рейтузах, легчайше подхватив Любовь Яковлевну, увлек ее в самую гущу горячительного хореографического действа. Десятки, а может быть, сотни распалившихся пар, выкрикивая что-то, с веселой яростью вращались по соседству, ежесекундно угрожая налететь, смять, втоптать в дубовый паркет. Любови Яковлевне было отчаянно страшно и невыразимо хорошо – огромные усы партнера щекотали кожу, умелые сильные руки изощренно и тонко управляли ее движениями, напрягшееся под рейтузами тело взывало о близости еще более тесной.

Потом была кадриль, и Любовь Яковлевна исполнила ее по всем канонам в паре с бравым сабленосым камергером, за камергером воспоследовал разбитной надворный советник, успевший во время плавного котильона рассказать анекдот о том, как некоторый лысый господин, намазывая голову медвежьим жиром, вырастил себе волосы на руках… изящно откинувши голову, Любовь Яковлевна перламутрово хохотала… за советником настала очередь тучному господину в синем фраке англомана и модных желтых перчатках с толстыми черными швами… за этими были еще многие, закружившие ее до полного изнеможения.

Вся в сладостной истоме и блаженной усталости, отчего-то с чувством выполненного долга и позывами к продолжительной частой зевоте, обмякнув телом и не заботясь более о собственной привлекательности, Любовь Яковлевна грузно привалилась к колонне и, отвергая все дальнейшие предложения, молча била веером по протянутым к ней рукам.

В зале сделалось трудно дышать. Воздух стал настолько густым и мерзким, что, казалось, его можно было резать ножом и тут же вывозить на свалку. Опасаясь лишиться чувств, Любовь Яковлевна принялась выбираться наружу. Несколько отдышавшись на лестнице, она решилась проведать Игоря Игоревича, но не нашла верного направления. Потянув дверь, за которой, как она полагала, находится комната для карточных игр, Любовь Яковлевна обнаружила себя среди смутившихся мужчин, руки которых были засунуты глубоко в карманы. Заподозрив за собою очевидную оплошность, Стечкина тут же поспешно вышла и, справившись с не замеченной ранее табличкой, залилась густою краской. Только что она побывала в помещении для китайского биллиарда.

После некоторого отсутствия вновь возвратившись в залу, Любовь Яковлевна была удивлена произошедшей здесь переменою. Воздух был проветрен, с пола исчезли шоколадные обертки, огрызки яблок и утерянные мелкие предметы, более никто не шумел и не размахивал руками, все замерли в ожидании чего-то, шеи были вывернуты в одну сторону и взгляды устремлены в едином направлении. Опрометчиво пробившись в первый ряд, Любовь Яковлевна стала смотреть на расчищенное пространство, предполагая какой-нибудь задуманный организаторами сюрприз, – и в самом деле, малоприметная дверца в стене вдруг, скрипнув, распахнулась, высокий красавец в шитом золотом мундире показался из-за нее, выводя об руку блистательную даму. Общество выдохнуло, мужчины склонили головы, женщины присели. Император и самодержец с морганатическою супругой двинулись вдоль шеренги своих верноподданных, следом за ними, припадая набок, ковылял искривленный карлик в черной парче со страшным зеленым лицом. Маленькое неправдоподобное чудовище прямо-таки пожирало глазами всех державших продолжительный реверанс дам. Поравнявшись с Любовью Яковлевной, исчадие приостановилось и, к немалому ужасу последней, поманило ее скрюченным пальцем. В полном замешательстве Любовь Яковлевна вышла и была проведена монстром вслед за царственной четой. Побледневший распорядитель установил августейших первой парой, за ними встали карлик с Любовью Яковлевной, далее позиции были отведены придворным вельможам и прочим сановным людям в порядке убывания чинов и знатности. Дождавшись конца построения, свесившийся с хоров капельмейстер объявил менуэт, первая пара России грациозно стронулась с места, за нею энергически задвигали ногами все прочие дуэты.

В полнейшем смятении и едва ли отдавая себе отчет в происходящем, Любовь Яковлевна тем не менее попыталась следовать канонам старинного целомудренного танца, предписывавшим держать партнера на расстоянии вытянутой руки, – увы, зеленолицый горбун имел на сей счет свои собственные представления. Едва только раздались первые такты музыки, неумолимые щупальца обвили Любовь Яковлевну железною хваткой и вплотную сомкнули два тела.

Распространяя непереносимый запах болота, чудовищный партнер вжался в молодую женщину всеми напрягшимися донельзя членами. Лицо карлика уперлось ей в декольте, нос плотно вошел в ложбинку между персями. Не смея нарушить императорского танца, она, как могла, продолжала двигаться под музыку. Тем временем карлик, не давая вздохнуть и опомниться, зубами оттянул ей край лифа, и – о ужас! – Любовь Яковлевна ощутила, как нечто холодное, мокрое, шершавое бесцеремонно заползает под одежду. Содрогнувшись и не в силах воспрепятствовать уроду, Любовь Яковлевна могла лишь констатировать непреложное.

