Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

22

– Она хочет знать! – страшно прокричал Игорь Игоревич, и его глаза, бывшие красными, сделались за стеклами очков желтыми, как у совы или рыси. – Хочет знать! Ей, видите ли, интересно!

Порядочно примериваясь к моменту, Любовь Яковлевна избрала таковой на редкость неудачно. Выпроводивший перед тем из дома нескольких скрывавших лица незнакомцев, муж находился едва ли не в состоянии беспамятства. С пеною на губах, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, подвывая и скалясь, он надвигался на супругу, отрезая ее от спасительной лестницы и кабинета, где можно было запереться и переждать наваждение.

– Но я действительно… что здесь такого… – холодея и содрогаясь, пробовала объясниться молодая женщина, уворачиваясь и отступая, – ты так переменился за последнее время… объясни же, в чем причина?..

Демонически прихохатывая, Игорь Игоревич методично загонял ее в угол. Брызгая в лицо мужа водою из подвернувшегося графина, Любовь Яковлевна начинала склоняться к мысли пустить в дело и самый сосуд… здесь из глубины дома послышались выстрелы – маленький Яша развлекал себя любимым на все времена занятием.

Это было спасение. Вспомнил ли исступленный человек, что перед ним мать его сына, убоялся ли возможной ответственности и нежелательных для себя последствий, или же другие, неведомые Любови Яковлевне причины принудили его остановиться, но только внутри Игоря Игоревича вдруг явственно щелкнуло, его глаза утратили желтизну, а почерневшие клыки спрятались за тонкими бескровными губами. Царапнув напоследок отросшим ногтем по коленкоровому платью супруги, он уронил руки и свел пальцы, предварительно смахнув ладонью пену с губ.

– Ты хочешь знать, – вполне спокойно и все же жестко выговорил господин Стечкин, конвульсивно дергая щекою. – Ты хочешь знать, и ты узнаешь!

Повелительным жестом, с какой-то высокомерною брезгливой вежливостью он пригласил ее пройти в прихожую и одеться.

– Но для чего? Разве нельзя здесь… на улице метель… скользко. – Не подготовленная к стремительному развитию событий Любовь Яковлевна слабо упиралась, но Игорь Игоревич неожиданною подножкой опустил ее на рундуки, встав между поднятыми и разведенными ногами супруги, быстро зашнуровал на них высокие зимние ботинки. Тут же ощутила она наголове старый пуховый платок, а на плечах оставленную кем-то вылезшую козлиную шубу… входная дверь распахнулась в темноту и холод и закрылась уже за ее спиною. Игорь Игоревич был рядом. Не давая жене оступиться или повернуть назад, он вывел ее на Бассейную. Одинокие прохожие уступали странной паре дорогу, удивленный будочник высунулся наружу, механически взял под козырек и проводил господ долгим тупым взглядом.

Изрядно не выходившая Любовь Яковлевна было задохнулась на морозе, цветущее естество, однако, быстро справилось с собственным затруднением – не слишком затронутые курением объемистые прочные легкие всосали сколько следует чистого кислороду, упругое сердце вбросило в жилы добавочный ток крови, и отменные надпочечники, на редкость свежие и крупные, споро выделили норадреналин, приспособивший организм молодой женщины к пониженной температуре и ветру.

Тем временем затеявший что-то Игорь Игоревич едва ли не под уздцы останавливал колесный экипаж, запряженный двойкою гнедых. Извозчик в ваточной кацавейке и, поверх нее, в брезентовой венцератке, откинул синюю суконную полость с медвежьей опушкой, Любовь Яковлевна с неразлучным своим спутником оказалась внутри кареты, огромная фигура на козлах подернула вожжами, лошади резво взяли с места в карьер, но, оскользнувшись на гололедной мостовой, тут же пошли аллюром.

