Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

7

Следующий день превратился для Любови Яковлевны в сущий кошмар.

Как на грех, у Игоря Игоревича выдался выходной, и счастливым супругам предстояло выехать на дачу. С раннего утра у дома стояли дрожки на огромных колесах, высочайших рессорах и с неуклюжими козлами, прозванные отчего-то «адамовскими экипажами». Ехать нужно было около двадцати верст по Петергофской дороге и еще версты три по разбитому, тряскому проселку.

Откинувшись на сиденье, Любовь Яковлевна демонстративно нюхала соли, прикладывала ко лбу смоченный одеколоном носовой платок и непритворно вздрагивала, касаясь иногда холодной плоти мужа. Игорь Игоревич, в парусиновом пыльнике поверх пиджачной пары, сидел прямо и, не щурясь на солнце, наблюдал широкую спину кучера.

На седьмой версте их ожидало происшествие, короткое и стремительное. Приближаясь к расположенному на обочине, выкрашенному в красный цвет питейному заведению и уже готовые благополучно миновать его, путешественники стали очевидцами неожиданной и драматической сцены. Любовь Яковлевна знала, что «Красный кабачок», как его именовали завсегдатаи, славится на весь Петербург безудержным офицерским разгулом. Проезжая лихое место, она всегда слышала дикий рев и звуки бьющегося стекла, неоднократно наблюдала потасовки между сбесившимися за ночь кутежа людьми. На этот раз ситуация складывалась много серьезнее.

…С треском выставившиеся двери явили проезжающим вертящийся оранжево-голубой ком. Вылетевший наружу и распавшийся, он превратился в четверых не помнивших себя офицеров, двоих гусаров и двоих уланов, немедленно устремившихся на вытоптанную по соседству поляну. Из появившегося ящичка вынуты были пистолеты. Разбежавшаяся до двадцати шагов смертельная пара, развернувшись, принялась сближаться. Два выстрела ударили одновременно, и два окровавленных дуэлянта одновременно рухнули навзничь. Другой гусар и другой улан, едва ли не на лету подхватив и перезарядив оружие, поспешили повторить действия павших своих товарищей, и еще два бездыханных тела опустились на влажную от росы землю…

Любови Яковлевне сделалось по-настоящему плохо. Игорь Игоревич же, отнюдь не предаваясь сантиментам, смешно и страшно мчался к месту двойной дуэли… что-то делал там… искал в траве… мерил землю вынутой из кармана рулеткой. Потом он снова сидел рядом, черкал карандашом по перевернутой папиросной коробке, и Любовь Яковлевна из своего тошнотного полуобморока слышала его бесцветный, тусклый голос:

– Пистолеты Лепажа… дуэльная модификация… калибр… выпуск 1850 года… траектория…

Едва только ужасное место скрылось из виду, Любовь Яковлевна попросила об остановке, намереваясь пройтись или прислониться к дереву, чтобы унять дурноту. Практический Игорь Игоревич, напротив, велел ваньке гнать во весь опор и, опустив верх дрожек, подставил жену сильнейшему порыву ветра. Очень скоро Любовь Яковлевна закашляла и зачихала, однако дурнота прошла полностью…

У нее достало сил пройти под яблонями по усыпанной гравием дорожке, поцеловать в розовое ушко выбежавшего навстречу маленького Яшу и даже подарить ему плюшевого пингуина. Сразу после этого прибывшей накануне Дуняшей Любовь Яковлевна была уведена в заранее подготовленный апартамент. Немедленно растертая камфарой и подвергнутая скипидарной ингаляции (более всего Любовь Яковлевна опасалась ложного крупа), она была уложена на жестко накрахмаленные по деревенскому обычаю простыни и сразу уснула.

Перед самым пробуждением ей приснился Тургенев. Иван Сергеевич, обнаженный, летал по небу и сбрасывал оттуда тяжелые синие арбузы.

– Зачем столько? – смеялась она, уворачиваясь. – И почему синие?

Тургенев бесстыдно кувыркался, демонстрируя большие розовые пятки.

– Толстого спросите! – крикнул он с высоты. – Лев Николаевич все объяснит!..

Иван Сергеевич, даже ненатуральный, весьма помог. Любовь Яковлевна пробудилась с ясной головой и вполне здоровой.

