Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

36

Навалившись всем телом на массивную блиндированную дверь, молодая женщина мало-помалу отжала ее внутрь и оказалась между двумя дюжими ротмистрами, тотчас преградившими ей путь назад.

– Его высокопревосходительство ждет вас! – гаркнуто было Любови Яковлевне в оба уха, после чего, схваченная под локотки, спотыкаясь, балансируя, теряя равновесие и провисая на стальных жандармских плечах, с не поспевавшими за нею ногами, в бешеном темпе вынуждена она была промчаться по многочисленным извилистым переходам до роскошной приемной и самого начальственного кабинета, в коем пронесенная для снижения скорости трижды или четырежды по замкнутому кругу, мужественная посетительница противу воли была усажена на знакомый страшный стул.

Умудренная предыдущим опытом и посему настроившаяся на бурное развитие событий, Любовь Яковлевна сравнительно легко оправилась от уготованной ей церемонии – совсем скородыхание молодой женщины восстановилось, кровяное давление вошло в норму и тошнота исчезла.

Беломраморный стол, огромный, величественный, подавляющий воображение, украшенный летящими по фасаду двуглавыми бронзовыми орлами – несомненно творение зодчего и факт архитектуры, – однако же, не имел за собою сановного своего сидельца… Подивившись выскочившим подряд четырем «с», Стечкина перевела пытливый взгляд на усыпанную драгоценными каменьями раму и заключенное внутри нее помпезно-живописное полотно. Император и самодержец в видавшем виды мундире, кажется, с оторванною пуговицей, уже без Георгиевского креста, обрюзгший и постаревший, отчаянно тужась и перекося вспотевшее лицо, возносил к небу отнюдь не младенца, а вполне зрелого мужчину, еще более, чем в прошлый раз, смахивавшего на Елизара Агафоновича Приимкова… Однако куда запропастился он сам?..

– Здесь я, здесь! – донеслось откуда-то сверху. – И поверьте – предвкушаю немалое удовольствие от нашей встречи!

Любовь Яковлевна задрала голову. Обер-полицмейстер в перевитом шнурами небесно-голубом мундире, сверкая орденами, позументами и аксельбантами, плашмя лежал на потолке и приветливо скалился ей.

Любовь Яковлевна, как могла, отогнала обморок.

– Ваше высоко… превосходительство, – непроизвольно пошутила она, – прошу извинить за некоторую назойливость. – Ее голос даже окреп. – Но мой муж… его судьба небезразлична мне… уверена – вы предприняли действия…

Изощренному экзекутору со всей ясностью давалось понять, что очевидное его фиглярство не возымело ровно никакого действия. Молодая дама – и следует отдать ей должное – вела себя так, как если бы беседовать с распластанными по потолку обер-полицмейстерами являлось для нее занятием естественным и обыденным.

Раздосадованный очевидною неудачей вельможный шут с треском перевернулся набок, отчего просыпал из кармана мелкие деньги и предметы, хватко уцепился за свисавший донизу стальной трос и, рывком отлепившись от потолка, с визгом перелетел на паркет. Не слишком ловко приземлившись, он показал спину, и наблюдательная беллетристка увидела многочисленные резиновые присоски! Ларчик открывался весьма просто, и загадки более не существовало. Устроившись поудобнее, Любовь Яковлевна спокойно ожидала дальнейшего развертывания событий.

Двойная промашка сделала обер-полицмейстера грубым.

– Да как вы смеете?! – брызнул он слюною. – Вмешиваться! Торопить! Беспардонно являться сюда?!

С треском раздернув подготовленный веер, Стечкина укрылась от разлетевшихся брызг.

– И все же… я настаиваю! – с бесшабашной смелостью заявила она. – Я должна знать правду о муже!

– Она настаивает! – обомлел Приимков. – Да я вас… мы вас!.. Забыли, что вам было велено?! Напомнить?!!

Ногою, пяткою, не оборачиваясь, отточенным и выверенным движением он ударил по столу, приводя в движение потайную пружину. Любовь Яковлевна увидела, как квадраты паркета начали откидываться, а из появившихся дыр вынырнули до плеч дюжие лохматые головы.