Любови Яковлевне законно было поинтересоваться, куда они едут и зачем, – неоднократно задавая вопрос и осторожно теребя мужа, она удостоверилась в полной невозможности добиться четкого ответа, заладивший свое Игорь Игоревич с маниакальным упорством повторял одну и ту же ничего не проясняющую фразу:

– Ты хочешь знать – ты узнаешь…

Не оставалось иного, как покориться обстоятельствам.

Отворотившись от сидевшего рядом человека, Любовь Яковлевна демонстративно смотрела в окна кареты. В Петербурге был вечер, неожиданно ясный, без метели и снегопада. На низком сине-фиолетовом небе горели голубые и белые звезды. Легкие дуновения ветра чуть покачивали круглые головы газовых фонарей, зажженных и струивших свой, мешающийся со звездным, свет. Подсвеченные прожекторами фасады величественных зданий проплывали мимо. На снегу газонов контрастно выделялись разлапистые, голые тени деревьев. Неизбежная метафора, равно банальная и прекрасная, затесавшись в мыслях, уподобляла увиденное роскошной театральной декорации. Но где был режиссер, подготовивший достойное действие?

Ритмический цокот копыт, плавное покачивание экипажа, вполне музыкальный звон рессор, собственные мысли, подкравшиеся исподволь и отчего-то уводившие от творившейся реальности в туманный мир иллюзий и вымысла, чуть убаюкали угревшуюся под толстой полостью Любовь Яковлевну; все же, временами взбадриваясь, она пыталась понять направление движения.

Протирая запотевшее от дыхания окошко, видела молодая женщина Певческий мост на Мойке и огромное здание Министерства иностранных дел, потом появлялась полузамерзшая Фонтанка и розовый цирк Чинизелли, выплывали последовательно Дворцовый плашкоутный мост, салтыковский подъезд Зимнего, окруженный канавами Аничков дворец, Николаевский вокзал, Гороховая, дом Гиллерме, салон знаменитого фотографа Бергамаско…

Похоже, они двигались без всякой цели и чуть ли не по кругу!

Толчком возвращенная к действительности, Любовь Яковлевна с беспокойством ощутила, что скорость кареты заметно увеличилась. Лошади шли галопом, уродливый извозчик, привстав, лупил по крупам волосяною плеткой, сам получая удары по голове и толстой спине от размахавшегося зонтиком Игоря Игоревича.

Непроизвольно взвизгнув на крутом повороте, с ощущением отрывающегося желудка и сильнейшим еканьем в селезенке, молодая писательница отчаянно уцепилась за рукав мужа, однако сразу была отброшена в сторону.

– Останови… прекрати… умоляю!..

– Ты хочешь знать, – продолжая молотить извозчика, громовым голосом отвечал Игорь Игоревич, – и ты узнаешь!

– Я сейчас умру! Ах! А-а-а! – подавляя множественные позывы, пронзительно стенала несчастная.

– …хоешь ать – уаешь!

Лошадей уже не нужно было понукать – обезумевшие животные понесли, отчаянное ржанье разрывало барабанные перепонки и евстахиевы трубы, проникая в самые лобные пазухи, металлические ободья колес страшно скрежетали по булыжнику, ужасающе выл и матерился кучер. Карету швыряло из стороны в сторону, накреняло, подбрасывало, она вот-вот готова была опрокинуться. С тщетными мольбами о помощи Любовь Яковлевна вертко каталась по сиденью, внезапно взмывала в воздух и, противу воли перекувырнувшись, неловко приземлялась на пол или прилеплялась к стенке.

Неописуемые физиологические страдания прямо-таки убили в Любови Яковлевне все человеческое, но не могли затронуть писательское, и теперь это писательское, внетелесное и неподвластное, внимательно наблюдало и тщательно фиксировало в Любови Яковлевне события, произошедшие далее.