Страшный горбун облизывал ее! Невероятный язык давил и тер груди, приподымал их, сводил между собою, разводил на стороны, сплющивал, оттягивал, крутил по и против часовой стрелки… и это было еще не главное испытание. Насытившись верхом, наждачный мускул пробился в низ и, расплющившись, обвил ее всю. В голове у Любови Яковлевны отчаянно запульсировало, с губ сорвался вскрик, ноги подогнулись – продолжая до невозможности затянувшийся танец, горбун без видимого напряжения держал ее на весу и выполнял ужасную свою работу.

По счастию, все на свете имеет пределы. С хоров донеслись завершающие музыкальные такты, зеленый карлик, хрипя и конвульсируя, втянул орудие пытки назад в разверстую пасть, его стальная хватка ослабла, Любовь Яковлевна вновь смогла дышать и ощутила под ногами твердь паркета. Вот уже все прекратилось, кавалеры благодарили дам за доставленное удовлетворение, император и самодержец, милостиво оглядев верноподданных, удалялся об руку с морганатическою своей супругой, кривобокий горбун в черной парче, приволакивая обе ноги, проследовал за ними, потайная дверца захлопнулась, в зале снова стало шумно, под ногами перекатывались яблочные огрызки, хрустели обертки от шоколада и утерянные мелкие предметы.

Любовь Яковлевна стояла у колонны в обществе нескольких кавалеров, обмахивалась веером и вопреки всему не чувствовала никакого дискомфорта. Танцевала она сейчас или ей это только привиделось?

Ответить однозначно было затруднительно.

18

На следующий день, проснувшись и попив липового цвету, еще расслабленная и вялая, Любовь Яковлевна подверглась натиску со стороны извечного своего оппонента и союзника.

– К чему напускать туман? – отодвигая законченную главу и откидываясь на мягкий задок кресла, восклицала другая Стечкина, тоже еще не приведшая себя в порядок. – Отчего не обозначить со всей ясностью – облизал карлик героиню или той угодно было дать волю фантазиям?!

Усевшись подле зеркала, Любовь Яковлевна потянулась за черепаховым гребнем.

– Порою ты излишне прямолинейна… сюжетный зигзаг, некоторая дуаль… недоговоренность – по-моему, это только на пользу сюжету.

Вставши за Любовью Яковлевной, другая Стечкина тоже принялась за прическу.

– Прием представляется мне нечестным – мы-то с тобой отлично знаем, как развивались события.

Любовь Яковлевна вынула изо рта шпильку.

– Автору положено иметь свои тайны. К тому же до поры до времени всего не знает и он сам, пусть даже рассказывая историю реальную и уже завершившуюся. Действительность, перенесенная на бумагу, имеет свойство видоизменяться и даже оборачиваться своей противоположностью. Горбун мог целомудреннейше исполнить менуэт со мною и в то же время ужасно посягнуть на героиню романа.

Другая Стечкина ловко накрутила буклю и закрепила ее шпилькою.

– Хорошо… – начиная сдавать позицию и отходя на другие форпосты, поинтересовалась она, – но почему же не сообщить в главе, кто был этот страшный человек?

– Об этом героиня узнает только на следующий день, – терпеливо объяснила Любовь Яковлевна. – Проснувшись и попив липового цвету, она послала Дуняшу за вечерними газетами и до ее прихода не находила себе места. «Кто был этот страшный человек? – думала она. – Да и был ли он вообще?» Все тело Любови Яковлевны ныло и отзывалось сладкою ломотой – чудовищный ли язык был тому виною или же, давно не танцевавшая, она попросту не рассчитала сил и перетрудила нежные свои члены?.. Едва дождавшись нерасторопной горничной, Любовь Яковлевна торопливо раздернула полосы, что, впрочем, оказалось вовсе ни к чему. Отчет о бале в Благородном собрании был помещен на первой странице и изобильно снабжен фотографиями. Склонившись над газетою и буравя ее глазами, Любовь Яковлевна жадно впитывала содержание… Вот, «император и самодержец, морганатическая супруга… высочайше почтив, августейше протанцевали»… снимок в полный рост… и еще один, и еще несколько в разных ракурсах… А это что? Сплющенная голова, нос крючком, оскаленный рот, мертвые глаза, оборотень, пугало, чудище… он! Языкастый! «Сопровождая… – читала Любовь Яковлевна, – также… почтил присутствием… изволил исполнить менуэт… обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев…» – Громкое имя, конечно, было известно молодой женщине, но что могло значить для нее непродолжительное и полумистическое соприкосновение со столь значительным в государстве лицом?..