Умывшись из пахнувшего прошлогодним вареньем таза, она подошла к окну. Тревожившие мысли и сомнения куда-то отступили, цветущий женский организм звал выйти на цветущую природу. Дуняша принесла целый ворох свежих панталон, Любовь Яковлевна, пощелкав резинками, остановилась на паре вовсе безукоризненной (прочие подарены были горничной). Поверх белья она надела простое тафтяное платье без оборок, выбрала соломенную скромную шляпку с плюмажем из единственного павлиньего пера, сунула ноги в подвернувшиеся разношенные чуни.

Июньский сад встретил ее бормотанием молодой листвы, терпким запахом гортензий и рододендронов. Все насквозь было пронизано ярким солнечным светом, в нем, вопреки законам тяготения, недвижно стояли стрекозы. Присобрав в ладонь длинноватое платье и обходя стороной гигантских насекомых, Любовь Яковлевна устремилась к скрытой за кустами беседке, откуда слышались голоса и смех.

Смеялся маленький Яша. В охотничьем костюмчике, с пистолетиком наизготовку, он целился во что-то не видимое матери.

– Взводи же шнеллер, ангел мой… почувствуй пружину, – учил ребенка отец, – и теперь плавно… плавно дави на спусковой крючок…

– Бах! Бах! Бах! – прогремели выстрелы, весьма похожие на настоящие, и Любовь Яковлевна поняла, что Игорь Игоревич привез сыну очередную, более совершенную модификацию его единственной и неизменной игрушки. Не одобряя страсти ребенка к оружию, Любовь Яковлевна не решалась и препятствовать ей. Попытки же отвлечь Яшу от агрессивного времяпрепровождения, переключить его внимание на игры более полезные успеха не имели.

Не вмешиваясь в мужские забавы, она простояла в крыжовенных зарослях, покуда шум у беседки не утих. Сын, очевидно, в чем-то прогрессировал, и Игорь Игоревич, довольный, увел ребенка в другой конец сада. Любовь Яковлевна вышла и увидела мишень. Это был плюшевый пингуин, без глаз и с множественными рваными отверстиями в обезображенном плюшевом тельце.

Безуспешно борясь с острым чувством ненависти к мужу и одновременно давая зарок касательно дальнейшего исполнения супружеской обязанности, Любовь Яковлевна направилась к поляне, где под цветущими деревьями стояли легкие соломенные кресла и был сервирован стол для позднего дачного обеда.

Игорь Игоревич уже был здесь. В китайчатой рубахе навыпуск, делавшей его внешность еще более заурядной, он пил вино с каким-то гостем, голова которого была забинтована, а спина неприятно знакома Любови Яковлевне.

– Наверняка ты помнишь Василия Георгиевича, – обратился к ней муж. – Вот, приехал навестить нас…

Ошеломленная, она не нашлась, что сказать. Черказьянов как ни в чем не бывало поцеловал ей руку и осведомился о здоровье.

Лакей Проша с застывшим лицом подал сморчковый суп с проросшими зернами овса, на второе предлагались щучьи глазки и кишки, плававшие в подогретом козьем молоке. Десерт был задуман в виде тертого ревеня, сдобренного сахарной пудрой и обильно перемешанного с макаронами. Это были любимейшие кушанья страдавшего хронической задержкой желудка Игоря Игоревича и лично им приготовленные в качестве сюрприза. Разумеется, Любовь Яковлевна ни к чему не притронулась. Пригубив слизистого оршада, она едва удерживалась, чтобы ударом ноги не опрокинуть легкий фанерный стол со всеми расставленными по нему гадостями.

Мужчины ели с видимым удовольствием. Игорь Игоревич, замирая, нюхал каждую ложку, Черказьянов по-восточному облизывал пальцы и шумно восторгался.

– Сморчки сырыми кладете? – спрашивал он Игоря Игоревича.

– Что вы! – Муж снисходительно улыбнулся. – Грибы следует обжарить в рыбьем жиру.

– Кишочки, небось, прочищаете?

– Ни в коем случае… весь вкус пропадет.

– А молочко свежее берете?

– Прокисшее лучше. И пару ложек муки, чтобы погуще свернулось…

Любовь Яковлевна в каком-то оцепенении наблюдала дикое пиршество, и только когда Черказьянов выплеснул к себе в тарелку остатки всех трех блюд и тщательно их перемешал, – зажав рукою рот, стремительно выскочила из-за стола…

Немало потрудясь, чтобы прийти в себя, она заперлась в апартаменте и долго не открывала вначале на деликатный, а потом все более настойчивый стук.

