Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

39

– Боже мой! – прерывисто вскрикивала Любовь Яковлевна, скрывшись ото всех в дамской комнате Технического общества. – Боже мой!

Пойти далее банального и пустого междометия, облечь сколько-нибудь значимыми словами вскрывшийся в ней и перехлестывающий через край поток сознания, реально ощутить себя в данном судьбоносном отрезке времени, мало-мальски выстроить мысли, понять и оценить то, что произошло, – было решительно невозможно.

И в самом деле! Абстрактной мечте должно оставаться абстрактною мечтой, ей уготована миссия согревать душу, уводить на краткие, сладкие мгновения от суровой, грубой реальности и уж никак не утверждать в ней материализованный светлый идеал!

Мужская голова, которую, забывшись, в пушкинской манере набрасывала она на полях – и этот человек за кафедрой, что рассуждал о собаках… сомнений быть не смогло!.. Те же густые вьющиеся волосы, изумительный прямой нос, необыкновенные, проникающие глаза!.. Разве что наяву, в реальном своем обличье он оказался еще прекрасней и желаннее.

Но кто поверит ей?

– Быть такого не может? – заявят и самые терпеливые из читателей. – Полно потчевать нас сказками – наелись до отвала! Благодарим покорно! Бросим-ка мы лучше сей опус в огонь да и полистаем что-нибудь душеполезное. Того же Маркевича…

Впрочем, как знать – до читателя еще нужно дожить.

Пока же молодую женщину бросало в жар и холод, на лбу выступила испарина, спина, напротив, покрылась знобкою гусиной кожей – руки, однако, споро заканчивали необходимое. Концы не выдержавшей бельевой резинки были пойманы в прорези материи, стянуты вместе и схвачены по случаю оказавшейся в ридикюле английской булавкой.

Признаться, она и думать забыла о предсказании, вытянутом старым попугаем, и вот – на тебе, сбылось! – едва ли не сбросила панталоны при всем честном народе.

«…резинка лопнет, – воочию увиделись Любови Яковлевне те несколько коротких фиолетовых строк. – Впереди суровые испытания и большая любовь».

Что ж, суровых испытаний выпало ей предостаточно.

Большая любовь?!

Поднявшись с сиденья, она тщательно оправила платье, сполоснула руки, оглядела себя в зеркалах, подвила указательным пальцем опустившуюся несимметричную буклю.

Нужно было выходить.

Медленно потянула она застекленную белую дверь, осторожно высунула голову, посмотрела, как при переходе улицы, вначале налево – слава богу, свидетелей казуса нет! – повела шеей направо… и осталась пригвожденной к месту.

ОН стоял в двух шагах.

Взгляд цветущего мужчины встретился со взором молодой женщины.

Сверкнула молния. Загремел гром. С лязгом и скрежетом разверзлись небеса. Пронзительно запели трубы. Грянула в сто тысяч ангельских глоток божественная аллилуйя. Просыпались потоки манны. Абсолютная Истина и Полная Монополия на нее открылись Любови Яковлевне и тут же сокрылись от нее, содрогнувшейся и просветленной.

В воздухе разливался густой аромат райских кущей.

– У вас… с вами все в порядке? – услышала молодая писательница невыразимо прекрасный баритон.

– У меня… со мною… да… пожалуй, – хрипло отвечал кто-то за Любовь Яковлевну. – Что же… выходит – вы существуете?

– Полагаю – я мыслю. – Чарующая улыбка промелькнула на прекраснейшем из лиц. Тут же он сделался серьезным. – Мне показалось – что-то взорвалось. Время сейчас неспокойное… Так вы не пострадали?

Он был, скорее всего, несколькими годами старше ее, невысокого росту, изящно сложенный, в бархатном сюртуке и белом жилете с черным шелковым галстуком – все так, как представлялось ей в мечтаниях. Но откуда в конце зимы этот густой тропический загар?

– Позвольте представиться. – Красиво склонив голову, он стукнул каблуками. – Николай Николаевич. Миклухо-Маклай.

Механически назвавшись в ответ, Любовь Яковлевна высунула из-за створки руку, и он грациозно приложился к ней губами.

– Вы, стало быть, специалист по собакам? – по-прежнему не могла она сдвинуться с места.

– Вовсе нет. Некоторым образом, я путешественник, а собаки – так, к слову…

Какие-то рослые сухопарые дамы в синих чулках и с глобусами за плечами вознамерились попасть в перегороженный Любовью Яковлевной проем. Вынужденная пропустить их, молодая женщина вышла в вестибюль.

– Получается… из-за меня сорвалась лекция? – Так не похожая на себя молодая писательница топталась на месте.

