Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

10

Конец июня и половину следующего месяца Любовь Яковлевна провела в Отрадном. Цветущая природа, свежий воздух, морские купания подействовали на нее благотворнейшим образом. Любовь Яковлевна посвежела, чуть похудела, стала выглядеть еще моложе и привлекательней. Какие-то большие вопросы и переживания незаметно отодвинулись в сторону. Она отдыхала душой, живо интересовалась мелочами, сделалась смешливой, непосредственной и с удовольствием украсила собой сложившееся общество.

Уже с утра она принимала гостей. За чайным столом под яблонями сходились жившие по соседству дачники, люди в меру интересные и преисполненные решимости деятельно и весело провести сезон.

Мужчины в чесучовых пиджаках и дамы в белых платьях, непринужденно развалясь в легких плетеных креслах, под жужжание пчел и гусиный гогот за забором, смеясь и перекрикивая друг друга, намечали планы на день текущий, шутили, флиртовали и, как могли, радовались жизни в любом ее проявлении.

– В лес! Непременно в лес! Там чудеса… леший! – с пирогом в руке и за щекою выкрикивал уморительный Приимков, вдовец неполных сорока лет, умевший шевелить ушами и ходить на руках.

– Купаться! На море! К р-рус-салкам! – не соглашался огромный Алупкин, человек-гора, евший на спор стекло, гвозди и тряпки.

– Кататься на лодках! – манерно предлагал изломанный юноша-студент, фамилии которого никто не знал.

– Спектакль! Репетировать спектакль! – скандировали дамы и в такт стучали ложечками по блюдцам.

К концу завтрака обыкновенно принимались все предложения.

Сначала направлялись в лес. Впереди под легкими кружевными зонтиками шествовали дамы. За ними с корзинками для ягод, грибов и птичьих яиц шли о чем-то уговаривавшиеся мужчины. Приимков, не отставая от других, споро передвигался на руках и смешно шевелил ушами. Алупкин, поспорив с каким-нибудь новичком, с хрустом жевал стекло. Изломанный юноша, виляя необыкновенным телом, манерно взбирался на деревья и заползал в звериные норы. Лес становился гуще, темнее, вековые ели тянули к дамам колючие мохнатые лапы, с шуршанием смыкавшиеся за их спинами. Становилось жутко, в кустах кто-то угрожающе шевелился, стонал, рычал и вдруг выскакивал, хватал за платье, норовил поцеловать в губы, дотронуться до груди или схватить за ногу. С визгом и криками дамы выбегали на поляну, чуть позже туда как ни в чем не бывало выходили чуть возбужденные мужчины. С преувеличенным вниманием выслушав рассказ о нападении, они вооружались палками и принимались разыскивать злоумышленников, но скоро возвращались и сокрушенно разводили руками.

Строя различные предположения и искренно негодуя по поводу случившегося, все выходили к морю. Дамы скрывались в своей купальне, мужчины, переглянувшись, уходили в свою. Защищенные от нескромного взгляда непроницаемой брезентовой перегородкой, дамы сбрасывали одежду и погружались в воду до самого подбородка. Соленая синяя прохлада успокаивала, приятно бодрила тело, хотелось стоять так бесконечно долго – как вдруг все вокруг начинало бурлить, пениться, фыркать, и кто-то скользкий, страшный захватывал снизу и непременно попадал в самые сокровенные места. С криками и визгом дамы выбирались на настил и, обмотавшись полотенцами, принимались звать на помощь. На шум прибегали их полуодетые спутники, шарили баграми по воде, грозились достать виновных, но скоро прекращали поиски и недоуменно пожимали плечами.

Успокоившись, брали лодки и катались вдоль берега. Обыкновенно компанию Любови Яковлевне составляли плоская золотушная девушка, изломанный бесфамильный студент и ближайший сосед Стечкиных по даче Константин Игнатьевич Крупский, глуповатый добродушный субъект с базедовыми навыкате глазами.

Молодежь располагалась на корме, Крупский брался за весла, Любовь Яковлевна садилась на носу лодки и опускала руку в воду.

– Как ваша дочь? – участливо спрашивала она у возрастного недотепы.

– Совсем отбилась от рук, – вздыхал Крупский и смотрел на Стечкину выпученными рыбьими глазами.