Игорь Игоревич стоял на пороге в пыльнике поверх пиджачной пары.

– Я уезжаю, – неловко помахав руками, объяснил он. – И Черказьянов со мною… насчет же обеда я не предполагал… прости…

Она наблюдала из окна, как деревянными шагами он направляется к дрожкам, и омерзительный гость идет рядом с ним, и оба они хоть ненадолго, но уходят из ее жизни.

…А вечер выдался на диво хорош. Любовь Яковлевна вышла в голубоватый сумрак, ослабила лиф и вобрала полную грудь бодрящего свежего воздуха. «Все образуется, – говорила она себе, – перемелется, мука бу…»

Внезапно она увидела, что под кустом смородины прячется какая-то расплывчатая страшная фигура. Медленно Любовь Яковлевна принялась отступать к дому, и фигура, предполагая себя не обнаруженной, чуть быстрее начала перемещаться к ней, чтобы ловчее наброситься ибез шуму задушить. Крикнув, Любовь Яковлевна побежала, и тут же чьи-то руки жадно ухватили ее за грудь. Мелькнула и приблизилась жуткая белая голова.

– Черказьянов?! Негодяй! Каким образом?!

Не отвечая, он повалил ее в траву. Отчаянно засучив руками по земле, Любовь Яковлевна нащупала тяжелый предмет и что было сил ткнула им в вонючую похотливую массу.

8

– Серпом по яйцам! Серпом по яйцам!

Она никогда не видела мужа в таком состоянии. Бесцветные редкие волосы Игоря Игоревича были всклокочены, очки забрызганы грязью, галстук сбит набок. Отбросив зонтик, от которого на полу сразу натекла лужица, он метался по прихожей, задевал вещи и был не похож на самого себя.

– В чем дело? – холодно осведомилась Любовь Яковлевна. – И кто позволил тебе употреблять такие выражения?! Ты ведь не о куриных делах?

– Прости… – Игорь Игоревич опустился на ящик для обуви, предоставив слуге Прохору стащить с него перемазанные глиной калоши. – Только что я от Василия Георгиевича… бедняга в хирургическом отделении… какие-то разбойники напали на него и серпом, представь, серпом взрезали по я… извини, по переднему тайному месту…

– Что же, – Любовь Яковлевна оставалась на редкость невозмутимой, – господин Черказьянов более не сможет демонстрировать прыть женщинам? Отныне он кастрат и станет проходить по ведомству евнухов?!

Стечкин удивленно посмотрел на супругу.

– Нет… обошлось… все пришили на место. Оперировал Боткин.

– Литератор? – вырвалось странное у Любови Яковлевны.

Игорь Игоревич вынужден был протереть стекла очков.

– Отчего же… врач… знаменитый хирург…

Едва только зарядили дожди, она возвратилась в город. События последних дней внесли сумбур и путаницу в мысли, в душе не ощущалось целостности.

В каком-то оцепенении Любовь Яковлевна бродила по дому, и другая Стечкина брела рядом с нею, такая же непричесанная и заспанная.

– Что же, роман наш про Вареньку Ульмину неудачен? – в который раз спрашивала Любовь Яковлевна.

– Выходит, так, – позевывая и не прикрывая рта, отвечала другая Стечкина.

– А Иван Сергеевич? Отчего он такой разный? Будто бы их двое…

– Нас тоже двое… что с того…

– Но мы одинаковые!

– Мы – женщины, у мужчин свои странности…

Скушав на кухне какую-нибудь оладушку Любовь Яковлевна подымалась в спальню и ложилась поперек кровати. На ковре брошены были давеча принесенные от Смирдина книги. Любовь Яковлевна не глядя подхватывала какую-нибудь и наугад прочитывала абзац.

«Это был дешевый город, и все в нем было дешевое. Дешевыми были булки, шляпы, хомуты, афишные тумбы. Дешевыми были дома и дороги. Дешевым было небо над городом и воздух, которым дышали люди. И самые горожане были дешевыми. И мысли их, и поступки, и отношения между ними…»

Пожав плечами, Любовь Яковлевна откладывала Полонского и принималась за Левитова.

