Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

19

Некоторое время Любовь Яковлевна продолжала жить отошедшим событием.

Перечитывая написанное, она досадовала на жесткие законы композиции, не позволившие привести в тексте ряд, казалось бы, существенных моментов. Так, например, на балу она завязала несколько интересных знакомств, могущих быть полезными для дальнейшего действия. В обширной зале Благородного собрания среди прочих присутствовал и Тургенев, окруженный множественными своими девушками. Отличный танцор, он выше всех подкидывал мускулистые ноги в лаковых штиблетах на двойной кожаной подошве. Муж Любови Яковлевны, незаметнейший Игорь Игоревич, выиграл за картами целое состояние золотом и кредитными билетами, а сверх того натурою: часами, кольцами, табакерками, запонками и даже носильными вещами, включая сорочки и галстуки. Все это, упакованное в несколько чемоданов и увязанное в тюки, было доставлено в дом на ломовом извозчике. Резинка панталон, подвергшаяся неоднократным проверкам в дамских комнатах собрания и по приезде домой, осталась в целости, что заставляло усомниться в верности давнишнего предсказания и свидетельствовало о высоком качестве изделия… Не вошли в главу и некоторые мысли и ощущения, посетившие героиню на светском празднике, чем-то тождественные переживаниям приснопамятной Наташи Ростовой на первом ее балу, а чем-то существенно с ними разнившиеся.

Молодая писательница порывалась переписать главу, изрядно дополнив ее, однако же Муза вознамерилась продолжать, и Любови Яковлевне не осталось иного, как подчиниться.

Мельпомена или Талия, судя по всему, довольная своей подопечной, исподволь переходила на новые формы сотрудничества. Ранее диктовавшая дословно, посланница небес изменила описательной манере в пользу изобразительной. Любови Яковлевне все менее наговаривалось слов, взамен перед нею рисовались картины, статичные или динамические, перевести которые на язык изящной прозы ей предстояло самостоятельно.

По-прежнему неосознанно, в пушкинском стиле, на полях рукописи набрасывала она мужскую голову со светлыми вьющимися волосами, прямым носом и проникающими в душу глазами.

Прекрасная незнакомая голова сама собою прирастала шеей и обнаженным лепным торсом, к которому добавлялась бедренная часть в выгоревших коротких штанах. Изящно взмахивая руками, загоревший дочерна невысокий, но крайне пропорционально сложенный человек шел по золотому песку самою кромкой берега, и волны мирового океана с шипением накатывались ему на ноги. Повсюду была светлая зелень кокосовых пальм, громадные деревья стояли, сомкнувшись ветвями, в их кронах резвились павианы и макаки, пронзительно кричали разномастные огромные попугаи, необыкновенно яркое тропическое солнце заливало своим светом все вокруг. Определенно, это был остров, затерянный в неведомых далеких краях, – опасные рифы, гибельный климат, высокие горы делали его недоступным для иноземцев, и только очень отважный человек мог проникнуть на эту забытую Богом землю.

Все менее удивляясь и все более постигая открывшуюся взору картину, писательница увидела голых коричневых людей с приплюснутыми толстыми носами и широкими мясистыми губами. У всех были браслеты на руках, черепаховые серьги и бамбуковые палочки в носовых перегородках. Волосы туземцев, матово-черные от природы, у некоторых были выкрашены красною глиной, завиты в локоны и украшены перьями казуара. Вооруженные копьями и луками со стрелами, они двигались за чудесным белым человеком, но не представляли для него никакой опасности – более того, оберегали своего старшего брата и учителя от нежелательных встреч с крокодилами, змеями и людьми еще более дикими, чем они сами. Необыкновенная процессия свернула в чащу и по едва приметной тропинке вышла к селению. Между кокосовых пальм стояли хижины, их высокие крыши были устланы побелевшими пальмовыми листьями и почти касались земли. На утоптанной площадке был разведен костер, женщины в узких набедренных повязках и совсем юные девушки, вся одежда которых состояла из единственной раковины, свежевали темношерстных поросят и нарезали плоды хлебного дерева. Из хижин выползали дети и старики, многие из которых были поражены слоновой болезнью – на месте носов у несчастных болтались длинные сморщенные хоботы. В свободных и легких позах все расположились вокруг огня, предоставив почетное место под тростниковым навесом жившему среди них ЧЕЛОВЕКУ С ЛУНЫ…

Любовь Яковлевна дописывала страницу с набросанной на полях мужскою головой и брала чистый лист. Муза вела себя странно и до объяснений не снисходила. Оборвав только что начавшую развертываться экзотическую картину, она резко переносила действие снова в привычные декорации, предоставляя писательнице давать описания северного серого неба, гранитных парапетов набережных, величественных построек зодчих Росси и Кваренги. Опять был Петербург, фантазийный и реальный одновременно, который лежал на бумаге и был виден из окна кабинета, выдуманный город и столица великой империи, где рождались, жили и умирали – вперемешку – живые теплокровные люди и созданные горячим воображением литературные персонажи.