Она знала, что дочь Крупского – дурная, порочная девочка – в свои одиннадцать лет убегает по ночам в солдатские казармы. Любови Яковлевне было искренне жаль ославленного отца, и она постоянно, как могла, утешала и поддерживала его.

– Не стоит принимать все так близко к сердцу, – произносила она тихо и ласково. – Это возрастное… Надюша растет, ей хочется новых ярких впечатлений…

С других лодок громко кричали, норовили обрызгать, ударить в борт веслом, раскачать, перевернуть. Между экипажами завязывались веселые сражения. Нередко кто-нибудь, не удержавшись, падал в воду и отчаянно молотил руками, пострадавшего спасали всем миром. Натешившись, наперегонки пускались к берегу, бросали лодки у причала, бежали по золотистому песку – Любовь Яковлевна бежала со всеми, уворачивалась от пытавшихся поймать ее мужчин, заливисто смеялась, падала, тыкала острием зонтика в чьи-то мелькавшие впереди зады, лицо ее обдувал свежий ветер, и повсюду расстилались бескрайние горизонты, а над ними стояло жаркое лучезарное солнце.

Пестрая ватага проносилась по пляжу, оглашала жизнерадостными возгласами смолистый сосновый перелесок и выворачивала на проселок. Люди разбегались по дачам, чтобы, не теряя времени, привести себя в порядок, отобедать и с новыми силами встретиться на вечерней репетиции.

Шумно дыша, Любовь Яковлевна прибегала к себе, приказывала Дуняше снять с нее выпачкавшееся разорванное платье, валилась на кровать, выгибалась, предоставляя освободить себя от панталон и чулок, с наслаждением плескалась в тазу, надевала свежее, крахмальное, шуршащее, чуточку колдовала над лицом, поправляла глаза, выщипывала глупый волосок, съедала что-нибудь легкое на веранде с сыном Яшей, не расстававшимся с целой кучей пистолетиков, тормошила его, целовала, выкуривала за бокалом вина пяток тонких папирос, надевала шляпу, прихватывала тетрадку с ролью и выскальзывала за калитку.

Вечерами обыкновенно собирались у Крупского, где на поляне был сколочен помост с раздвижным занавесом и стояли скамейки для зрителей. К постановке предназначалась «Полинька Сакс» Александра Васильевича Дружинина. Надо ли говорить, что главная роль единодушно была отдана Любови Яковлевне!

Подобрав платье, она сидела у большого зеркала, положенного посреди сцены и изображавшего озеро. Из-за горшка с гераниумом выходил на руках Приимков, он же Виолончелицын, жених Полиньки, человек добрый, но слабый и бесхарактерный.

– Мир перевернулся с ног на голову! – восклицал он, не замечая невесты. – Вершки не хотят, а корешки не могут жить по-старому!

Тут же, проползая животом по стеклу, из озера выходила жена Крупского, игравшая любвеобильную купчиху Семипядьеву.

– Никак, Фрол Романыч?! – не замечая Полиньки, игриво восклицала она, отряхиваясь. – То-то я смотрю – мозоль знакомая!.. Что это вы о корешках?

ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (по-прежнему головою вниз). Воистину, Пульхерия Громовна, каждый свое слышит! Неужто не наскучило вам ерничать да сладострастничать!

СЕМИПЯДЬЕВА (подходит к нему ближе). Как же наскучит, коли я вас не попробовала? В вашем положении вы для меня особо привлекательны! (Облизывается.)

ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (борясь с собою). Прочь, прочь, дурная женщина! Я дал обет верности чистейшей Полиньке Сакс!

СЕМИПЯДЬЕВА (порочно смеется). Полиньке Сакс? Этому засушенному цветочку?! Ну-ка, нюхни настоящей бабы! (Мощно прижимается к Виолончелицыну.) Теперь сказывай – кого любишь, меня или ее? Не то гляди – уйду…

ВИОЛОНЧЕЛИЦЫН (задыхаясь). Тебя, тебя, проклятая… давай же быстро – одна нога здесь, другая там… (Омерзительно возятся.)

Здесь наступал триумф Любови Яковлевны. Решительно поднявшись, прекрасная, трепетная, обманутая в самом святом, одна среди всеобщего порока и голого чистогана, в пространнейшем монологе она давала страстную отповедь несправедливому общественному устройству и, предрекая скорый конец крепостничеству, с обрыва бросалась в воду.