В адской какофонии звуков чуткое писательское ухо уловило нечто новое. Это были щелчки, сухие и отрывистые, неприятные, чрезвычайно похожие на те, что каждодневно слышала она дома. Без всякого сомнения, это были выстрелы. Внезапную догадку подтвердило и обстоятельство вытекающее. В задней стенке кареты появилось небольшое круглое отверстие, разглядеть которое в темном нутре сумасшедше несущегося экипажа мог только проницательный писательский взгляд.

Немедленно выглянувши в оконце, молодая авторесса узрела картину, достойную, может быть, пера Майн Рида. В неверном, мятущемся свете уличных фонарей, взлетая в воздухе всеми колесами, за ними мчалась пролетка с сорванным верхом. Какие-то люди (вновь – какие-то!) с разверстыми, захлебывающимися на ветру ртами, подскакивая и едва не вылетая на припорошенную снегом мостовую, отчаянно преследовали их и, вероятно, требовали остановиться. Демонстрируя очевидную серьезность намерений, головорезы палили из пистолетов, и пули с визгом пролетали мимо экипажа.

– Пять револьверов, – неожиданно спокойно и внятно произнес вывалившийся из-под суконной полости Игорь Игоревич. – Все – системы Нагана, последней конструкции, калибр 12,6. – Он сунул руки в карманы пальто и выдернул два пистолета. – Что ж, посмотрим… Наган против Стечкина… А ты, душа моя, – неожиданно обратился Игорь Игоревич к супруге, – будь добра, не поднимайся с пола и крепко обними меня за ноги!..

В любой иной ситуации несомненно отклонив подобное предложение, здесь Любовь Яковлевна безоговорочно подчинилась. Распластавшись на животе (где были любимая кровать и чудесный персидский ковер!) и упираясь локтями в пол, она обхватила сухие лодыжки мужа, тем временем переместившегося к растрескавшемуся заднему оконцу. С ловкостью макаки (пальмы, лазурное море, туземцы, прекрасный прямоносый незнакомец – удастся ли еще когда-нибудь помечтать?!)… с ловкостью макаки удерживая относительное равновесие в замкнутом безумном пространстве, Игорь Игоревич выбил мешавшее прохудившееся стекло и недвусмысленно просунул наружу два длинных вороненых ствола.

– Боже! Сохрани… спаси… помилуй! – нечто в этом роде совсем кликушески собиралась выкрикнуть Любовь Яковлевна, может быть, с приступами истерического рыдания – проявление эмоций на сей раз не состоялось… каретув тысячный раз швырнуло, голова молодой женщины откинулась и, с разгону мотнувшись вперед, тараном вошла между напрягшихся коленей мужа, тотчас же намертво сомкнувшихся. Шерстяные панталоны Игоря Игоревича забивали дыхание, царапали лицо, что-то твердое упиралось Любови Яковлевне в затылок, положение ее, бывшее отчаянным, становилось попросту безвыходным. Тело молодой дамы начало обмякать, в мозгу, лишенном притока питательного кислорода, развертывались картины идеальные и бесконечно далекие…

Вот она, маленькая Любаша-растрепаша, в одной рубашонке бежит по пойменному лугу, мальчик в поярковых порточках, с огромной заусеницей гонится за нею, приплясывая и фиглярствуя. Озорник хочет напугать ее, но Любаша знает, что заусеница совсем не страшная, ее легко обрезать большими садовыми ножницами… оборотившись, она грозит мальчику пальчиком. А окрест разлита благодать, и слышен благовест, и ощущение большой предстоящей жизни теснит и полнит детскую грудь…

– Стоп! – прямо-таки одернула Любовь Яковлевну ее литераторская сущность. – Останови поток банальностей! Проникнись моментом! Кульминация романа!!

И снова писательское, неподвластное и внетелесное, наблюдало, вычленяло, фиксировало.

Карета бешено неслась навстречу погибели. Распалившийся Игорь Игоревич с болезненным сладострастием палил из обоих стволов по преследователям. Разбойники не отставали, поливая их градом пуль, по счастию, никого не задевавших. Рискуя задохнуться или сломать себе шею, Любовь Яковлевна безостановочно молила Провидение о скорейшей развязке.