Из промозглого ноябрьского тумана выплывали неясные фигуры в длинных черных плащах и надвинутых на глаза шляпах. Вглядываясь, писательница видела мужские и женские лица, вовсе ей не знакомые, и на каждом из них было написано единое страшное чувство – ненависть. Вне всякого сомнения, это были злодеи. Проходя по улице, они расталкивали прохожих, ввязывались в стычки, а иногда, убедившись, что поблизости нет городового, били стекла фонарей и писали краскою на стенах неприличные слова.

Любови Яковлевне вовсе не нужны были такие, дошедшие до крайности персонажи. Роман задумывался ею как неторопливое пространное исследование души молодой привлекательной писательницы, волею судеб сошедшейся на жизненных перекрестках с живым классиком, потрясателем умов, кумиром и законодателем от литературы. Неизвестно как попавший на страницы маньяк, некто Черказьянов, вскорости таинственно умерщвленный, разорвал ткань произведения, опошлил самую идею, проторил дорогу на заветные страницы прочим маргинальным элементам, потянувшим за собою непредусмотренную и опасную сюжетную линию…

…Они шли по улице, Любовь Яковлевна видела, что это Владимирская… нерастраченная сила клокотала в них, заполняя до самых ноздрей, а порою выплескиваясь из носа… нацеленные на созидание, они могли бы принести изрядную пользу обществу… увы, провидению угодно было избрать для них стезю разрушения.

Среди прочих восьми или десяти человек совсем уже невозможными манерами выделялся некто широкоплечий, с крестьянским маловыразительным лицом, бывший по всей вероятности лидером криминальных своих соратников. Желая ли еще более утвердиться во мнении спутников или же повинуясь минутному движению души, он вдруг выскочил на мостовую, схватил проезжавший мимо экипаж за заднюю железную ось, поднял пролетку с седоком и остановил лошадь, бежавшую тихой рысью. Постоявши так и ободряемый криками восхитившихся сотоварищей, обезумевший богатырь опрокинул пролетку набок и шутовски раскланялся перед публикой.

Ахнув от неожиданности, Любовь Яковлевна едва дописала предложение.

20

Едва ли не двадцать глав написано было молодою авторессой в плодотворном сотрудничестве с Музой – Мельпоменой или Талией, – посещавшей подопечную свою с завидным постоянством, как вдруг выявилось и предстало в очевидной своей выпуклости обстоятельство вовсе непредвиденное и тревожащее.

Почитаемая Любовью Яковлевной за божество (при всей короткости отношений), Муза оказалась отнюдь не всесильной. Являясь по сути не более чем носительницей вдохновения, но возложив на себя функции несвойственные, как то: диктовку собственно текста или проецирование перед авторским взором изображения, самоуверенная дочь Мнемосины и Зевса в определенные моменты оказывалась не на высоте. Так, с легкостью сообщив Любови Яковлевне подобающий настрой и даже доведя ее до состояния творческого куража, переоценившая свои возможности дама с крылышками нередко исчерпывала себя какими-нибудь незначительными абзацами или набрасывала перед писательницей картинку столь расплывчатую, что и разобрать на ней ничего не представлялось возможным.

К вящему неудовольствию Стечкиной, Муза спотыкалась именно там, где полную неясность ощущала она сама… Эти переполненные ненавистью люди на Владимирской (куда идут и зачем?!), визит к ней пугающей пары, вооруженной ножом, пистолетом и, кажется, бомбою, страшный цыган под окнами, в жару и холод будто бы торгующий квасом, жуткое убийство нелюдя Черказьянова, ее опрометчивая запись в дневнике и последовавшая пропажа оного… еще какие-то мысли, ощущения, обстоятельства, все беспокойные, смутные… на первый взгляд, вовсе не работающие на содержание, но исподволь и постоянно просачивающиеся на страницы романа… Интуиция наводила на мысль о глубоко законспирированной сюжетной линии, весьма опасной и непредсказуемой.