«Сельское учение, – сладковато вещал Александр Иванович, – сродни учению городскому. Разве что, учение сельское местом приложения имеет село, тогда как городское учение всенепременно распространяется на город. Подвизаются в сельском учении учителя сельские, оные для учения городского решительно непригодны. Вестимо, пущены на село, учителя городские только что и сраму имут там…»

Многозначительно переглянувшись со второй Стечкиной, Любовь Яковлевна закрывала «Сельское учение» и с натугой приподымала тяжелейший том «Истории Гогенштауфенов».

«Благородный Эрих Густав Мария фон Гогенштауфен, третий сын курфюрста вестфальского и лотарингского Ганса Себастьяна Иоганна фон Гогенштауфена и племянник наместника баварского и верхнесаксонского Германна Франца Леонгарда фон Раттенау, предводительствуя отрядом ландскнехтов, взял штурмом прусский замок Зеершверцузаген, вынудив к отступлению за Рейн отборных кирасир австрийского фельдмаршала Гуго Рейнхарда Отто фон Кляйнепуппельна…»

Переправив на ковер Раумера, Любовь Яковлевна закрывала глаза и без всякого перехода оказывалась в зале, обшитой дубовыми панелями и освещенной множеством медных ламп.

Зеркальный потолок, мраморные колонны, осклабленный медведь у входа с подносом для пожертвований в пользу недостаточных официантов и членов их семей, вид из окна на Певческий мост, другие некоторые детали и даже запахи указывали Любови Яковлевне, что находится она в престижном ресторане Данона, что на Мойке.

На ней было черное панбархатное платье с неисчислимыми воланами, рюшами, оборками – в таком же платье, только белом, сидела рядом, обмахиваясь страусиным веером, и другая Стечкина, столь же значительная и прекрасная. Два Тургенева, с бородою и без, составляли им общество, непрерывно наполняя бокалы шампанским, накладывая в тарелки кусковой икры, смешных попискивающих устриц и, отчего-то, распаренных шишковатых клецок. Непринужденная беседа, кажется, о Брюллове, велась всеми четырьмя участниками, оркестр на хорах наигрывал «Созвездия» Шуберта, когда же музыканты делали перерыв, за дело принимались оба Ивана Сергеевича.

– Ка-ак ха-а-араши, как све-е-ежи бы-ы-ыли ро-о-озы-ы-ы, – вибрирующим дискантом выводил один.

– Ха-а-араши… ха-а-араши, – сочным баритоном подтягивал другой.

Любови Яковлевне и другой Стечкиной было по-настоящему хорошо и весело, множество оранжевых гусар и голубых улан пили за их здоровье и отчаянно подмигивали с соседних столов.

«Может, это и есть счастье?» – подумала Любовь Яковлевна, и другой Стечкиной пришла та же мысль.

И здесь…

Она почувствовала, как грубые руки схватили ее за колени и стремительно тянут вниз. Рот оказался забитым огромной клецкой, крикнуть, позвать на помощь Любовь Яковлевна не смогла, и была стащена под стол за сомкнувшийся с полом край скатерти…

«…Ро-о-озы… ро-о-озы-ы-ы…» – продолжали вытягивать ничего не заметившие Тургеневы.

…Меж тем чьи-то неумолимые руки яростно разрывали ей платье… оглушительно лопнула резинка панталон… хрипло дыша и испуская невозможный запах, кто-то кусал ее за плечи, шею и ходившую ходуном обнажившуюся грудь…

«…Све-е-ежи… све-е-ежи…» – растекались наверху Тургеневы…

…Любовь Яковлевна ощутила, как ноги ее раскидываются по сторонам, горячий дурманящий поток подкатил к животу, ударил в самый низ его, и тут же огромный зазубренный бурав вошел внутрь и стал разрывать внутренности… она забилась, завертелась по полу…

«…Ро-о-озы… ро-о-озы-ы-ы…»

Отпущенная буквально на секунду, с огнедышащей раной, приподымаясь на локтях и суча пятками, она попыталась выбраться наружу, в залу, на спасительный свет… безуспешно! Перевернутая и поставленная в партер наподобие циркового борца, она подверглась новому нападению, и тот же бурав вновь принялся рвать и терзать ее тело…

И вдруг…

Она снова оказалась за столом, другая Стечкина в разорванном бальном платье тяжело дышала рядом… два потерявших человеческий облик Черказьянова, пронзительно воя, бежали прочь из залы, и оба Тургенева с колена палили в них из двуствольных охотничьих ружей…

Открыв глаза у себя дома на Эртелевом, Любовь Яковлевна долго не могла прийти в чувство.