– Они совсем не умеют стрелять, – трубно расхохотался Игорь Игоревич. – Они метят в колеса, – тут же зычно выкрикнул он. – Мерзавцы хотят захватить меня живьем!..

В то же мгновение молодая писательница уловила под собою характерный хруст разламывающейся древесины и увидела, как левое заднее колесо, не перестававшее отчаянно вертеться, последовательно превращается в щепы, труху, пыль. Рассыпающийся экипаж завалился набок, сшиб афишную тумбу и перестал существовать вовсе. Все смешалось (вспомнился и тут же забылся благословенный дом Облонских), страшно кричали искалеченные, бьющиеся в агонии лошади, кучер, подброшенный ужасною силой, висел, зацепившись брезентовой венцераткой, на ветвях огромного кривого дерева, люди в черных плащах извлекали из-под обломков изрыгающего непотребности (это были последние услышанные ею слова мужа) Игоря Игоревича и, завернув ему голову воротником, споро переносили в свою не пострадавшую вовсе пролетку…

Далеко и красиво раскинув руки, Любовь Яковлевна лежала на огромном сугробе, свеженасыпанном и мягком.

23

Хрустально-голубые своды величественно стоят в немыслимой вышине, малиновый благовест тяжко плывет в знойном мареве, пойменный луг раскинулся безбрежно, ныряют в воздушные ямы и пронзительно верещат стремглавые пупырчатые коростели, чу! – квакнулось недалече в болотце и отозвалось, угукнулось, пошло гулять в синем, по сосенке, бору – щедрится природа, улыбится, манит к своим тайнам, вот-вот приоткроет. Бежит в коротенькой рубашонке девчушка, и мальчик гонится за нею в поярковых порточках, с большой тяжелой заусеницей. Чего надобно мальчику? Не знает Любаша. А впереди – большая жизнь, и полнится детская грудь предвкушением неизбывности бытия, и есть в нем сладкий миг, и сумрачные грозы, и отдаленные седой зимы стрекозы…

И вдруг – отодвинулось все с невозможной скоростью, стрекозы налетели, ледяные, верткие, и жалили в открытое лицо. Было вокруг только черное и белое, черное она разгоняла руками, белым отирала разгорячившийся лоб – прошло несколько времени, прежде чем стала она различать очертания и контуры, ноги сами несли ее по обезлюдевшим улицам, уже узнавала она места… вот Офицерская, Прачечный переулок, дом Ефремовой на Гагаринской, 1-й Спасский переулок, Шестилавочная улица, Графский…

Не отдавая, может быть, себе отчета в действиях, молодая женщина вбежала в знакомый подъезд и, перепрыгнувши несколько ступеней, со всею силой провернула медный гребень звонка. Сейчас она увидит того, кто поймет, сможет утешить и помочь…

Дверь распахнулась. Любовь Яковлевна стремительно вошла. В гостиной горел свет. За ореховым бюро, спиною к ней сидел человек, которому сейчас она могла довериться. Молодая писательница подошла, положила замерзшие ладони на широкие ватные плечи. Вздрогнувши всем телом, человек обернулся, и сердце Любови Яковлевны, оборвавшись, ухнуло в брюшную полость. Это был не тот Тургенев! Холодное, брезгливое, хрестоматийное лицо бесстрастного эстета и отъявленного себялюбца! Но самым ужасным в представшем облике была, конечно, борода – вызывающе высветленная персолем и демонстративно завитая колечками!

– Однако, сударыня!..

Разумеется, он не узнавал ее. В полнейшей растерянности, осознавая очевидную нелепость положения, Любовь Яковлевна медленно пятилась. С высоких зимних ботинок на паркет стекала жидкая грязь.

– Василий Петрович! – наливаясь краской, кричал встревоженный классик. – Кажется, я просил… что, черт возьми, происходит?!

Развернувшись, молодая женщина вышла из квартиры.