– Сидеть тихо! Сидеть тихо!! Сидеть тихо!!! – выпучив глаза и наливаясь краскою, трижды прокричали они жандармскими грубыми голосами.

– Полноте, Елизар Агафонович! Право, неловко смотреть! Дешевые спецэффекты! – Факты, которыми Стечкина с недавнего времени располагала, придавали ей сил и уверенности. – И потом – с чего бы мне сидеть тихо? Ведь Черказьянов жив!!

Выбросивши козырного туза, уверившаяся в полной победе и помышляя лишь о том, как обильней пожать ее плоды, с нескрываемым торжеством и внутренним превосходством смотрела молодая писательница на взявшегося с потолка своего противника, и чем дольше смотрела, тем меньшую ощущала уверенность.

Злокозненный оппонент вел себя вовсе не так, как подобало бы проигравшему. Более того – он дробно прихихикивал, потирал живот, нехорошо подмигивал Любови Яковлевне, грозил ей пальцем – впечатление складывалось, что именно этой фразы от нее он и добивался, на нее провоцировал и теперь с наисильнейшим эффектом может, наконец, представить какой-то свой убийственный контраргумент.

Взявшись за конец троса, он неспешно приблизился к ней – полагая, что ее намереваются хлестнуть по лицу, Любовь Яковлевна прикрылась руками. Однако обошлось. Высокопоставленный негодяй лишь прикрепил трос к стулу. Предвидя издевательство изощреннейшее, Стечкина попыталась сойти с непредсказуемо опасного сиденья, но обер-полицмейстер, навалившись, намертво приковал ее цепями.

Дальнейшее было страшным сном.

Отъявленнейший из мерзавцев плюхнулся к ней на колени, обхватил за плечи и, как догадалась Любовь Яковлевна, нажал кнопку, запрятанную в спинке стула. Желудок, прочие нежные внутренности молодой женщины перевернулись, а потом и вовсе поменялись местами. Стул, она на нем и подлый негодяй на ней падали в разверзшуюся под ними бездну.

Сохранять невозмутимость далее не было никакой возможности.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – пока не закончилась строчка, кричала Любовь Яковлевна, признаться, голосом не слишком приятным и далеко не впервые в повествовании.

– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э! – столь же длинно и в той же тональности передразнивал ее Приимков.

ПАДЕНИЕ ФИЗИЧЕСКОЕ, в отличие от ПАДЕНИЯ НРАВСТВЕННОГО, есть, вероятно, действие самое внезапное (внезапней разве что СМЕРТЬ)… Внезапно начавшись, падение стула с двумя человеческими телами столь же внезапно и завершилось. Молодая женщина испытала сильнейший рывок, от которого едва не оторвалась голова, после чего стул, поболтавшись в воздухе, плавно опустился на твердое.

В тусклом свете разбитых и закопченных фонарей представился прекрасной пленнице мрачный узкий тоннель с сырыми земляными стенами. Сверху падали крупные капли. Пахло тленом. Матово отсвечивая, уходили вдаль проложенные в неизвестном направлении рельсы.

Отвратительно сопя, Приимков передвинул спрятанный в спинке рычаг – стул под ними, металлически щелкнув, приподнялся на внезапно обретенных колесах и, медленно стронувшись, воя, скрежеща и раскачиваясь, понесся по железной дороге.

Любовь Яковлевна судорожно билась в оковах. Приимков прыгал у нее на коленях, дергал молодую женщину за нос, кусал в шею, щипал груди.

 
– А ты улетающий вдаль самолет
В сердце своем сбереги!! —
 

рычал он дикую и доселе не слышанную Стечкиной песню, хохотал и бесновался.

