Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

42

– Почему на страницах так много, вкусно и продолжительно едят? – слышались молодой писательнице голоса дотошные и привередливые.

– Вспомните великих, – парировала она грамматически лукавым Шопенгауэром. – «Наше счастье обусловлено тем, что мы ЕСТЬ»!

Принципиально, а может быть, из шалости она прикупала у уличных разносчиков то требухи на копейку, то вязкого горячего сбитня или какого-нибудь фантасмагорического красного рака – пила, ела и испытывала счастье просто от того, что она есть и ест, дышит и существует, мыслит, любит и, несмотря ни на что, каждодневно полнит свой роман…

Николаю Николаевичу предстояло продублировать в Петербурге доклад о горшечной промышленности на острове Били-били, уже читанный в Берлине и имевший несомненный успех. Разумеется, она была приглашена и шла по линии Васильевского острова, приближаясь к островерхому зданию Географического общества, как вдруг нечто патологически-отталкивающее и стыдно-знакомое, вынырнув из-за спины, обогнало ее и преградило дорогу.

Заусеница!

Живая, извивающаяся, из детства, разросшаяся до размеров невероятных и пугающих… Увиделось: в одной коротенькой рубашонке, девочка, растрепанная, она бежит полуденным пойменным лугом, и он, Мальчик-Кибальчик, в поярковых порточках преследует ее, стращает… потом этот страшный взрыв… простоволосые бабы кричат, стенают… и кончено – все отступает, скрывается в пелене-тумане…

Далеким гадким воспоминанием ее обдало, словно ушатом нечистой воды, – мысленно утираясь, потерявшаяся, стояла она посреди тротуара, и он, более никакой не мальчик и не Кибальчик, а опустившийся и полубезумный Николай Иванович Кибальчич, в драных поярковых портках и наброшенной на плечи шинели с вырванными погонами, закатывал перед нею свои воспаленные бессонницею глаза, фиглярствовал, скалил дурные, нечищенные зубы.

– Любаша, Любаша-растрепаша, – скверно, будто козьими катышками, сыпал он словами, и она, принужденная слушать, в оцепенении внимала новым открывшимся ей обстоятельствам.

Она немного опоздала – Николай Николаевич с бантом на шее, может быть, чуть вяло, тушуясь и мямля, произносил, однако, слова высокие и красивые.

– Папуасы, – говорил он нескольким пришедшим в зал людям, пившим пиво и жующим бутерброды с рыбой, – самый тихий и добрый народ… у них нет ни ссор, ни драк, ни краж, ни убийств… они не завидуют друг другу, не враждуют… они приветливы, обходительны, хорошие отцы, и горшки из глины производят отменные…

Засим, предъявив публике несколько черепков, Миклухо-Маклай объявил доклад оконченным и под аплодисменты Любови Яковлевны принялся собирать вещи.

– Вы так хорошо сказали, – успокаивала она его потом, когда вместе они вышли на набережную, – и экспонаты просто замечательные!

– Я не собрал аудитории. – Выбросив ногу, Николай Николаевич широко поскользнулся. – Сегодня в Думе выступает Пржевальский, – продолжил он, лежа на тротуаре, – и все пошли туда.

– Не знаю и не желаю знать никакого Пржевальского! – склонившись к упавшему, гневно заявила молодая женщина. – Вы не ушиблись?

Вместе они подобрали вылетевшие из планшета бумаги.

– Николай Михайлович – человек мужественный, – странно выделил Миклухо-Маклай последнее слово. – Знаменитость! Хотите вы того или нет – вам придется уделить ему место на оставшихся страницах эпопеи.

В аптеке они купили горчичный пластырь, и Любовь Яковлевна ловко обмотала им разбитый подбородок любимого.

– Вам надо к фельдшеру. – Она не желала обсуждать Пржевальского и тем затягивать действие романа. – Необходимо измерить температуру, сделать укол от столбняка. Кажется, у вас начинается лихорадка.

– Я уважаю медицину. – Миклухо-Маклай слабо трясся. – Но в данном случае более уповаю на фармацевтику… у меня дома есть хинин… он всегда помогал мне в тропиках…

Остановив извозчика, они зарылись в медвежью полость.

– Я снимаю квартиру на Галерной, – объяснял Николай Николаевич. – В доме 53. Семь комнат, – как будто начал он бредить, – пять окон на улицу, пять – во двор… 600 рублей в год… и еще этот камин в гостиной берет пропасть дров…

– Быстрее… быстрее… гони! – Обеспокоенная молодая женщина что было сил тыкала зонтиком в нечувствительную спину лихача.

Опасно накренясь к перилам, сани пронеслись над полыньями в Неве и встали у доходного маловыразительного дома.

В подъезде с облупившимися исписанными стенами вонько тянуло людьми и кошками. Пошатываясь, Николай Николаевич вынул ключ с седою бородкой, отпер перекошенную липкую дверь, они вошли – и сразу множество фигур со своими биографиями и взаимоотношениями бросились им навстречу.