Сон имел несколько вариаций концовок.

По одной оба Черказьянова были застрелены Тургеневыми на месте. Любовь же Яковлевну, завернутую в портьеру, увозил на резвом скакуне человек с вьющимися светлыми волосами, прямым носом и странными, проникающими в самую душу глазами.

По другой вариации оба Черказьянова были пленены, обезглавлены и в назидание прочим насильникам повешены за ноги на уличном фонаре. Здесь таинственный незнакомец уплывал с нею, запеленутой в оконную занавесь, на бело-розовой трехмачтовой яхте.

И наконец, по третьей – один Черказьянов был поднят уланами на пики, оскоплен и прилюдно утоплен в бассейне с золотыми рыбками, другой Черказьянов выбирался на крышу. В этом случае прекрасный блондин укладывал обернутую белой скатертью Любовь Яковлевну в гондолу воздушного шара-монгольфьера и улетал с нею в голубую высь, успевая расстрелять оставшегося Черказьянова из дуэльного пистолета Лепажа…

Последняя концовка почему-то нравилась Любови Яковлевне больше всего.

…А дождь все лил и лил.

Она спускалась на кухню, съедала котлетку, пучок лука, какой-нибудь апельсин или пяток слив. Игорь Игоревич по обыкновению задерживался на службе. Несносная Дуняша тешилась с лакеем Прошей в гардеробной. Снова поднявшись, Любовь Яковлевна садилась у окна, наблюдала, как, пенясь, бегут по переулку мутные ручьи, пробовала даже вышить по канве подушку, в сердцах забрасывала рукоделие куда подальше и извлекала из комодца с секретом заветную дневниковую тетрадку.

«Черказьянов Василий Георгиевич – существо наиподлейшее, – перечитывала Любовь Яковлевна собственноручно сделанную запись, – и деяниями своими заслужившее смертный приговор. Для начала, – мрачно тешила она фантазию, – мерзавца неплохо заколоть кинжалом, после застрелить из пистолета и уже окончательно задушить удавкой».

9

Обильный затяжной дождь над Петербургом, очистивший и освеживший прекрасный город, имел действие и символическое. Прозрачные сильные струи, соединившие святые небеса и грешную землю, омыли душу Любови Яковлевны живительной влагой, избавили от мелкого, суетного, наносного… Душевная природа не терпит пустоты еще более природы физической. Вот почему Любовь Яковлевна явственно ощущала потребность заполнить освободившееся место откровениями и высокими мыслями. Требовался собеседник благожелательный и мудрый. Философ. Наставник. Личность европейского масштаба.

Последовательно перебирая и одну за другой отбрасывая возможные кандидатуры, она остановилась на единственно бесспорной… Как встретит он ее и каким будет на этот раз – милейшим старым бонвиваном, брызжущим жизнью селадоном или чопорным хрестоматийным представителем нашумевшего литературного течения?..

Дверь, как и обыкновенно, отворил Боткин, на этот раз одетый в затрапезье.

– Здравствуйте, Василий Петрович! – Не слишком уверенно она протянула руку, однако впустивший ее человек испуганно отшатнулся и, молча приняв ротонду, тут же сгинул.

Пожав плечом, Любовь Яковлевна шагнула в просторную кретонную гостиную. Тургенев в домашнем халате сидел спиной к ней за ореховым бюро и, судя по всему, что-то писал. Собравшись с духом, она кашлянула. Иван Сергеевич резко обернулся, и Любовь Яковлевна едва не подпрыгнула от радости. Тургенев был без бороды! Он улыбался, корчил смешные гримасы и показывал ей на место в креслах.

– Я заехала возвратить книгу. – Любовь Яковлевна выпростала из ридикюля том Андре Тиссо и положила его названием книзу.

– Понравилось? – не переставая водить пером по бумаге, поинтересовался Иван Сергеевич.

– Да, – просто ответила Стечкина. – То, что когда-то представлялось низменным и грязным, сейчас оценивается как рутинное и необходимое. Не исключаю, что в будущем оно может быть названо прекрасным и возвышенным.

Тургенев расхохотался так, что расплескал чернила. Вышедшая клякса была им тут же подобрана языком. Любовь Яковлевна непроизвольно привстала.

– Вино, – объяснил Иван Сергеевич. – Я пишу выдержанным портвейном. Получается много реалистичней.