По счастью, не завалившись ни на едином повороте, дьявольский экипаж вскоре стал снижать скорость, а потом и вовсе остановился. Перебросив руку, Приимков потянул рычаг – с металлическим щелканьем колеса вошли в отведенные им пазы, сам же стул, очевидно, подтянутый сверху, оторвался от рельсов и, вращаясь вокруг собственной воображаемой оси, стал подыматься в оказавшуюся над ними шахту. Открылась крышка люка, в глаза молодой женщине брызнул яркий свет, еще что-то скрипнуло и лязгнуло… стало тихо, ничто более не давило и не стесняло движений, с опаскою, медленно она разлепила веки – Приимков бесследно исчез, цепей не было и в помине, она находилась в обитой траурным крепом зале, над головою висела черная, в форме гроба, люстра, пахло ладаном, а напротив, в раззолоченном мундире и галстуке, скрученном из конского волоса, сидел за письменным столом, поглаживая жабу, собственною персоной зеленолицый, длинноязыкий горбун и обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев, смотревший на Любовь Яковлевну в упор немигающими рачьими глазами.

– Вы ждете встречи с неким господином, – услышала она зловещий механический голос. – Не станем терять времени!

Один глаз карлика высветился зеленым, другой красным, скрюченные пальцы сдавили жабу, истошно вскрикнувшую и заверещавшую. Повинуясь сигналу, в залу вбежали люди с вырванными носами и отрезанными ушами. На руках у них было нечто большое, тяжелое, зловонное, укутанное в рваные рогожи и перевязанное мочалом.

Сноровисто лишенная упаковки, перед Любовью Яковлевной предстала ледяная глыба, подтаявшая и отчего-то желтая. Установленная на центр, она содержала несомненный подвох, суть которого незамедлительно требовалось постичь.

Задыхаясь от смрада, Стечкина осторожно приблизилась и вдруг, вскрикнув, сделалась смертельно бледною. Из толщи льда, страдальчески раскинув руки, на нее смотрел Черказьянов.

– Что вы сделали с ним? – не позволяя себе упасть, спросила мужественная женщина.

– То, – страшно загремел чудовищный горбун, – что полагается делать с болтунами и изменниками! Согласно древнему обычаю! Его обоссали! Потом заморозили! – Вскочивши и обежав вокруг стола, он яростно пнул глыбу ногою. – Обоссали и заморозили!! – еще страшнее, вразбивку прорычал он.

Любовь Яковлевна боролась со множественными позывами.

– А со мною… вы намерены… так же?..

Константин Петрович Победоносцев с хрустом раздернул клыкастую пасть. Обложной сизый язык, выскочивши наружу, провис вдоль немощного тела, уперся в пол – шипя и извиваясь, прополз и кольцами обвил молодую женщину.

– Зачем же? – без всяких затруднений, луженой черной глоткой ответствовал первейший вельможа и сановник. Любовь Яковлевна чувствовала легкие быстрые пожатия, от которых тело сводила сладкая судорога. Она едва могла сдерживаться. – Зачем же? – Пожатия сделались более решительными, точными, направленными. – Вы такая красивая… нежная и замечательно танцуете – должен вам сказа-а-а-а-ать!..

Она забилась, закричала, захрипела – отвратно пахнувший Черказьянов, подобно мамонту, таращился из вечной мерзлоты, и люстра-гроб качалася над головою, ссыпая вниз прогнившие черепа и кости – породистая белая жаба в балетном платьице с пачками, поднявшись на пуантах, кружилась и прекрасным голосом пела – безносые полукастраты, бурча латынь, натужно раскрывали заржавленные дверные створки – хрустальные ступени сбегали в роскошный, сверкающий вестибюль – а позади, за спиною, кукожась, чесал мохнатые ладошки изощренный карлик, несомненный экспонат, краса и гордость Кунсткамеры…

Ливрейный заспанный швейцар, перекрестивши рот, выпустил молодую даму наружу. Ночной морозный воздух обдал ее всю, встряхнул, как-то возвратил к жизни. Любовь Яковлевна была на Неве, у Медного всадника и только что вышла из зданий Сената и Синода.