– Отчего же… я как раз собирался заканчивать…

Дверь уборной, открывшись, уперлась Любови Яковлевне в спину. Вышедшие сухопарые дамы по-прежнему были в синих чулках, но уже без глобусов. Апоплексического сложения человек, смутно знакомый, с огромным угреватым носом и нафабренными черными усами, скрипяще прошествовал мимо и пронзил Любовь Яковлевну жгучим взглядом.

– Однако здесь становится душно! – Чудесный Николай Николаевич провел платком по лбу. – Что если нам переменить место?

«Это как сон, – думала молодая писательница, – сейчас перевернусь на другой бок – и все исчезнет. Будет комната на Эртелевом, мягкая перина, тонкие простыни, слабый огонек ночника в изголовии кровати, блики на темных стенах, крик будочника за окнами и грусть по далекому и несбыточному…»

Впрочем, она была уже внизу и надевала пончо.

40

Взявши дорогу без цели и намерения, они просто шли рядом. Молодой месяц сверкал. С темного неба сеялись пушистые снежинки, мохнато оседали на ресницах, тончайше щекотали нос и щеки. Под ногами мелодически хрустело и попискивало. Пахло морожеными яблоками. Любовь Яковлевна пребывала в состоянии полного и абсолютного блаженства. Исподволь касаясь невозможного своего спутника, всякий раз убеждалась она, что никакой это не сон, и подле – реальный и вполне ощутимый человек. «Вот оно какое – счастье!» – думала молодая женщина, ставя ноги так, чтобы не расплескать переполнявшее ее чувство.

– Почему вы выбрали Новую Гвинею? – спрашивала она.

– Папуасы Новой Гвинеи, – отвечал он, – известны так мало, что существует мнение, будто волосы на их коже растут пучками. Это было в высшей степени важно проверить.

– Как интересно! – горячо восклицала она. – И что же? Вы проверили?

– Первым делом! – В свете фонаря он вынимал из внутреннего кармана что-то, похожее на кусок свалявшейся пакли. – Смотрите сами. Обыкновенные человеческие волосы. Такие же, как у меня и вас.

– Действительно! – радовалась Любовь Яковлевна. – В точности мои!

Они шли ночным зимним городом. Серпастый молодой месяц над ними круглился, набирал тело и, наконец, сменив пол, обернулся большою яркой луной. Снежинки более не падали – те же, что сидели на носу, растаяли и стекли к губам небесно чистою влагой. Любови Яковлевне представлялось, что взмахни она сейчас руками-крылами – да и оторвется от земли, взлетит, как белая лебедь, над домами, над долами. Только вот к чему лететь, если он возле?.. «Миклухо-Маклай! Миклухо-Маклай!» – звенело и пело в ушах сказочное.

– А что же… вы? – осторожно интересовался он.

– Я… – подыскивала она нужные слова, – япишу роман. У меня растет сын, очень развитый, увлеченный мальчик. Мы живем на Эртелевом в собственном домовладении.

– О чем же роман? – Он касался ее локтем, и по телу Любови Яковлевны пробегала бурная жаркая волна.

– Роман, – пыталась объяснить она, – об одной молодой женщине, нашей современнице, которая самоотверженно и беззаветно ищет свое личное счастье.

– И находит? – Он был очень внимателен и серьезен. Молодая писательница решалась взглянуть в его сторону.

– Уже нашла, – грудным низким контральто, очень проникновенно и личностно отвечала она. – Но вот удержит ли… счастье все-таки…

– А знаете ли вы четвертое условие счастья? По Толстому? – чуть невпопад спрашивал он.

– Четвертое? – взволнованно удивлялась она. – Нет.

– Четвертое условие счастья, – объяснял он, – есть свободное, любовное общение со всеми разнообразными людьми мира!

– Любовное… со всеми?.. – приятно удивлялась она. – Надо же!.. А первые три?

– Их нет! – произносил он, выдержав паузу, и испытующе смотрел на нее.

Отсмеявшись, они сбрасывали ненужное между ними напряжение, становились естественнее и раскрепощенней.

– А вы, – решалась и она пошутить, – знаете ли, что есть истинное счастье в понимании Тургенева?

– Могу предположить, – ненадолго задумывался он. – Ивану Сергеевичу я позировал для Базарова… Думаю, истинное счастье в его понимании – это обильно и вкусно питаться, окружить себя бесчисленными поклонницами, упиваться собственной славой, убить на рассвете несчастного зайца, кувыркаться перед молодежью и еще – пить холодное шампанское на Лазурном берегу… Так?