После репетиции всех обносили чаем. Уставшая, со все еще бурно вздымавшейся грудью, Любовь Яковлевна выпивала несколько чашек сряду. Мужчины смотрели на нее с обожанием, женщины с завистью. Чудесное окончание дня сминалось самим хозяином дома. В очередной раз недосмотревший за дочерью и внезапно хватившийся ее, он, пометавшись по саду, убегал в сторону солдатских казарм. Гости тут же начинали расходиться.

Любовь Яковлевну непременно провожал кто-нибудь из кавалеров.

– Вы ведь знаете, – сбивчиво объяснялся ей Приимков, Алупкин, бесфамильный юноша или еще кто-нибудь, – мои чувства к вам… ваша красота, ум… могу ли я надеяться?..

– Спасибо за добрые искренние слова, – еще не вполне выйдя из сценического образа, проникновенно отвечала Любовь Яковлевна Приимкову, Алупкину, бесфамильному юноше и прочим, – но я замужем и не могу нарушить супружеского обета. Останемся же добрыми друзьями…

В серо-голубом небе прорезался молоденький серпик. Набежавший бриз обдувал лицо и шевелил верхушки сосен. Плавно теряющий голову спутник затевал у калитки некоторую возню. Беззлобно смеясь, Любовь Яковлевна била несносного по бесцеремонному потному носу и, оставив мужчину подбирать сопли, благополучно ускользала.

Уже засыпая и лежа под миткалевой простыней, она представляла, как выглядело бы все, допусти она до себя кого-нибудь из этих простых и милых людей… картины изобиловали натуралистическими подробностями, смотреть их было стыдно, но приятно…

Все испортил, перевернул, растоптал Игорь Игоревич Стечкин. Приехав из города, он вошел к ней в шляпе и с порога произнес:

– Убили Черказьянова!..

11

Негодяя было ничуть не жаль, и вовсе не о нем, пронзенном кинжалом или сраженном пулею, думала Любовь Яковлевна, чувствуя настоятельную необходимость своего возвращения в Петербург. Интуиция подсказывала, что все это неспроста, как-то затрагивает ее, и следует ожидать самого непредсказуемого развития событий.

Едва приехав на Эртелев, она послала горничную за газетами. Едко пахнувшие полосы были изукрашены набившими оскомину заголовками.

«Его высокопревосходительство принял его высокопреосвященство», «Его высокородие встретился с его высокопреподобием»…

Пачкая руки, Стечкина ворошила маркие страницы.

«Пилюли „Ара“ – лучшее слабительное в мире», «Меблированные комнаты г-жи Булье – приди и поспишь на свежем белье»…

«Гнусные предложения»… «Мужчина с дикой потенцией познакомится с семьей, имеющей домашних животных»… «Две гимназистки дадут жару эскадрону гусар»… «Молодой гермафродит отдаст руку и сердце состоятельному садомазохисту»…

Криминальные сообщения. Вот, наконец… «Бесследно исчез Михаил Лонгинов, начальник Главуправления по делам печати», «Мефодий Катков покушался на убийство профессора Леонтьева»… близко, тепло, горячо… есть!

Любовь Яковлевна приблизила «Ведомости» к самому лицу и ловила прыгающие в глазах строчки.

«Вчера на Екатерининском канале у дома Вебера при загадочных обстоятельствах был убит Василий Черказьянов, служащий ссудного товарищества „Рука дающая“. Подробности – в последующих выпусках…»

Искрошив и переведя понапрасну едва ли не десяток папирос, она пыталась собраться с мыслями, успокоиться, выбросить из головы неприятное и вовсе постороннее известие. Не она же, в конце концов, убивала этого человека, что ей думать теперь о чужой кровавой трагедии!..

Выбрав неприметное серое платье и шляпу с большими, скрывающими лицо полями, она решилась выйти освежить голову.

На другой стороне переулка стояла невесть откуда взявшаяся огромная дубовая бочка. Мужик со смоляной бородой, в белом фартуке наливал из крана квас. Любовь Яковлевна прошла мимо и спиной почувствовала на себе бешеный режущий взгляд.

– Откуда квасник?.. никогда не было… – спросила она стоявшего на посту будочника.