37

Произойди вышеописанное где-нибудь в начале или середине повествования – и, претерпев потрясение столь сильное, героиня, определенно, данную главу провела бы, разметавшись в горячке, в кризисе тяжелейшем и непредсказуемом, аккурат посередине между жизнью и смертью. Здоровый организм, несомненно, выдюжил бы, справился с очередной свалившейся напастью, отвел страшную угрозу, но кошмарные воспоминания, складываясь мозаикой в самые фантастические сочетания, во сне и наяву еще долго терзали бы молодую женщину, сдерживая естественный бег событий и добавляя роману, если уж откровенно, страниц пустых и малоинтересных… Сейчас все обстояло иначе! Сквозь череду событий грядущих и лишь намеченных к художественному воплощению, сквозь недостроенный каркас сюжета, в самых зияющих дырах его виделся молодой писательнице счастливый конец романа, успех, признание, благодарные читательские слезы… К чему тогда оттягивать?

– Так что – никаких дамских штучек! – предостерегая, подгоняла Любовь Яковлевну другая Стечкина, отнимая у нее гофманские капли, унылый пузырь со льдом и не допуская первое свое «я» до продолжительных страданий на простынях. – Быстро – за письменный стол! Перо в руки! Вперед без страха и сомнения! Семимильными шагами!.. Что там у нас дальше – разбирательство с Иваном Сергеевичем?

– Но не рано ли? – сомневалась добросовестная молодая беллетристка. – А размышления героини, ее логические построения, догадки?.. – Любовь Яковлевна раскрыла коробку папирос, и другая Стечкина встряхнула спичками. – Ведь, согласись, в предшествовавших сценах есть много непонятного!.. С чего бы это Победоносцеву брать на себя убийство? И почему несчастный Черказьянов был обоссан?! Теперь ведь ни один присяжный не обвинит в смерти женщину! И как вообще могла быть отпущена единственная, судя по всему, свидетельница?!

Февраль 1881 года выдался на редкость солнечным. Другая Стечкина, щурясь, вышла в пронизанный лучами эркер, скребнула босою ногой прогревшиеся половицы, распахнула пеньюар и подставилась вся льющемуся теплу.

– Мужская логика! Непредсказуемая, переменчивая, не поддающаяся трезвому осмыслению. Странные, загадочные существа! Все равно никогда мы их не поймем! И ничего тут не объяснишь. – Она выпустила струю дыма, разбившуюся об оконное стекло. – Кстати, советую привести себя в порядок – к тебе направляется Тургенев!

…Выглядел Иван Сергеевич прескверно, был изможден и даже измочален – кончик благородного носа, обыкновенно лоснившийся и задорно вздернутый, на сей раз бессильно свисал, роскошная грива безупречного светского льва была дурно расчесана и распадалась на отдельные свалявшиеся косицы, в глазах, покрасневших и опухших, отчетливо прочитывались усталость, тревога, неуверенность в завтрашнем дне. Обычный ли ночной кутеж был тому виною? А может быть, обуревающие чувства? И что следовало предложить гостю – водки, огуречного рассолу, квасу или крепкого чаю с вареньем и долькой лимона?

– Экая вы проказница! – с наигранным весельем, трудно подмигивая глазом, старческим треснувшим голосом вскричал знаменитый писатель. – На Эртелевом толпа! Будочник сбесился! Все с задранными головами… В чем дело?! А это красавица наша, нимфа белопышная, солнечную ванну берет! – Выбросивши руку, Тургенев было попытался ущипнуть Любовь Яковлевну за бочок, но промахнулся и едва не упал с дивана.

Молодая женщина заботливо усадила классика обратно на подушки. Иван Сергеевич шумно отдышался, принял рюмку смирновской, поморщился, отхлебнул рассолу, запил квасом и взялся за чай.

– Сейчас распоряжусь насчет кофию. – Позвонив, хозяйка дома потребовала полный кофейник, а заодно соку, минеральной воды и молочного киселя.

Ожидая питья, Тургенев трудно молчал, крутил опустевший стакан, облизывая растрескавшиеся, пересохшие губы.