– Вовсе нет, – еле сдерживалась Любовь Яковлевна. – Он сказывал, истинное счастье для него – в отсутствии желаний!

Молодые люди захохотали так, что разбудили ночного извозчика.

– Это он не ту книжку перед сном раскрыл, видимо еще – на полный желудок, – отсмеявшись, беззлобно комментировал Николай Николаевич. – Кто же читает Шопенгауэра на ночь!

Судя по всему, они находились в районе Знаменской площади у Николаевского вокзала. Аможет быть, в Коломне. Какая, в сущности, была разница? Снова падал снег, многие из фонарей уже догорали, пахло луною, над головами молодых людей висело огромное серебряное яблоко.

– Хотите? – Николай Николаевич вытянул длиннопалую прекрасную ладонь, полную спутавшихся гроздьев крупной черноплодной рябины. – Сладкая…

Они ели терпкую, схваченную морозцем ягоду и думали… Бог весть о чем думали они!..

– Там… где вы побывали, наверное, очень жарко?

– Довольно-таки. Туземцы почти не знают одежды. Угадайте – что единственное надевают на себя меланезийские девушки?

– Видимо… панталоны? – затруднилась молодая писательница.

– Как бы не так! Единственный предмет одежды у меланезийской девушки – морская раковина.

Нечто похожее на ревность кольнуло Любовь Яковлевну изнутри.

– У вас скопилась большая коллекция… раковин? – не сдержала себя она.

– Коллекция действительно большая, – ровно ответил он. – Но экспонаты я предпочитал собирать в одиночестве на берегу океана. Что же касается туземок, то интерес к ним был у меня чисто научный.

– Уже, наверное, поздно, – устыдилась себя молодая женщина. – И, видимо, вас ждет… жена? – Она опять выдала себя и ощутила его долгий изучающий взгляд.

– У меня нет жены. Вернее, их много. – Он улыбнулся. – Это – антропология, сравнительная анатомия, этнология, метеорология…

Необыкновенная легкость наполнила все члены Любови Яковлевны.

– До чего же хорошо здесь! – топнула она ножкой. – Морозно! Тихо! Луна!.. Ну-ка, догоняйте!..

Высоко подобрав юбку, она стремглав припустила по безлюдной темной улице, завернула за угол, вбежала во двор, притаилась у поленницы. Он едва нашел ее.

«Сейчас! – гулко стучало в молодой женщине. – Сейчас! Сейчас!»

Хрипло дыша, она закрыла глаза. Открыла. Миклухо-Маклай, нагнувшись, растирал колено.

– Вы ушиблись? Вам больно?! – испугалась она.

Он поднял голову.

– Не беспокойтесь. В царстве интеллигенции нет места боли – там все познавание.

– Шопенгауэр? – лукаво поинтересовалась она. – Перед сном? На полный желудок?

Николай Николаевич рассмеялся – будто колокольчик прозвенел. Колени и локти молодых людей соприкасались. Они сидели в санях на плоских рессорах, под тяжелой медвежьей полостью. Извозчику велено было ехать шагом. Голова Любови Яковлевны клонилась к плечу Миклухо-Маклая. Гнедые перебирали не различимыми в темноте мохнатыми толстыми ногами.

– …Папуасские общины непременно должны быть объединены в нерушимый союз, – сладко убаюкивал он ее. – Необходимо во что бы то ни стало образовать большую колонию тружеников, свободную от капиталистической эксплуатации, без правительственного надзора, основанную на самоуправлении, исключающем ущемление коренного населения!..

Лошади стояли на Эртелевом. Николай Николаевич бережно поднял Любовь Яковлевну и переложил на руки Герасиму.

Над Петербургом занимался холодный поздний рассвет.

41

Она проснулась в полдень – смеясь и дрыгая ногами, потребовала завтрак в постель, обжигаясь и дуя, выпила три чашки кофию с прорвой бутербродиков – после, кружась у зеркала и разглядывая себя, обнаружила, что помолодела лет на десять, что хороша несказанно и что жизнь только начинается.