В подъезде пахло щами, гусиною печенкой, крупитчатой гречневой кашей. Над мокрым булыжником Шестилавочной щерилась болезненно полная луна. В мыслях и ощущениях Любови Яковлевны царствовали беспорядок и сумятица. Отчего именно сейчас, едва ли не в самый критический момент, должна была произойти с Иваном Сергеевичем столь нелюбимая и не предусмотренная ею метаморфоза? Сколь долго мог еще Тургенев пробыть в официальной своей личине? Минуту, час, неделю? Что, если он останется таким навсегда? Об этом было страшно и подумать…

С невидимых небес падали липкие хлопья, цеплялись за ресницы, висли на носу. Обойдяквартал, Любовь Яковлевна вновь оказалась на углу Графского и Шестилавочной. Попробовать еще раз?

Медленно вошла она в подъезд, поднялась по ступеням. Заставила себя взяться за медный гребень. Внутри раздалась резкая металлическая трель. Дверь начала приоткрываться. Не мешкая, Любовь Яковлевна протиснулась в проем, кого-то оттолкнула, пошла на свет в комнату с пылающим камином и вольтеровскими креслами. Кто был на этот раз за удобным ореховымбюро, кто водил сейчас пером по бумаге – друг, которому пришла она довериться, или чужой эгоистичный старикан, равнодушный к ней и ее беде?!

Руки молодой женщины взметнулись и с силою опустились на плечи под цветастым ватным халатом. Тут же истошный крик вырвался из груди поверженного ею человека. Упавши верхней частью на бумаги, опрокинувши чернильницу и разбросав все вокруг, Тургенев безуспешно пытался разогнуться. Оцепеневшая Любовь Яковлевна видела безобразно перекошенное лицо, крупные капли мгновенно выступившего пота и главное – бороду, на этот раз отчего-то смоляно-черную, лопатой, до пояса.

– Опять?! – срываясь на высочайший фальцет, прямо-таки верещал Иван Сергеевич. – Опять вы?! По какому праву? Не позволю!.. Дурная, низкая женщина!.. Однако, Василий Петрович!!

Очнувшись и отведя чьи-то руки, молодая писательница стремительно ретировалась.

В подъезде пахло расстегаями, грибною селянкой, перепелами на вертеле. Графский переулок выстлался свежевыпавшим снегом. Зимние высокие ботинки оставляли на девственно-белом цепочку рифленых следов, отчетливо просматривавшихся в голубовато-желтом свете фонарей. Луна куда-то задевалась и более не тревожила болезненной своей одутловатостью.

«Что же делать? Что же делать? – ритмично выстукивалось внутри Любови Яковлевны, приноровляясь к частоте шага. – Все пропало! Все пропало!»

В переулке было тихо. Гасли одно за другим немногие освещенные окна. Беспорядок и сумятица в голове заменились пустотою, тяжелой и давящей. Обойдя квартал, молодая женщина в очередной раз оказалась у заколдованного подъезда.

Немыслимо было и вообразить побеспокоить Ивана Сергеевича в третий раз. Если и сейчас в кресле окажется Тургенев-С-Бородою, ее наверняка отведут в участок!

С тяжелым вздохом она уходила прочь, уходила от того дома, где ей могли бы помочь, уходила в никуда, без денег даже на извозчика, в опасном состоянии не разделенной с другом беды, имеющей, возможно, последствия самые непредсказуемые. Снова начиналась метель, черно-белые вихри враждебно пуржили, переставлять ноги становилось все трудней, она вязла в сугробах, замерзала, ущербный мальчик тянул ей заусеницу к самому носу, а в черном небе летали белые полярные совы, и ученый бородатый филин вальяжно предводительствовал ими…

По счастию, уходила Любовь Яковлевна только в представившемся ей коротком видении, в действительности же, дивясь самоей себе, она входила, подымалась по ступеням, проворачивала медный звонок и с гулко бьющимся сердцем ждала рук, которые немедленно ее схватят и, скорее всего, свяжут до прихода полиции.