– Слуга мой Василий, – наконец произнес он, – не иначе умом тронулся. На почве эмансипации… Намедни спросил у меня чернил, бумаги. Брат, говорит, на лекаря выучился, а я рассказы писать стану. Литератором сделаюсь. Может, и «Письма об Испании» напишу…

– Отчего это вдруг об Испании? – думая о другом, задала вопрос Стечкина.

– Муха укусила! Не иначе шпанская!

Появившаяся Дуняша внесла напитки, и Иван Сергеевич, не дожидаясь, схватил с подноса то, что попалось под руку.

– Вы все пьете и пьете, – не удержалась молодая женщина. – Жажда мучит?

– Кабы так! – Приникая к баклаге с соком, Тургенев задвигал кадыком. – Все много сложнее и, боюсь, трагичнее! – Отбросивши пустую посудину, красивым сценическим шагом он принялся мерить диванную от окон к дверям. – Душа горит!

– Стало быть, вы влюблены?! – чуть поджимая сцену, подыграла партнеру Любовь Яковлевна. – И осмелюсь спросить: кто та счастливица?

– Ах! – горько расхохотался Иван Сергеевич. – Будто не знаете!

– Право же, нет! – не отступалась молодая женщина. – Прошу вас, откройтесь!

– Вы! – пылко воскликнул знаменитый прозаик. – Вы, милостивая сударыня! – страстно подтвердил он, для убедительности показывая на Стечкину ходящим ходуном, возбужденным пальцем. – Вы, собственной персоной, – исступленно прорычал он. – Вы и никто другой!.. Никто другая!.. Другое!.. Другие! – исторгнул он в совершеннейшем экстазе.

Хозяйка дома поспешно поднесла гостю холодной минеральной воды – он прямо-таки вырвал стакан из ее рук.

– Но вы же говорили… утверждали… – Любовь Яковлевна закуривала папиросу, бросала, тут же начинала новую. – Вы говорили… помните, еще в первой главе… что будто бы любви нет – небеса не допускают ее до нас… и все такое…

– Я ошибался! – Тургенев с хрустом ломал руки. – Теперь вы – вся моя жизнь… Прошу вас – уедемте! Уедемте вместе во Францию! Полина и Луи поймут. Месье Виардо – писатель, искусствовед, охотник. Он понравится вам! Вы войдете в нашу семью!..

– Однако кофе совсем простыл! – Любовь Яковлевна зазывно брякнула чашками. – Давайте же вернемся к столу и спокойно все обсудим!.. Молоко, сливки, ликер?..

Пронизанный лучами солнца, за окнами упруго колыхался неохватный голубой объем, бездумно чирикали пернатые, вжикали по насту полозья проносившихся саней, мальчишки кубарем катились с ледяной горы, и полусумасшедший мещанин, блаженно улыбаясь, продавал подснежники, пусть скрученные из воска и бумаги, но все равно напоминавшие о скором чудном обновлении… Прекрасная большая жизнь лежала перед молодою женщиной, и что могла она ответить уже подводившему итоги человеку? Щемящая жалость и малопонятное, смутное чувство вины охватили Любовь Яковлевну – мгновение она колебалась, но все же постановила себе быть правдивой.

– Мой дорогой Иван Сергеевич! – проникновенно, с некоторым надрывом начала она в классических старых традициях. – Вы – хороший, добрый, милый… вы приняли во мне живейшее участие… раздвинули мне горизонты… я никогда этого не забуду! – Любовь Яковлевна набрала в грудь воздуху. – Принять же ваше предложение, увы, не могу. Благодарность – вот что испытываю я к вам!.. Как знать, – попробовала слукавить молодая женщина, – быть может, с годами она перерастет в любовь, и тогда…

– Сегодня ваша речь более музыкальна, чем живописна! – Иван Сергеевич в сердцах пнул опустевший кофейник и налил себе молока. – Запомните: все чувства могут привести к любви, к страстям, все… ненависть, сожаление, равнодушие, благоговение, дружба, страх – даже презрение. – Крупными глотками он выпил сливки. – Да, все чувства… исключая одно – благодарность. Благодарность – долг, всякий человек платит свои долги, но любовь не деньги…

Пригнувшись, Любовь Яковлевна записывала, когда же Тургенев кончил, она подняла голову и вскрикнула.