– Разрешение имеет, – притронувшись к околышу, отвечал служивый. – Патент по всей форме…

На Бассейной Любовь Яковлевна села в пролетку. Тут же представился Черказьянов, распростертый, оскаленный, плавающий в луже собственной крови. Справившись с приступом тошноты, она вспомнила, что не сказала, куда ехать. Поднявши голову, Любовь Яковлевна взглянула по сторонам и обомлела. Ехали по Екатерининскому! Натянув вожжи аккурат напротив дома Вебера, ванька обернулся. Любовь Яковлевна машинально кинула двугривенный и сошла.

На тротуаре перед самыми ногами мелом были очерчены контуры поверженного человеческого тела. Равнодушные прохожие ступали прямо по белым линиям, отчего в некоторых местах мел стерся. Играющие дети, к примеру, смогли бы пройти в дыру на затылке Черказьянова и выйти через колено. Впрочем, не все прохожие были равнодушными. Любовь Яковлевна различила двух в одинаковых гороховых пиджаках, с интересом приглядывавшихся к прочим. Не найдя в себе силы пройти как все, она обошла распростершийся призрак и быстро направилась в сторону Конюшенной.

Другая Стечкина шла рядом и стыдила ее.

– Возьми себя в руки, не будь мнительной! – говорила она, почему-то тоже скрывая лицо полями шляпы и торопясь подальше уйти от злополучного места. – Этак ты доведешь себя до навязчивой идеи.

– Ведь это мне хотелось лишить его жизни, – в раздумии отвечала Любовь Яковлевна, скользя взглядом по чистой воде канала. – Ячувствую, будто кто-то прочел мои мысли и взял смелость исполнить их.

Другая Стечкина на ходу пожимала плечами.

– С чего бы этот кто-то стал мстить мерзавцу за посягательства на твою честь? Кому вообще до тебя дело?.. Черказьянов был связан с большими деньгами, сие опасно само по себе. Думаю, из-за денег его и порешили. Растратил чей-нибудь капитал или еще проще – не поделился с бандитами…

Довод показался логичным и несколько успокоил Любовь Яковлевну. Перейдя Невский, она продолжила идти по набережной, обходя посаженные здесь кривые черные деревья. Несколько раз обернувшись и не заметив никаких преследователей, она сбавила шаг. Ее обогнала высокая кибитка с привязанными сзади к балчуку двумя белыми ямскими лошадьми. В кибитке сидел мальчик с нерусским лицом, сильно напомаженный, завитой, с приподнятыми, как у китайцев, углами глаз. В руках у него была пачка синих полинялых ассигнаций. Повернув голову, дитя улыбнулось ей, показав острые фарфоровые зубки.

– Денги, – отчетливо произнес ребенок. – Очин карашо!

Вышло смешно и непонятно. Любови Яковлевне захотелось немедленно понять стоявший за эпизодом смысл. Повертев головой в поиске возможного свидетеля, она увидела облокотившегося о парапет пожилого господина со сломанной бамбуковой тростью.

– Пржевальский в городе! – поймав ее удивленный взгляд, прокомментировал тот и с отвращением сплюнул в воду. – Тьфу, гадость…

Пржевальский? Она не знала и не хотела знать никакого Пржевальского…

День был свеж, в меру прохладен. Любови Яковлевне было хорошо в плотном шерстяном платье, она решилась продолжить прогулку и по Миллионной вышла на площадь Зимнего дворца.

Величественный архитектурный ансамбль настроил на патетический лад и торжественность, влил в жилы некую толику патриотизма и здоровой национальной гордости. Отсюда начиналась простиравшаяся на многие тысячи верст могущественная Российская империя, и Любовь Яковлевна сознавала себя частью Великого сообщества.

Взяв влево от столпа, она пошла под самым фасадом Зимнего. В одном месте стена была разрушена. Несколько мастеровых под присмотром жандарма заделывали пробоину свежей кирпичной кладкой. Любовь Яковлевна никогда не интересовалась политикой, но знала, что какие-то сумасшедшие пытались взорвать дворец и убить царя. Господь спас. Но почему так сплоховала охрана?..

Ближайшее из окон оказалось ярко освещенным. Не удержавшись, Стечкина заглянула внутрь и обмерла. Император, в халате, с мокрыми волосами, чистил над раковиной зубы. Увидев ее, он выплюнул воду и приветливо помахал державшей щетку рукою. Любовь Яковлевна немедленно склонила голову и присела в глубочайшем книксене. Когда она осмелилась разогнуться, свет в окне оказался затушен.