Содержательные и отрадные наблюдения незамедлительно отражены были уже в сорок первой по счету главе «Кривых деревьев», туда же пером легким и скользящим вставила молодая писательница необходимые бытовые детали. Так, отметила она, героиня окончательно было презентовала Дуняше проштрафившиеся накануне панталоны с английскою булавкой в резинке, но все же, передумав, решила оставить их на память в качестве счастливого и ценного сувенира… В доверительной форме читателю передавался разговор молодой женщины с другою Стечкиной. Обе они, как становилось ясно, уверены были в том, что человек-мечта, чудеснейший Николай Николаевич Миклухо-Маклай и сам в немалой степени увлекся Любовью Яковлевной – с чего бы то иначе он прогулял с нею ночь напролет?! Путешественник и философ, он несомненно должен найти повод появиться в самое ближайшее время, и молодой женщине следовало быть подготовленной к встрече не только отменным внешним обликом, но и внутренним глубоким содержанием. Вызванному к барыне Герасиму, равно как и его четвероногому другу, поведала далее Любовь Яковлевна в главе, на пальцах передано было распоряжение отправиться к Смирдину и, поспешая, доставить оттуда все имевшиеся в наличии труды цитированного Николаем Николаевичем Шопенгауэра. Догадливый глухонемой и верный Муму приволокли в дом целый ворох ума, присовокупив к затребованному еще и переплеты Канта, Шеллинга, Фейербаха.

…Тем же вечером ОН стоял с визитом у нее в прихожей.

– Не знаю, право, удобно ли. – В дохе до пят и обезьяньем малахае с наушниками, он встряхивал ломкими стеблями гиацинтов, и множественные бутоны, пунцово-голубые, иссиня-красные и изумрудно-оранжевые, мелодически качаясь, сбрасывали с себя приставшие крупные снежинки. – Мы ведь едва знакомы…

Благоуханная, в шуршащих ниспадающих шелках, с неровно бьющимся сердцем и чуть раздувшимися ноздрями, упруго и мощно перекатывая напрягшимися мышцами бедер, она пошла впереди, указывая ему кратчайший путь в диванную, и он, в белом свежем сюртуке с тяжелыми крахмальными фалдами, притрагиваясь бессознательно то к распушившимся с мороза волосам, то, может быть, к ненадежным застежкам на одежде, повадливо следовал за нею, дыша тепло и ароматно.

– Должно быть… вы есть хотите? – смеялась и не могла прекратить она, располагая гостя на скользких диванных подушках. – На улице темно, хотя и зажжены фонари, ветер рвет вывески, скоро весна – и все растает…

– Удобно ли мне есть у вас? – съезжая по дивану, сомневался он. – Что скажут в обществе? Не брошу ли я тень на доброе ваше имя? Вы, вероятно, замужем?

– Замужем ли я? – искала и не могла найти ответа молодая женщина. – Скорей всего – да. А впрочем, может быть, и нет… Это выяснится позже.

– В таком случае… – он поднимался с пола и снова штурмовал диван, – в таком случае, пожалуй, я выпью молока со льда и съем натуральный бифштекс с зеленью.

– Зачем же… с зеленью? – продолжала смеяться возбужденная хозяйка дома. – Сейчас велю приготовить вам свежих…

– У вас уютно, – стараясь усидеть, он все же заваливался за спину, – везде шифоньеры, шторы, антресоли… Кажется, я слышу выстрелы?

Объяснив, что не произошло ничего страшного и так развлекает себя ее малолетний сын, Любовь Яковлевна трижды хлопнула в ладоши, и появившиеся тут же Дуняша, Прохор, Герасим и кухарка, все в новых, праздничных одеждах, кружась и приседая, внесли подносы, уставленные крынками ледяного молока и блюдами скворчащих, огненных бифштексов.

– Знаете, как будет «бифштекс» по-папуасски? – выбирая вилку попрочнее, спросил Миклухо-Маклай.

– «Пу-пу», – отчего-то предположила молодая женщина.

– Вот и не угадали! «Бифштекс» по-папуасски – «люля-кебаб»!

– Стало быть, – на лету подхватила Любовь Яковлевна, – «винегрет» у папуасов – «лобио», а «рассольник» – «харчо»?!

Обсуждая тему, молодые люди и не заметили, как без следа исчезло взаимное смущение. Они сидели напротив друг друга. Николай Николаевич наловчился и надежно упирался ногами в пол, Любовь Яковлевну более не душил беспричинный смех. Оба чувствовали себя легко и свободно.

– Сейчас, – красиво и точно Миклухо-Маклай наносил разрезы на мясо, – я вынашиваю проект… создать на Новой Гвинее русскую общину!

– Не лучше ли, – хозяйка дома закуривала папиросу, – создать папуасскую общину здесь, в России?

Он смотрел на нее долгим, проникающим в душу взглядом.

– Знаете ли вы две самые возвышенные вещи в мире?

– Если по Канту, – без затруднения реагировала она, – это, помнится, звездное небо над собою и чувство долга в глубине своего сердца… Вы полагали сказать, что чувство долга призывает вас под чистейшие, как я понимаю, гвинейские небеса?.. Вы собираетесь туда снова… навсегда? – пугалась Любовь Яковлевна, впрочем, все для себя решив наперед.