Дверь распахнулась.

Не отряхивая снега, молодая женщина вошла.

Невзрачный человек в полутемной прихожей тянул к ней свои длинные костлявые руки.

Она проскользнула мимо.

В гостиной горела лампа. В камине потрескивали березовые полешки. В простенке стоял шкаф ясеневого дерева. Повсюду раскиданы были подушки.

За ореховым бюро, спиною к ней, сидел человек и, судя по всему, что-то торопливо писал…

И вдруг – задернулось все пеленою. И не Любовь Яковлевна она более, а Любаша-растрепаша, в одной короткой рубашонке. Стоит посреди деревни. Ярило-солнце к закату клонится. Коровы мыкают. Бабы простоволосые козодоя поймали, на казнь ведут, чтобы, значит, неповадно было. Увидели бабы девочку, птицу полузадушенную бросили.

– Мальчик где? – спрашивают.

Прячет Любаша глаза, пяткой пятку трет.

– Какой-такой мальчик? – тоненько спрашивает.

– Вестимо, какой, – удивляются бабы. – Мальчик-Кибальчик. Порточки поярковые, заусеница…

– Порточки, вот они, – трясет мешком девочка. – И заусеница тут… тяжелая… а мальчика нетути…

– Нетути! Нетути! – кричат, стенают бабы и отступают в туман-пелену.

И вот уже – нет баб, и деревни, и маленькой Любаши нет, развеялась пелена, и снова была перед Любовью Яковлевной комната с камином, книгами и разбросанными повсюду подушками, человек сидел спиною к ней, и не видел ее, увлеченный работой…

Приготовившись, может быть, к самому худшему, молодая женщина подошла, и замерзшие ладони легли на широкие сильные плечи.

24

Человек за ореховым бюро напрягся.

Большие теплые ладони накрыли иззябшие тонкие пальчики.

Лицо вывернулось, лукавое, улыбчатое, безбородое.

Мускулистые ноги, обтянутые канареечными панталонами, мелькнули высоко в воздухе, сложились в коленях и уперлись в паркет, обутые в оранжевые, на резиновом ходу, штиблеты.

Проделавши без видимой натуги импровизированный гимнастический пируэт, ее Тургенев стоял перед Любовью Яковлевной и уже ласково теребил ее, щекотал за подбородок, покусывал мочку уха.

Молодая писательница как-то обмякла, погрузнела, свесила плетьми руки и поникла головою. Бесконечно долго она держалась после выпавшего ей ужасного испытания – силы были на исходе.

Иван Сергеевич не давал упасть, смеялся, носил ее по комнате, показывал свежие оттиски журналов, умеренно фальшивя, напевал сонату забытого ныне Грунда, рекомендовал натощак есть чеснок, и непременно целиком, не разжевывая, уговаривал бросить все и немедленно ехать к Мясоедову смотреть «Поздравление молодых».

Наконец успокоившись, он несколько отставил гостью в сторону и тут же удивленно изогнул брови.

– Однако… я смотрю – вы в маскараде. Колядовать вроде бы рановато…

Любовь Яковлевна, признаться, совершенно забыла о своем внешнем виде. По-прежнему была она в вылезшей козлиной шубе и старом пуховом платке. Слезы, доселе сдерживаемые, обильно хлынули из прекрасных, с поволокою, глаз, нелепые обноски тотчас были сорваны; оставшись в простом коленкоровом по шести гривен за аршин платье, молодая писательница рухнула в кресло и в отчаянии заломила руки. Иван Сергеевич, со вкусом раскуривши регалию, уселся напротив и с видимым интересом ждал продолжения действия.

Молодой писательнице довольно скоро удалось взять себя в руки. Облегчившись слезами, она откинулась на вольтеровскую спинку и за неимением папиросы взяла из коробки сигару. Галантный хозяин тут же ловко срезал даме кончик и запалил огромную шведскую спичку. Набравшись дыму, Любовь Яковлевна надолго задержала его в себе.