Другая Стечкина терпеливо выслушала пространное объяснение.

– А как же Черказьянов? – перегруппировав мысли и атакуя уже самую композицию, пылко заговорила она. – Загадочное убийство? Пропавший дневник? Мужик у квасной бочки? Гости с ножами и пистолетами?! Читатель ждет продолжения заявленного тобою криминального сюжета, разгадки тайны, ты же уводишь действие в сторону, размываешь его, вытаскиваешь новых действующих лиц… ты совсем не думаешь о читателе!

Любовь Яковлевна закончила уже бессмысленную для уходящего дня прическу.

– Меня всегда раздражала эта мысль!.. Думать о читателе! Что за превратности писательской судьбы! Из всех творцов только он почему-то должен непременно угождать потребителю!.. Скажи, пожалуйста, – она оборотилась к другой Стечкиной, – думает ли, например, композитор о своем слушателе или художник о разглядывателе?.. Так почему должна я?!

Другая Стечкина оправила волосы.

– Специфика профессии… Художник, работая иногда годами над единственным полотном, претендует лишь на взгляд со стороны. Его работа, вся сразу и целиком, сама бросается в глаза. Художник нарисует, и посетитель выставки непременно посмотрит. Композитору уже сложнее. Он должен удержать слушателя на час-другой да еще заставить несчастного сопереживать духовно, все же музыка вливается в уши сама. – Сделав паузу, заглянув в глаза Любови Яковлевны и уловив в них проблеск понимания, другая Стечкина продолжила: – Писатель сталкивается с наибольшими трудностями. Его произведения неудобны для потребления. Читать книгу надобно несколько дней и все это время удерживать содержание в памяти. Роман без читателя мертв и не существует сам по себе – только читатель и никто другой может оживить его, увидеть за типографскими значками действие и реальных людей во плоти и крови. Читатель – прямой наш соавтор и так же тратит время и силы на создание художественного произведения… вот почему мы должны постоянно помнить о нем!..

Любовь Яковлевна давно записывала то, что говорила другая Стечкина, и это было несомненной победой последней.

– Я вовсе не собиралась бросать сюжета, – капитулируя, оправдывалась Любовь Яковлевна. – Мне показалось, что карлик обер-прокурор как раз необходим для его развития.

Другая Стечкина пожала плечом.

– Посмотрим, как ты из этого выберешься… Не слишком ли много обязательств?! Криминальное чтение, мемуар о Тургеневе, какая-то смутная эротика!.. Читатель, кстати, заждался прописанной в деталях постельной сцены… думает ли твоя Любовь Яковлевна ответить делом на страстное предложение Ивана Сергеевича?

Обе женщины одновременно закурили и пустили в высокий потолок по синеватой струйке.

– Вопрос не из легких… вокруг столько блестящих молодых кавалеров!

Лицо Любови Яковлевны разительно переменилось – исказившая его невероятная гримаса, с раздувшимися ноздрями, осклабленным ртом, скверно горящими глазами и сломавшимися полосками бровей – была тем общим выражением, которое роднит всех без исключения женщин, равно графинь и кухарок, когда, не видимые постороннему глазу и искушаемые бесом, более не контролируя себя, они высказываются по вопросу отношения полов.

– Не стоит сбрасывать со счетов и изощренных карликов-лизунов! – с таким же лицом подыграла Любови Яковлевне другая Стечкина.

– Отдаться Ивану Сергеевичу, конечно, можно, но только с испуга! – цинически захохотали обе.

Надежно закрытая дверь кабинета-спальни позволила продолжить обмен репликами еще более рискованными, а потому в окончательной редакции романа писательницею опущенными.

Натешившись всласть, похлопав себя по ляжкам и даже повалявшись на ковре, молодые женщины посчитали разминку оконченной. Невероятная гримаса была убрана с лиц. Расположившись перед зеркалом, подруги последовательно расслабили ноздри, сомкнули губы, притушили избыточный блеск глаз и восстановили линию бровей. Возвратив свое обычное выражение и тщательно выверив каждую деталь, молодые женщины закрепили его дорогой косметикой.

С непроницаемым лицом Любовь Яковлевна спустилась к вечернему чаю.

Игорь Игоревич, уже откушавший, рассматривая на ходу большой развернутый чертеж, попался ей навстречу и, бесцветнейше осведомившись о здоровье, накрепко заперся в уборной.

Короткий резкий звук, донесшийся оттуда, заставил Любовь Яковлевну вздрогнуть и пересмотреть сложившиеся творческие приемы.