Перед ней с рюмкой ликеру сидел хрестоматийный старик с пушистой белой бородой.

38

Предчувствие содержательной, исполненной высокого смысла, большой и прекрасной жизнине отпускало – более того, захватывало все сильней. Упругий голубой объем за окнами, подрагивая, звал в запредельные дали, в прозрачном воздухе разлито было томительное предвкушение счастливых и скорых перемен, сладкие надежды накатывали волнами и теснили грудь молодой женщины.

Беспричинно, в какой-нибудь наброшенной на плечи шали, с бумажным цветком в волосах, Любовь Яковлевна по нескольку раз на дню выбегала из дому, тянула руки к солнцу, напевала что-нибудь из Шуберта, кружилась и даже раздавала медные деньги.

Целенаправленно она выплескивала избыточные эмоции и через несколько времени, прислушиваясь к себе, поняла: внутри оставалось лишь искомое состояние спокойной тихой радости.

Не слишком разлеживаясь в ванне, более даже под упругими струями душа, забыв и думать о троих бесстыжих братьях, молодая женщина начисто вымылась и натерлась благовониями. Выбрано было лучшее исподнее. Оправив навитые Дуняшею букли, Любовь Яковлевна потянулась было к новомодному брючному костюму, но предпочла ему простое шевиотовое платье, обшитое кусочками слюды и с длинным разрезом сзади. По размышлению, взамен шубы надето было изящное бязевое пончо, подбитое мехом молодого медведя и украшенное густою бахромой… Пора! Прощально глянув в зеркало и оставшись безусловно довольной собою, молодая писательница прихватила зонтик и вышла навстречу судьбе.

По Знаменской с песнями и плясками двигался военный оркестр. Гигант тамбур-мажор швырял и на ходу подхватывал, вертя на все лады, окрученный галуном и кистями жезл. Следом, сверкая золотом мундиров, в высоких медных киверах с красною спинкой, курносые, как требовала традиция, печатали шаг рослые павловцы. За ними, подобрав замызганную юбчонку, бежала девочка с лицом отталкивающим и порочным. За девочкой, размахивая плеткой, гнался запыхавшийся немолодой мужчина. Заприметив Любовь Яковлевну, он сорвал котелок и плешиво поклонился. Молодая женщина приветливо помахала в ответ, и Крупский резко припустил дальше.

Сопровождавшей солдат толпою Любовь Яковлевна вынесена была на Невский, где сразу увидала Алупкина, будто ее и поджидавшего.

– Сегодня что же… праздник? – перекричала она многоголосье.

– Получается, так, – расставившись и защищая ее от толчков, бочковым гулким голосом ответил человек-гора.

– Какой же?

– Императорским рескриптом – на Дворцовой площади церемония. – Алупкин набрал в грудь прорву воздуху. – Возведение героя Плевны Эдуарда Ивановича Тотлебена в графское достоинство и возложение ордена Святого Андрея Первозванного на доблестного защитника Симферополя адмирала Николая Петровича Новосильского! – как на духу выпалил он.

Любовь Яковлевна от души рассмеялась. Ей было хорошо и спокойно в обществе этого сильного человека. В невообразимом шуме и страшной толчее, среди счастливого и радостного народа они продвигались к Зимнему.

Дворцовая вся была запружена переминающейся возбужденной публикой. В центре площади возвышалось сооружение, весьма похожее на эшафот. Вокруг него выстроены были застывшие до поры музыканты, певчие и танцоры всех частей петербургского гарнизона.

Оберегая спутницу, Алупкин пробился в первые ряды и указал молодой женщине глядеть на балкон Зимнего. И тотчас там, сопровождаемый собственным Его Величества конвоем, осиянный лучами прожекторов, в мундире лейб-кирасирского Ее Величества полка перед народом появился государь император. Намеренно, как показалось Любови Яковлевне, встретившись с нею взглядом, он воздел десницу в белой перчатке, все пали коленопреклоненные – грянул гимн.