Установившаяся пауза должна была подчеркнуть всю важность предстоявшего сообщения. Несколько даже пережав и предвкушая необыкновенный эффект, молодая женщина выпустила густое синее облако.

– Игоря Игоревича похитили!

Сейчас, по ее представлениям, Тургенев должен был выпучить глаза, распахнуть рот, поперхнуться дымом, вскочить, забегать, забросать ее вопросами и междометиями.

– Похитили? – до обидного буднично переспросил Иван Сергеевич и повертел на каблуках штиблетами. Нагнувшись, не спеша, он перевязал на одном витой толстый шнурок. – С чего бы его похищать?

Любовь Яковлевна в растерянности молчала, не зная, как и выйти из положения.

– Я думала… я была уверена… вы поймете…

– Постойте, постойте… – Тургенев явно не желал выбывать из игры. – Кажется, я действительно начинаю понимать. – Неприятный скепсис на холеном лице исчезал, уступая место привычной милой проказливости. Иван Сергеевич со значением улыбнулся и погрозил молодой писательнице перепачканным в чернилах пальцем. – Это нужно вам для романа!.. Рассказывайте же, рассказывайте! – С хорошо наигранным возбуждением многоопытный классик выпучил глаза, вскочил, забегал по комнате. Тут же он остановился и прислушался. У Любови Яковлевны предательски урчало в животе.

– Да вы голодны! Экий я! – Тургенев досадливо хлопнул себя по лбу, дернул за нос, ущипнул упитанные щеки. – Василий! – зычно прокричал он в глубь квартиры. – Где ты, дьявол комолый?! Не иначе спит, – развел он руками. – Придется самому…

Упруго покачиваясь на толстых резиновых подошвах, он вышел и тут же вернулся, толкая впереди себя высокий колесный столик.

– Щи с головизной! – приподымая одну за другой крышки, объяснял хлебосольный хозяин расширившей ноздри гостье. – Гусиная печенка в сметанном соусе! Гречневая каша! Крупитчатая!

Мужчина и женщина снова сидели напротив друг друга. Аппетитнейший парок зримо витал в воздухе, создавая волнующую атмосферу предвкушения. Иван Сергеевич высоко взметнул пузатенькую темную бутылку.

– Шустовский!

Живительная влага, журча, пролилась во вместительные емкости, незамедлительно согретые в ладонях и восторженно обнюханные. Руки – мужская и женская – встретились на полпути, хрустальный звон пронесся по всему объему комнаты, истончаясь и ниспадая, драгоценнейший эликсир жизни заполнил оба рта, низвергся в пищеводы, растекся по желудкам и сразу мягко отозвался в висках.

– Итак, – ловчайше орудуя половником, вернулся к теме Иван Сергеевич, – кажется, вы остановились на том, что Игоря Игоревича похитили?.. Как же это произошло?

– Все вышло ужасно! – Любовь Яковлевна энергически выбирала из тарелки вкуснейшие капустные лохмы. – Представьте – в неверном, мятущемся свете, взлетая всеми колесами, за нами мчится пролетка с сорванным верхом… Какие-то люди в черных плащах кричат, стреляют и требуют от нас остановиться… Припавши грудью к оконцу, в немыслимой тряске Игорь Игоревич отстреливается из двух стволов…

– Из двух – это хорошо, – обсасывая желтую мозговую кость, похвалил молодую писательницу классик. – Так работают македонцы… и пролетка должна быть именно с сорванным верхом – деталь точная и добавляет экспрессии. А вот «черные плащи» я бы убрал – от них за версту разит Майн Ридом… Давайте еще коньячку?..

Чокнувшись и изрядно пригубив, Любовь Яковлевна приняла полную порцию печенки с кашей.