Деликатно он похрустывал пережаренным в масле луком.

– Вы говорили… муж ваш похищен злодеями… этого нельзя оставлять.

– Расскажите о себе! – отмахнулась Стечкина. – Вы, наверное, любили? Кто она?

– Наталья Александровна Герцен, – потер виски Николай Николаевич. – Женщина благородная, возвышенная, хотя и немного шумная. Послушаешь ее – и будто колокол в голове.

– Человек может полюбить другого, если увидит в нем частицу себя, – произнесла Любовь Яковлевна заготовленное. – Тому есть высокие примеры.

– Какие же? – Заинтересованный, Миклухо-Маклай налил себе и даме по полному стакану молока.

– Вспомните… – Любовь Яковлевна барабакнула по стеклу пальцами. – Шеллинг любил Шелли, Фейербах – Баха, Голдсмит – Адама Смита, а упоминаемый вами Шопенгауэр…

– Шопена! – подхватил на лету Николай Николаевич. – Все правильно! И знаете, еще короткий приятель мой – он едва ли не карлик – академик от математики Фихтенгольц прямо-таки без ума от Фихте!

– Фихте? – Хозяйка дома мило скривила носик. – Но, простите, он представляет мне излишне сенсуальным.

Миклухо-Маклай ногтем вниз погрузил палец в переносицу.

– Согласен. Фихте – сенсуалист до мозга костей, в чем-то даже гомосенсуалист, но он отнюдь не сенсуальный маньяк! Согласитесь, он искренен – для него нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах…

– Но вектор нравственности у него противостоит вектору бытия. Чего стоит этот его закон причинности! – Любовь Яковлевну передернуло. – Заявить, будто бы поступками нашими руководят исключительно причинные места!.. И еще – утверждать, что все, что случается, от самого великого до самого малого, случается необходимо! Не о чем, что ли, писать, кроме как о случках?! Извините, такого я не могу принять… Откуда, скажите мне, этот нездоровый интерес к волевому акту?

– Действительно, Фихте ставил волевой акт во главе своей философии, – вынужден был уступить Николай Николаевич. – Известно даже – он совершал по множеству волевых актов ежедневно, но как иначе он мог заявить о мировой воле?

– Подумать можно – первый он выискался такой озабоченный! – умно иронизировала хозяйка дома. – Поймите, понятие «вещь в себе», – она вспомнила распутную дочь Крупского, – сейчас знакомо каждой сопливой девчонке! А где он, кантовский «категорический императив»?.. Забыт! Нравственный закон никому не писан! Едва ли не каждый второй не платит долгов!

– Что-то произошло с людьми. – Миклухо-Маклай в задумчивости поперчил молоко. – Необъяснимая сдвижка в умах! Положительное для них отрицательно, отрицательное же – положительно.

– Жизнь, – Стечкина возвела очи на потолок, – это борьба сострадания с эгоизмом и злобой. Культура учит человека притворству. Человеческие желания нельзя насытить… Отсюда, положительные чувства, увы, не имеют самостоятельного значения. – Она перевела дух. – Хотите чернослива… у меня отборный, штучный, доставлен вчера с оказией из-под Моршанска… Что там писал о черносливе Шопенгауэр? – удачной шуткой к месту она позволила себе разбавить становившуюся чрезмерно сложной беседу.

– Едва ли он затрагивал проблему сухофруктов. – Миклухо-Маклай понимающе улыбнулся. – Великий старец не обходил, впрочем, вопросов рационального и вкусного питания. – Помните – овощные салаты он рекомендовал заказывать исключительно у схоластов!..

– Эти уж действительно все перемешают на славу! – Открывши двери, Любовь Яковлевна приняла у Дуняши поднос с десертом. – Ешьте! В Гвинее, полагаю, вы изголодались по всему этому… вот чернослив с ревенем, тыквенное семя в патоке, клюква в грибных спорах, а здесь, – она приподняла серебряную крышечку, – натуральный дуплет бекаса…

Ей было невыразимо, сказочно хорошо. Он вскидывал на нее свои прозрачные, чистые, проникающие в душу глаза, и она плыла в их неописуемой синеве к царству вечной гармонии и абсолютного совершенства.

«Пусть этот вечер никогда не кончается, – мечталось ей наяву, – или, лучше, пусть будет у нас много-много таких вот волшебных и содержательных вечеров…»

Она смотрела, как ровными белыми зубами любимый ею человек ест чернослив, пьет молоко, – в комнате было тепло и уютно, а за окнами темно, хотя и горели фонари, ветер срывал вывески, готовилась весна и, судя по всему, скоро должен был растаять снег.