Выпавшая редкая удача чрезвычайно взбодрила Любовь Яковлевну. По площади шли и другие люди, но лишь ей посчастливилось узреть помазанника и получить монаршее приветствие! Необходимо было как можно скорее рассказать в подробностях, поделиться прочувствованным с кем-нибудь, кто смог бы понять и оценить произошедшее. Ах, как слушали бы ее сейчас в Отрадном! А здесь, в Петербурге?

Взмахом зонтика она остановила дрожки.

– На Графский!

Подпрыгивая на подушках, она выстраивала грядущий монолог, намечала необходимую экспозицию, стремительно-захватывающее нарастание и неожиданную эффектную концовку… прикидывала интонации, жесты, какие-то другие внешние эффекты, проговаривала текст про себя, стараясь не утерять существенного и заранее наслаждаясь реакцией благодарного, умного слушателя.

Доехали быстро. Раскрасневшаяся, возбужденная, с начальной фразой на языке, Любовь Яковлевна взбежала по нескольким ступеням, дернула шнур звонка, отстранила вставшего на пороге лакея.

Тургенев в домашнем халате сидел спиной к ней за ореховым бюро и, судя по всему, что-то писал. Стечкина едва поборола искушение подкрасться и закрыть ему глаза ладонями. Переведя дух, она кашлянула. Иван Сергеевич резко обернулся – сердце Любови Яковлевны трепыхнулось и ухнуло в низ грудной клетки. Тургенев был с бородою! Чужое холодное лицо, неприязнь во взгляде. Он хмурился и явно не узнавал ее.

– Сударыня, – заговорил литературный классик, приподымаясь и запахивая разошедшиеся полы халата, – право же, я занят и в настоящее время не могу… – Голос писателя сорвался на фальцет. – Однако, Василий Петрович, что наконец происходит?..

Любовь Яковлевна развернулась и мимо растерявшегося Боткина вышла прочь из квартиры.

По Шестилавочной, вопя и бросаясь под ноги, разбегались сопливые мальчишки-газетчики. Изловчившись, она поймала одного и тут же принялась раздергивать и бросать хрусткие бумажные полотнища.

«Его высокопревосходительство – лучшее слабительное в мире», «Его высокопреподобие даст жару на свежем белье», «Гермафродит покушался на жизнь домашнего животного»…

Вот, наконец… «В утреннем выпуске мы сообщали… при загадочных обстоятельствах… ничего не похищено…»

И еще несколько строк.

«По данным экспертизы, Василий Черказьянов был заколот режущим предметом, затем застрелен из револьвера и уже окончательно задушен удавкой».

Любовь Яковлевна почувствовала, как силы оставляют ее. Привалившись к афишной тумбе, она выпустила из рук газетный лист, умчавшийся прочь по ветру.

«Заколот… застрелен… задушен…»

Все так, как записала она в своем дневнике.

12

Чутьем ли писательским, женской ли интуицией знала она, что уже поздно, дело сделано, ничего не исправить, и далее события развернутся так, как угодно неведомой, вставшей на ее пути могущественной и враждебной силе.

Комодец с секретом – куда ж ему деться! – стоял на положенном месте между кроватью и эркером; разумеется, не было на нем и малейших следов взлома, как и во всей квартире не наблюдалось единственного даже признака постороннего вторжения. Любовь Яковлевна по-особому повернула ключик, нажала потайную кнопку – секретный ящичек выплыл из мореных дубовых недр, мелодично звякнул и послушно развернулся к хозяйке передом. Утратившие назначение предметы и детали прежней жизни аккуратно были сложены в нем. Нарушив причинную связь времен, Любовь Яковлевна разворошила прожитое до самого фанерного дна и рамки тонкой беловатой пыли. Выцветшие дагерротипы, записки, открытки, почтовые конверты, внушительная стопка тетрадей – ее дневники, перевязанные шелковой лентой с характерным ровным красивым узлом. Все было на месте, все, кроме последней тетради с той эмоциональной пророческой записью. Кто и зачем лишил ее душевного покоя и как намерен был распорядиться украденными чернильными строками?..

…Ночью будочник гулко бил в чугунную доску, кричал, подбадривая себя и отпугивая татей: «Посма-а-атривай! Посма-а-атривай!»