Засим воспоследовала и собственно церемония, выглядевшая на редкость торжественно.

Под барабанный бой и пение фанфар двенадцать гренадеров при полном параде внесли на помост Графское Достоинство – огромный серебряный шар с вычеканенными по нему вензелями и девизами. Генерал Тотлебен, глубокий старик в красных сапогах и с бородою до земли, был поднят на руки бравых молодцов и головою вниз опущен внутрь шара сквозь имевшийся наверху люк. Крышку завинтили. Церемониймейстер в пурпурных одеждах, подскочивши, что было сил шарахнул по серебряной сфере золотою кувалдой, и сразу шестеро юных гофмейстеров со всех сторон принялись стучать по шару стальными и медными молотками. Малиновый звон около получасу плыл над завороженной площадью, после чего герой Плевны и новоиспеченный дворянин был извлечен наружу и с именною грамотой на груди унесен гренадерами прочь.

Народу дан был небольшой роздых. Военные затейники старались изо всей мочи: музыканты играли марши, певчие исполняли хоралы, танцоры отплясывали барыню. Все на площади, без различия заслуг и сословий, прослезившись, целовали друг друга, и Любовь Яковлевна от полноты чувств тоже поцеловалась с пахнувшим молоком и вежеталем Алупкиным.

Далее состоялось награждение Новосильского. Доблестный адмирал и защитник Симферополя, совсем безусый и дебелый юноша, принял орден в хрустальной ванне, из которой еще долго кропил всех морскою водой, раскидывал куски льда и дарил детям лупоглазых рыбок. И снова грохотали пушки, музыканты играли яблочко, певчие исполняли марши, танцоры отплясывали хоралы, люди на площади кричали и обнимались, и Любовь Яковлевна с удовольствием целовалась с Алупкиным, пахнувшим сметаною и вазелином.

Потом, выбравшись из толпы, они двинулись в сторону Соляного городка. Алупкин упруго сжимал ей локоть, наклонялся, щекотал колючими желтыми усами, заглядывал далеко в глубь глаз.

– Так что, сударыня, – спрашивал он со значением, – возникла ли у вас потребность вомне?

Любовь Яковлевна шаловливо смеялась, грозила Алупкину затянутым в лайку стройным пальчиком, она чувствовала себя превосходно в обществе этого надежного, сильного человека, закрадывалась даже мысль, отгонять которую становилось непросто, – и вдруг, разом, будто отсохло, и будто не существовало Алфея Провича вовсе – как вкопанная встала она у флигеля Технического общества, потянула в забытьи мяукнувшую кошкой дверь и, едва ли попрощавшись со спутником, проскользнула внутрь.

Сбросивши пончо на руки служителю, минуя многочисленные буфеты со струившимися оттуда пленительными запахами, стремительно и безотчетно поднялась она по устланной ковром незнакомой лестнице, уверенно взяла направо и с гулко бьющимся сердцем замерла у плотно закрытой, ничем не примечательной двери.

«Куда я, зачем?» – спрашивала самое себя Любовь Яковлевна, обхватывая бронзовую, в форме штангенциркуля, ручку. Внутри у молодой женщины все напряглось, сладостное предчувствие заполнило сердце, горячей волной растеклось по членам.

«Сейчас откроется тебе!..» – звенели в ушах ангельские фальцеты.

Молодая писательница собралась с силами.

Дверь плавно отворилась. За нею была обычная лекционная зала. Сидевшие на стульях люди внимали стоявшему за кафедрой человеку.

– Новогвинейская собака не так вкусна, как полинезийская, – произнесено было невообразимым голосом.

Затрепетав, Любовь Яковлевна раздернула горловину ридикюля, выхватила футляр с лорнетом, поднесла к глазам, и тут резинка на ее панталонах оглушительно лопнула.

Негодующие взгляды потревоженных слушателей пришлись молодой женщине в затылок – подхватив себя под низы и неловко перебирая ногами, она со всею возможной скоростью убегала из помещения.