– Моя голова, – разрезывая сочное мясо, продолжала молодая женщина, – зажата между коленями мужа, его панталоны забивают дыхание, что-то твердое упирается мне в затылок…

Уткнувши в салфетку лицо, Иван Сергеевич мощно сотрясся всем телом.

– Превосходно! Непременно это сохраните! Так вы и Мопассана за пояс заткнете! Нет, право же, за сей пассаж следует выпить!..

Многолетней выдержки напиток возбуждал разыгравшийся аппетит. Покончив с кашей, Любовь Яковлевна с сожалением отодвинула опустевшую тарелку. Закуривший было Тургенев тут же отложил начатую регалию.

– Сейчас добавим!

Подхвативши столик с посудою, он вышел и скоро вернулся, толкая его перед собою.

– Грибная селянка! – объявил он, поводя на стороны носом. – Расстегаи с ливером! Перепела на вертеле!

Обрадованная гостья не смогла сдержать аплодисментов.

Новая бутылка шустовского коньяку была раскупорена и любовно наклонена над хрустальными емкостями.

– Левое заднее колесо, – сглатывая крепкий боровиковый отвар, надкусывая сдобное тесто и нацеливаясь на птичку поподжаристей, живописала молодая женщина, – …колесо, хрясь – и летит к чертовой матери!.. Врезаемся в тумбу! К дьяволу! Все – в лепешку! Кучер – на дереве! Я – в сугробе! Игоря Игоревича, как барана!.. Мальчик в поярковых порточках! Заусеница – во-о!

Искушенный, многоопытный хозяин не без некоторой борьбы мягко отобрал у гостьи недопитую рюмку.

– Пожалуй, хватит!

– Опять вас двое! – вглядываясь в лицо Ивана Сергеевича, чуть заплетающимся языком проговорила молодая женщина. – Не разберу только, который Тургенев мой!

Опрокинувши коробку с сигарами, Любовь Яковлевна зацепила одну, залихватски откусила кончик и выплюнула его под ноги.

– Немедленно спать! – решился классик.

Просунувши кисть за спину даме и другою поддев под коленные сгибы, он легко подхватил Любовь Яковлевну и понес в глубь квартиры. Бережно поддерживаемая молодая женщина плыла в сумеречном пространстве, сладко пахло лавандою, старинной усыхающей мебелью, на стенах висели массивные картины в золоченых рамах, обнаженные люди в париках спаривались на них с библейской естественностью и ободряюще улыбались с переливчатых живописных холстов.

Торкнутая ногою, распахнулась внутрь широкая дубовая дверь, Любовь Яковлевна с почестями была внесена в спальню и уложена на овальную, в мавританском стиле, кровать. Схваченные за зады, с натруженных ступней стянуты были неудобные зимние ботинки… голова молодой женщины погрузилась в цельный ворох кружев, тело утонуло в высочайшей пуховой перине.

Расположив даму с наибольшим удобством, Иван Сергеевич в некотором раздумии медлил подле вольготно раскинувшегося прекрасного тела, очевидно было, что он решает какую-то, весьма непростую для себя задачу. Слышно было чуть учащенное дыхание классика, под переминающимися ногами в оранжевых, на резине, штиблетах продолжительно поскрипывали половицы матово отсвечивающего паркета.

И вот – единственно возможное решение было принято, гримаса сострадания к самому себе неузнаваемо исказила благородное лепное лицо, медленными шагами Тургенев удалялся от сулившего райское наслаждение ложа, уже дотронулся он до бронзовой дверной ручки, уже помедлил перед нею, уже открыл дверь и стоял в проеме, бросая в полуобороте прощальный, полный неподдельной горечи мужской взгляд, уже перенес он за порог одну, обутую в штиблет на толстом витом шнурке ногу, уже собирался он переставить в коридор другую – и здесь в подсвеченном ночною лампой волшебно-призрачном пространстве алькова раздался ангельский глас.

– Не уходи! – просила Любовь Яковлевна Стечкина.