Любовь Яковлевна лежала без сна. На туалетном столике поблескивали хрустальные флаконы. В воздухе разлит был целительный аромат лавровишневых капель, к нему примешивался горький запах чернобыльного настоя. Другая Стечкина сидела на краю постели, прикладывая ко лбу Любови Яковлевны пузырь с полурастаявшим льдом.

– А если все же слуги? – вслух рассуждала другая Стечкина, нежно проводя холодным по разгоряченной коже первого своего «я».

– Горничная со мною не первый год, – отвергала предположение Любовь Яковлевна. – Предана душою и телом. Помнишь страшного гусара, домогавшегося меня в девичестве? Дуняша встала тогда грудью на защиту, не пощадив собственного живота! Как могу я подозревать ее? К тому же девка все отрицает.

– Тогда Прохор, – продолжила перебор вариантов другая Стечкина. – Ведь это он стащил по прошлому году большой серебряный половник!

– Проша – увалень и наверняка наследил бы, что-нибудь сломал, порвал, испачкал. Я учинила ему форменный допрос, дергала за волосы, кажется, даже лицо расцарапала. – Любовь Яковлевна слабо улыбнулась. – Бедняга и не понял, за что пострадал.

– Бонна и ребенок на даче. – Другая Стечкина переменила полурастявший лед на свежий. – Остается Игорь Игоревич…

– Как ты можешь! Муж со всеми множественными недостатками – человек чести и никогда не позволил бы себе… он и не знает о тайнике, комодец, если помнишь, я перевезла из родительского дома… я говорила с Игорем Игоревичем вполне серьезно, – сбивчиво объяснялась Любовь Яковлевна, – я пригрозила ему… он извинялся, ему неизвестно было, что я веду записи. – Ее зазнобило, другая Стечкина сбросила рубашку и забралась под одеяло. – Нет, – продолжила Любовь Яковлевна, – уверена, это дело рук постороннего человека, без совести, принципов, глубоко безнравственного и аморального!

– В сущности, – не оставляла тему другая Стечкина, – как это безответственно и глупо – вести дневник! Изо дня в день заполнять досье на самое себя! Чтобы когда-нибудь кто-то бесцеремонный и мерзкий разгласил во всеуслышание интимнейшие твои тайны и надругался над закапанными слезами страницами?!

Любовь Яковлевна отстранила ласкавшую ее руку.

– Ты отлично знаешь, что ничего подобного в той тетрадке нет. Никаких слез и тайн – просто хозяйственные записи. «Куплено полфунта имбиря», «полтинник на извозчиков», «полдюжины панталон Дуняше»… еще какие-то сухие будничные записи, несколько зарисовок природы для будущего романа… все никому не интересно, компромата на себя нет вовсе… вот только фраза, та последняя, странно сбывшееся мое пожелание…

– «Заколоть… застрелить… задушить…» – в верной последовательности процитировала запись другая Стечкина. – Но ведь предсказывать никому не возбраняется?!

Любовь Яковлевна промолчала. Инстинкт диктовал поберечь нервы для решающего противостояния. К тому же есть вещи, обсуждать которые не тянет и с самим собою.

Утром следующего дня, рассеянно отщипывая от балабушки полубелого и пригубливая молоко из затейливой с вензельком кружечки, Любовь Яковлевна почувствовала неожиданный и резкий позыв. Ощущение было, будто внутри что-то сдвинулось, открылось и оттуда вот-вот хлынет. Одновременно она осознала некоторое присутствие за спиною, очень даже для нее непостороннее. Еще был душевный подъем, отчасти просветленность и вера в собственные возможности. Суммировав компоненты, Любовь Яковлевна поняла, что ее осенило вдохновение, и Муза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу за ее спиною, только и ждет знака, чтобы начать диктовать.

Бросивши все, Любовь Яковлевна поспешила в эркер к своему карельскому столу, загородилась от солнца плотной занавеской, приготовила перо, бумагу… прислушалась.

Голос Музы был тихим. Любови Яковлевне приходилось напрягать слух. Другая Стечкина помогала вычленять слова и связывать их грамматически. Дикция Музы также оставляла желать лучшего. Любови Яковлевне поминутно приходилось переспрашивать и уточнять.

– Бждрвклфр, – частила божья посланница.

– Не понимаю, – встряхивала накрученными на папильотки волосами Любовь Яковлевна. – Будь добра, повтори!