Нервы Любови Яковлевны были напряжены. Муза откровенно не справлялась. Отбросивши пиететы, молодая писательница потребовала объяснений.

Признай Муза свои несомненные упущения, конфликту тут же и угаснуть. Обернулось, однако, по-иному.

– Так нужно! – упорствовала строптивая посланница свыше. – Весь этот туман… отрывистость… неясности… тревожные намеки и обмолвки… предчувствие событий непоправимых, трагических, фатальных…

– К чему? – теряла терпение Любовь Яковлевна. – В конце концов, я – автор, и никакие трагедии мне не нужны!

– Поздно! – демонически смеялась очевидная Мельпомена. – Более ты не властвуешь над текстом! Обстоятельства раскрутились, персонажи ожили и сами решают свою судьбу… вот, посмотри…

Тут же перед Любовью Яковлевной появилась картинка до того смутная, что разглядывать ее надобно было в лорнет, а потом в принесенную мужем с работы сильную оптическую трубку…

…Какие-то люди, перемазанные с ног до головы глиною и едва освещаемые слабым отсветом фонаря, копошились в подземелье, набивая и передавая на поверхность огромные тяжелые мешки. До ушей Любови Яковлевны донеслось грязное ругательство, у самого лица пробежала безобразная хвостатая крыса…

Отчаянно завизжав и раскидывая листки с неудавшейся главою, молодая писательница вскочила с места.

– Да сколько же можно! – с негодованием закричала она. – Опять мерзости! Ты не ведаешь, что творишь! Более ты мне не нужна! Как-нибудь справлюсь без посторонней помощи! – Опрометчиво распахнув окно, Любовь Яковлевна ткнула пальцем в заоблачные выси. – Немедленно оставь меня!

– Как знаешь… – Стоявшая за спинкой кресла Муза сняла с крючка божественную накидку из тонко выделанного золотого руна и набросила ее поверх белой шелковой туники. – Как знаешь, – повторила она, выпрастывая крылья из широких спинных отверстий. – Без работы я не останусь. Меня Маркевич приглашал. Фаддей Булгарин домогается. Иван Сергеевич ждет не дождется…

Перехватив поудобней лиру, Мельпомена взобралась на подоконник, послюнила палец и выставила его наружу. Определив направление ветра, она разбежалась и, с грохотом оттолкнувшись от прогнувшегося карниза, тяжеловато взмыла в небеса. Сделавши разминочный круг над Эртелевым и покачав на прощание крыльями, Муза устремилась в сторону Шестилавочной улицы.

– К Тургеневу полетела, – отметила Любовь Яковлевна, подставляя ладонь под кружившееся в воздухе пышное белое перо. – Вертихвостка…

Продрогнув от ноябрьского промозглого воздуха, хозяйка дома затворила двойные добротные рамы.

Прохаживаясь взад-вперед по кабинету-спальне, зябко кутаясь в шаль и раскуривая на ходу тонкую дамскую папиросу, Любовь Яковлевна собрала разбросанные листки и перечитала последние строки. Глубоко в душе она сожалела о произошедшем и даже корила себя за несдержанность.

Как-то теперь справится она с прихотливой фабулой и своенравными непредсказуемыми персонажами?!

21

Вторая половина ноября, известно, редко обходится без происшествий. Некто, возвращаясь под хмельком, отморозил вполне греко-римский нос, бывший до того единственной реальной его гордостью, иной вывихнул не оскудевавшую прежде руку, не проходит дня без газетного сообщения об имяреке, сломавшем при падении перст указующий, случается и попросту бесовщина – пропадают люди начисто, вместе с потрохами. В самом петербургском воздухе – стылом, вихрящем, с колючей, секущей лицо поземкой – уже недвусмысленный намек, откровенная угроза, захолаживающее душу предостережение. Обмотанный с головою шарфами, в прабабкином бахромчатом пледе поверх задубевшего фризового пальтеца, отчаянно дрыгая рукою, не могущей удержать раздувшегося пляшущего зонтика, оскальзываясь и чертыхаясь, торопится благопорядочный обыватель достичь спасительного убежища – будь то тихая семейная заводь или беспорядочное питейное заведение. Там, угревшийся и разомлелый, расплющивши нос о запотевшее стекло, с рюмкою водки и гречневым пирогом в руке и за щекою, вглядывается он в погодное непотребство, ощущая пронзительно всю малость свою и незначительность перед обстоятельствами… «О-хо-хо! Чтой-то будет… чтой-то станется…»

Не слишком подверженная общему настрою, на сей раз и Любовь Яковлевна ощущала смутное томление духа, излишнюю расслабленность, некую незаполненность внутри себя и шаткость мысли.