– Наверное, я мешаю? – спохватилась Любовь Яковлевна. – Мне лучше уйти…

– Сидите, – махнул свободной рукой классик. – Я могу одновременно набрасывать и разговаривать… не беспокойтесь.

– Пишете новый роман? – Получив кивок-разрешение, Любовь Яковлевна закурила.

– Скорее продолжение. – Тургенев отбросил заполненную страницу и тут же принялся за новую. – «Отцы и дети-2». Из «Русского вестника» привязались… дай им и дай еще про Базарова!

Любовь Яковлевна поперхнулась дымом.

– Да ведь он… Базаров… он же умер!

– Медицинская ошибка! – продолжая с изрядной скоростью водить пером по бумаге, разъяснил читательнице автор. – Доктор-то был немец… что ж вы хотите… Базаров впал в летаргической сон… вот, послушайте, как там заканчивается. – Левой рукой Тургенев перелистнул том своих сочинений. – «Но полуденный зной проходит, и настает вечер и ночь, а там и возвращение в тихое убежище, где сладко спится измученным и усталым…» Сладко спится! – с нажимом повторил он. – Улавливаете?

Стечкина машинально кивнула. Иван Сергеевич вдруг бросил писать и принялся грызть перо.

– Как лучше, – спросил он Любовь Яковлевну, – «Базаров ударил Павла Петровича ананасом» или «Базаров стукнул Павла Петровича ананасом»?

Молодая писательница задумалась.

– Зависит от силы приложения. Если Павел Петрович после этого скончался – лучше «ударил». А если синяком отделался, то надо бы «стукнул».

– Значит, «ударил»! – Удовлетворенно хмыкнув, Тургенев с нажимом вывел слово. – Сейчас закончу, и чем-нибудь перекусим.

– Право же, я не голодна… вы главу дописываете?

– Последнюю главу! – Иван Сергеевич сильно обмакнул перо. – Вечером курьер приедет за рукописью. Как-никак, неделю сижу.

– Чем же закончите?

Великий романист запахнул разошедшиеся полы халата.

– Базаров убивает Павла Петровича, – охотно поделился он, – берет с собою Феничку, Анну Сергеевну Одинцову, ее сестру Катерину Сергеевну, их тетку Авдотью Степановну, собачку Фифи, микроскоп со стеклами, запас провианту, питьевой воды, охотничьих ружей, пороху, свежих газет, книг и уходит в горы. Там он устраивает коммуну, ведет натуральное хозяйство, пока однажды на узкой тропе над пропастью не встречает некую даму с выжженной на плече лилией… впрочем, – оборвал себя автор, – это уже «Отцы и дети-3».

Любовь Яковлевна внимательно слушала.

– Все! – Тургенев поставил жирную точку, бросил перо и прикрыл чернильницу, как показалось Стечкиной, корочкой сыра. – Теперь говорите – чего душа изволит? Хотите пива?

– Нет. Оно у вас чересчур крепкое… лучше чаю.

– Василий! – зычно закричал Иван Сергеевич. – Дьявол комолый, где ты?!.. Дрыхнет, каналья! – пожаловался он Стечкиной. – Не лакей, а наказание! Опять самому придется…

Он вышел и довольно скоро вернулся со знакомым столом на колесах. На сей раз к Любови Яковлевне подкатился саксонского фарфора кофейник, такие же прозрачные изящные чашечки, бутербродики-канапе, каждый в миниатюрной соломенной шляпке-корзиночке, молодые морковки-каротели, очищенные и посыпанные сахаром.

– О чем беседовать станем? – Иван Сергеевич разливал кофе. – О вашем произведении? Помнится, мы не договорили… там есть несколько симпатичных моментов…

Стечкина отставила недоеденный бутербродик.

– Не будем об этом, – прервала она знаменитого собеседника. – Роман неудачен да и не мог выйти иным. Типичный образчик исчерпавшего себя, умирающего реализма!

– Умирающего? – Тургенев поднял большие умные глаза. – Отчего же умирающего? Кто его уморил?

– Многие… Аксаков, – с нарастанием принялась перечислять Любовь Яковлевна, – Григорович, Успенский, Хомяков, Левитов, Салтыков-Щедрин… вы, милостивый Иван Сергеевич! И безусловно Толстой. Вы выпотрошили литературное течение, достали до дна! После вас и сказать нечего! Надобно закрывать шахту, коли уголь весь выбран!