– Бождервоклуфер, – повторяла логопедичная дочь Зевса и Мнемосины.

– Четче! – умоляла писательница. – Медленнее!

– Божье дерево калуфер, – с третьего раза по-человечески произносила Муза.

Любовь Яковлевна спешно записывала ниспосланные небесами странности.

– Саряк сширок ленапине, – слышалось далее.

Любовь Яковлевна терпеливо переспрашивала.

– Серый армяк с широким воротником, лежавшим на спине, – постепенно выправлялась Мельпомена, а может быть, Талия (Любовь Яковлевна вечно их путала).

Поднявшееся на небе солнце обошло лучами край висевшей на окне занавески и ударило по глазам. Дернув шнур, писательница с грохотом опустила жалюзи.

– Плшд роп мщавк, – продолжалось далее. – Плщад второ машал савка… площадь, в виду которой помещалась лавка…

Эти слова, бессмысленные по сути, не следовало принимать всерьез.

Муза разминалась, входила в роль, пробовала голос, подобно оперному певцу, берущему перед выходом на сцену случайные отдельные ноты. Любовь Яковлевна давно не утруждала себя творческим процессом – водопровод, долго находившийся в бездействии, не может сразу одарить свежей водою, вначале должно сойти ржавчине…

Не зная, когда начнется собственно диктовка, Любовь Яковлевна старательно фиксировала все подряд.

– Оченно, в аккурате, васкбродь, – отчетливо, с первого раза научилась выговаривать Муза. – В эфтом случае, однова, теперича!

Любовь Яковлевна записывала, улыбаясь. Просторечия могли понадобиться впоследствии для эпизода из мужицкой жизни.

– Нешто-с, – юродствовала носительница вдохновения. – Особливо, слободно, облаженно, кошкин хвост!.. Кошкин хвост, – повторила она с какой-то раздумчивой, переходной интонацией, после чего воцарилась пауза.

Любовь Яковлевна пребывала в полной готовности.

– ЧЕРНЫЕ ДЕРЕВЬЯ, – врастяжку, придавая словам некоторый высокий смысл, выговорила Муза. – Нет, зачеркни… ПУСТЫЕ ДЕРЕВЬЯ… зачеркни… ГНИЛЫЕ ДЕРЕВЬЯ… тоже зачеркни. КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ. То, что надо! Пиши: КРИВЫЕ ДЕРЕВЬЯ!

Любовь Яковлевна поняла, что свыше ей посылают название новой вещи, не исключено, большой повести или романа. Чуть дрогнувшими пальцами она вывела тринадцать прописных букв и суеверно прикрыла их промокательной бумагой.

Муза диктовала, и из-под пера на листы начало перетекать вполне внятное содержание, пока без особых стилевых красот. Любовь Яковлевна вовсе не опечалилась. Она знала – последующая правка и отделка все расставят по местам.

Мельпомена, а может быть, Талия предписывала начать с желтого экипажа, остановившегося на Шестилавочной улице… дама лет двадцати трех вышла из него.

– Дом Красовской? – спросила она дворника.

Дама вошла в дом. Она знала – здесь живет Иван Тургенев.

Он с радостью принял ее. Она удивилась, что он сбрил известную всем бороду. Он объяснил это обстоятельство тем, что хочет быть молодым. Они о многом переговорили, даме было хорошо в обществе этого человека. Особое внимание в разговоре уделено было теме любви. Иван Сергеевич со всей ответственностью заявил, что не любовь чувствуем все мы, а лишь потребность в ней. Слова великого писателя поразили даму до глубины души. Примерив их на себя, дама поняла правоту классика. Жена и мать, она никогда еще не любила…

После дама приезжала к себе, занималась туалетом, предоставляя читателю рассмотреть ее поближе… появлялся бесцветный муж, не гармонировавший вовсе с хорошенькой своей супругой. Другим днем дама вышла за покупками и встретила ужасного человека, прилюдно пытавшегося овладеть ею. Еще дама посетила редакцию «Современника», потом снова приезжала к Тургеневу, который оказался совсем другим человеком… дама выезжала на дачу… дама… дама… дама…

Любовь Яковлевна беспрекословно записывала, и только когда работа прекратилась, спросила:

– Как же зовут нашу даму?

– По паспорту – Стечкина Любовь Яковлевна, – ответила умаявшаяся за день Муза.