В простом коленкоровом платье по шести гривен за аршин она механически расхаживала по кабинету, проводя пальцем по корешкам книг, останавливаясь в выступе эркера, устремляла наружу невидящий взгляд, вслушивалась в завывания ветра и вдруг, передернув плечами, мучительно, с повизгом зевала, шла к кровати в надежде донести до нее кратковременный приступ сонливости, грузно падала спиною поперек атласного покрывала, перекатывалась на бок и живот, свешивала до пола руки и бессмысленно водила пальцем по ковру. Обессилев окончательно, молодая женщина звонила Дуняше, приказывала раздеть себя и наполнить ванну.

Горячая вода с душистой шелестящей пеной послушно расступалась перед подрагивающим пышным телом, нежно обнимая его. Поддавшись ощущениям, Любовь Яковлевна неосознанно упиралась в дно ванны попеременно согнутыми локтями и пятками – раскачиваясь, она приподымала живот и любовалась его белизной и округлостью. Присутствовавшая при сем Дуняша, уловив ритм, вкладывала барыне в рот ложечку толченого с имбирем сахару либо зажженную тонкую папиросу.

Наступившей затем кратковременной взбодренности доставало, чтобы спуститься в комнаты, поцеловать игравшего с многочисленными пистолетами сына, выругать лакея Прошу и отдать распоряжение кухарке приготовить к обеду крупно порезанной солонины, непременно стушеною капустой, каперцами и стручковой фасолью. Едва ли не тут же забирала Любовь Яковлевну очевидная вялость, распространявшаяся по телу от ног к голове. Тяжело опираясь на перила, уже отрешенная от дел, хозяйка дома медленно подымалась к себе, шаркая разношенными шлепанцами, механически расхаживала по кабинету, трогала книги и, остановившись в самом эркере, невидяще смотрела наружу, на Эртелев, где выл ветер и бесновалась непогода.

В непричесанной, клонящейся долу очаровательной женской головке трудно возникали одиночные разрозненные мысли, никак не желавшие обрести хоть какую-то стройность и сцепиться между собою.

«Роман… – медленно проплывало внутри у Любови Яковлевны. – Тургенев… прекрасный прямоносый незнакомец… макаки… резинка панталон и этот всепроникающий мокрый язык… пропавший дневник… убийство Черказьянова…»

Багровая, с пылу с жару, лоснящаяся кухарка водружала на центр стола фарфоровое блюдо под выпуклою крышкой и, сняв оную, являла изумленной хозяйке запеченную в тесте медвежью лапу, обложенную скворчащей гусиной печенкой, вывернутыми куриными желудками, золотистым картофелем-фри, изобильным укропом, петрушкой и лесною ягодой.

– Кажется… – наливаясь праведным гневом, с благородной патетикой вопрошала обманутая в ожиданиях хозяйка, – кажется, я велела приготовить к обеду солонину с каперцами!..

– Так… ить… то ж третьего дня было, – удивлялась баба, – подчистую скушать изволили, а на сегодня всенепременно лапу требовали…

«В самом деле, – вспоминала Любовь Яковлевна, обгладывая сочный медвежий сустав, – как это я запамятовала…»

Отяжелев от обильной мясной пищи, молодая женщина шла к себе в кабинет, расхаживала по нему, роняя на пол подвернувшиеся под руку книги, остановившись у окна, смотрела, как треплет ветер редких прохожих, впадала в оцепенение и вдруг, очнувшись от пущенной в стекло снеговой картечи, встряхивала головою и, словно чужие, читала внутри себя далекие разрозненные мысли.

«Кривые деревья»… – перечислял писательнице кто-то. – «Глухонемой Герасим… молодые люди с бомбами и пистолетами… испорченная девочка Крупских… государь с морганатической супругой… страшный, будто бы торгующий квасом, мужик под окнами… в конце концов, ее муж Игорь Игоревич Стечкин…»

Этот человек, бесцветный, обособленный, не игравший в ее жизни никакой заметной роли (она часто вообще забывала о его существовании), в последнее время неузнаваемо переменился, обрел плоть, налился до ноздрей какой-то распиравшей его одержимостью. Потрясая костистыми кулаками, он позволял себе громко топать в доме, что-то выкрикивал – это выглядело возмутительно, и Любовь Яковлевна неоднократно вынуждаема была посылать к нему Дуняшу с требованием немедленно прекратить.