– Что же, – Тургенев красиво сложил на груди руки, – литература закончится?

– Нет, – ответила Любовь Яковлевна как бы из будущего. – Агония реализма затянется, проявит себя в иных, извращенных формах, но реализм обязательно умрет, а из густо унавоженной им почвы пробьются новые упругие ростки.

– Какие же?

Стечкина на мгновение задумалась.

– Ну, скажем, символизм, акмеизм, какая-нибудь фэнтези или полный нон-стоп… может быть, фарс-мажор… непременно что-то ироничное, юмористическое. Не все же слезу вышибать да в психологии ковыряться…

Тургенев притянул лист бумаги, сбросил сыр с чернильницы.

– Интересно. – Он ткнул пером в портвейн. – Пожалуй, я запишу.

Они молча пили кофе, брали из соломенных корзинок крошечные бутербродики, и каждый думал о своем. Погожий летний день клонился к погожему же вечеру, за окнами бельэтажа продолжалась обычная человеческая жизнь, слышалось шарканье множества ног, цокот лошадиных копыт. В открытые форточки влетали возгласы, обрывки разговоров, и, судя по всему, людей в большинстве интересовали вопросы практические и сиюминутные.

– Иван Сергеевич, – спросила Стечкина таким голосом, что классик задержал руку над морковью. – А что, по-вашему, счастье?

– Счастье – это минимум страданий.

Теперь записывала Любовь Яковлевна.

– А может ли быть что-то выше счастья?

– Выше счастья искусство!

– Как странно. А выше искусства?

– Родина!

– А выше Родины?

– Наука!

– Ну, а выше науки? – не могла остановиться Стечкина.

– Свобода!

– Выше свободы – ничего?

– Почему?! Выше свободы – справедливость!

– А выше справедливости?

– Выше справедливости, – вкусно хрустнул морковкой Тургенев, – только счастье! Доставите ли таковое, согласившись у меня переночевать? – Закончив философствования, Иван Сергеевич с интересом разглядывал фигуру дамы.

– Пока нет, – без всякого жеманства ответила Стечкина. – Мне нужно получше узнать вас.

Накинувши поверх халата плащ, Тургенев вышел проводить. На город опускалась прохлада, воздух подернулся дымкой, было в нем разлито что-то неуловимое, благостное.

На тротуаре, поставив у ног фанерный чемодан, стоял сложенный богатырем мужик трех аршин роста, знакомый Любови Яковлевне по первому посещению. Ему нежно выговаривала что-то старушка в ватном салопе, с лицом пергаментным и растрескавшимся.

– Му… мы… му, – мычал огромный детина и смотрел на нее с обожанием.

– Красовская Мария Петровна, – объяснил Тургенев. – Домовладелица. Вдова французского происхождения. Французы у нее мужа еще в восемьсот двенадцатом убили… а это – дворник, из отпуска вернулся…

Огромный пес выскочил из-за угла и сразу восполнил недостающее звено.

– Старая барыня, – заторопилась Стечкина, – глухонемой дворник… собака! Уж не хотите ли сказать, что это знаменитые Герасим и Муму?

– Они самые! – от души рассмеялся классик. – Муму! Муму!

Белый с черными пятнами могучий кобель ткнулся Ивану Сергеевичу в ноги.

– Но в рассказе не так… очень грустно… и по-моему, эта собака мужского пола?

Тургенев жестко огладил прыгающий и лающий прототип.

– Литература есть кривое зеркало жизни, – глядя куда-то внутрь себя, заговорил он. – Жизнь много богаче, многогранней, значительнее. Литература не может угнаться за нею, она безнадежно проигрывает, отстает на поворотах и посему вынуждена прибегать к ухищрениям, передержкам, мелодраматическим эффектам… писателю не дано ухватить целостный пласт жизни и припечатать его к бумаге… мы вынуждены фантазировать. Фантазируйте, и вы непременно добьетесь успеха!

Заложивши два пальца в рот, Тургенев оглушительно свистнул, и проезжавший по другой стороне улицы экипаж замер на месте.

– Я хочу, чтобы вы как можно быстрее узнали меня получше! – Подсаживая гостью, Иван Сергеевич некоторое время продержал ее в воздухе.

Он простился с нею несколько официально, на английский манер, трижды быстро поднеся руку к собственным губам и носу.