Игорь Игоревич, однако же, не только не прекратил, но и усугубил. Какие-то люди с обвязанными платками лицами, в низко надвинутых башлыках, проникали в дом и вели в кабинете мужа шумные разговоры, прерываемые звоном разбитого стекла, падением мебели, рычанием и визгом.

– Не позво-о-олю! – начиная басом и срываясь на высочайший фальцет, яростно кричал муж. – Прочь! Негодяи! Подлецы! Членовредители отечества!

«Нужно ли это для романа?» – не понимала Любовь Яковлевна.

Рассорившись с Музою, молодая писательница утратила необходимый для творчества кураж и чувствовала себя не в состоянии развить сюжетные линии, сплести их в сколько-нибудь целостное и удобоваримое для читателя (ох, уж этот читатель!) повествование. Однако же ничего гибельного в таком положении вещей не было. Активный литератор на время уступил место неторопливому собирателю. Пребывая в состоянии апатии и вялости, Любовь Яковлевна, тем не менее, подспудно продолжала процесс, накапливая внутри себя детали, наблюдения, мысли. Сложенные в творческих запасниках, отстоявшиеся там и основательно просеянные на предмет отделения зерен от плевел, они, безусловно, могли быть востребованы в самое ближайшее время…

Негодуя и раздражаясь произошедшей с мужем переменою, Любовь Яковлевна одновременно прониклась к ситуации некоторой долей любопытства. Не наблюдавшая прежде Игоря Игоревича в разорванной одежде, с синяками и царапинами на лице и в необыкновенно сильной ажитации, молодая писательница склонялась к мысли переговорить с мужем напрямую и выяснить, что, собственно, творится в доме. Для этого, однако, требовалось перебороть себя, обрести некоторый душевный настрой, преодолеть устоявшуюся антипатию.

Расхаживая по кабинету-спальне от письменного стола карельской березы до кровати, проводя рассеянною рукой по пружинистым книжным корешкам, недвижно замерев в выступе эркера и уперев невидящий взор в несуществующую точку обезображенного непогодою пространства за стеклами, бросившись с приступом зевоты на измявшееся атласное покрывало, тыкая холодным пальцем в ворс персидского дорогого ковра, приподымая собственный живот, округлый и белый, из горячей воды с душистой пузырящейся пеной, нещадно куря тонкие дамские папиросы и поедая с ложечки толченый сахар с имбирем, Любовь Яковлевна Стечкина исподволь готовила себя к предстоящему испытанию.

В какой-нибудь из ближайших дней, поборов себя и придав лицу участливое выражение, она приблизится к Игорю Игоревичу, возможно, даже дотронется до его рукава и ровным спокойным тоном, как и подобает между супругами, осведомится о переменившихся обстоятельствах.

Надежды на то, что этот второстепенный персонаж, незадавшийся и тусклый, хоть как-то оживит скомканное непогодою повествование, особой не было, и все же чутье подсказывало Любови Яковлевне обратить на Игоря Игоревича толику своего писательского внимания.

Подавляя здоровое женское противодействие, мысленно она подходила к мужу совсем близко, видела во всех подробностях его невыразительное испитое лицо, бескровные тонкие губы, старые заржавленные очки, слышала скрипучий, с чахоточной нотой, голос, ощущала несомненный запах тлена, исходивший от стареющего усохшего тела…

За окнами мело, пронзительно выло и тарахтело, подхваченные ветром редкие прохожие стремительно проносились по наледи, чтобы вывихнуть руку, сломать палец или вовсе сгинуть начисто, прекрасная молодая писательница, наполняясь копящимся исподволь содержанием, размеренно выхаживала по уютной обители, прикидывая и размышляя, что же уготовило ей непредсказуемое и загадочное Провидение, – истлевали одна за одной тонкие душистые папиросы, воздух в спальне становился синим, зеленым, красным, нестерпимое сияние возникало в нем, играли торжественные музыки, и появлялся Сонм, великий и бессмертный, и Некто Причисляющий в золотом плаще шествовал во главе его, смеялся, подмигивал, лощеным мизинцем подзывал Любовь Яковлевну, а глаза его были строги и печальны, и она, отбросив одежды, приблизилась к нему и тысячекратно отдала себя, приобщаясь, и был в том Высший Смысл и Высшая Гармония.