– Мои друзья, – попытался пристроить их к содержанию Миклухо-Маклай. – Знакомьтесь – нангели или, с папуасского, – женщины… Калмыкова Александра Михайловна из журнала «Русское богатство», а это, в парике, англичанка Маргарита Эмма Кларк-Робертсон, она не говорит по-русски и папуасски… теперь – мужчины… Фаддей Остен-Сакен, князь Мещерский. Во втором ряду (стоят, слева направо) Модестов, Суфщинский, Ярханов и Федор Литке…

– Ни за что! – решительно вычеркнула молодая писательница. – Будет с меня Пржевальского! – Приманив ненужных ей людей на себя, она ловко увернулась, и несостоявшиеся персонажи с воем вылетели из романа.

Любовь Яковлевна заложила дверь на засов.

Они были одни.

Огонь в камине, завывая и изгиляясь, с треском пожирал поленья. Повсюду беспорядочною мужской рукой разбросаны были географические карты, пальмовые ветви, каменные топоры, набедренные повязки, огромные морские раковины, луки со стрелами, черепа и берцовые кости. Принявший порошок хинина Николай Николаевич, подтянув к подбородку колени, лежал под одеялом, и Любовь Яковлевна с ложечки поила его горячим молоком с медом и содой.

– Как будет по-папуасски «хорошо»? – спрашивала она, чтобы вернуть больному ясность мысли.

– Ауэ, – отвечал Миклухо Маклай.

– Дурно?

– Борле.

– Табак? – Она закурила и выпустила дым на сторону.

– Кязь, – чихнул Николай Николаевич.

– Хлеб?

– Лаваш…

Лекарство вкупе с заботливым уходом подействовало довольно скоро, и знаменитый путешественник беспрепятственно смог покинуть свой подвешенный между шкафами гамак.

– Спасибо, милая моя сиделка!.. Хотите есть?

– «Хотение обнаруживается поступком»! – блеснула эрудицией молодая женщина. – Сейчас встану и перейду к столу.

– «Человек не может встать со стула, – с улыбкой процитировал далее заметно взбодрившийся Миклухо-Маклай, – пока его не сгонит с места какой-нибудь побудительный мотив»! – Подойдя к этажерке, он накрутил пружину стоявшего там патефона, выбрал пластинку, и довольно-таки побудительный мотивчик действительно заставил Любовь Яковлевну подняться и даже продемонстрировать несколько танцевальных движений.

– Обыкновенные люди проводят время, талантливые используют его! – естественно и непринужденно молодая женщина раскавычила знаменитый афоризм. – Давайте же используем его для приема пищи!

Изысканные яства не заставили себя ждать.

– Какая прелесть! – прожевав нежнейший кусочек плоти, вскрикивала Любовь Яковлевна. – Что это? Полинезийская собака?

– Не угадали! – Недавний больной весело посмеивался. – Древесная зеленая игуана! Копченая!

– А это? – Гостья набирала в рот чего-то фиолетового и крупитчатого. – Сладкий батат в собственному соку?

– Нет же! – смеялся Николай Николаевич. – Это – душистый папандус с разварными термитами.

– Ну, а здесь что же? – Заинтригованная донельзя, она подцепляла что-то совсем уже ускользающее и трясущееся. – Студень из крокодила?

– Опять мимо! – Знаменитый естествоиспытатель заходился уже так, что не могла удержаться и гостья. – Вы изволите дегустировать… дегустировать… пюре туземных плодов – гаро и аяна.

– Восхитительно! – прямо-таки причмокивала молодая писательница. – Ничего не едала вкуснее!

Потом, расположившись друг напротив друга, они неспешно пили чай с сахарным тростником и жевали бетель с плодом арековой пальмы.

– В Иене, – рассказывал о юношеских сумасбродствах великолепно чувствовавший себя естествоиспытатель, – знаете, университетский маленький городок, патриархальная жизнь и все такое – летом в канун Иванова дня бюргеры организованно отправляются праздновать на тамошнюю горку. Так я заранее туда забрался, вымазал одежду красною, заметьте, краской и лег поперек дорожки. Дождался, пока наткнулись. – Он гулко хохотнул. – Шум! Вопли! Убийство! Труп!.. У них отродясь такого не случалось. Кинулись всем скопом за полицией, возвращаются – естественно, ни трупа, ни следов от него! Помню, я чуть со смеху не помер, а они, наверное, до сих пор обсуждают загадочное происшествие…

– Еще! – отирая слезы, просила изнемогшая Любовь Яковлевна. – Расскажите еще что-нибудь смешное…

– Ну, разве что… в Константинополе, – согнувшись и держась за живот, с усилием продолжил Миклухо-Маклай, – консульство наше… предложило… мне помощь. Угадайте… о чем… я их… попросил?

– Сейчас… попробую, – кусала платок молодая писательница. – Вы… вы… вы им белье послали в стирку!

Николай Николаевич даже опрокинул что-то на столе.

– Как вы могли догадаться?! – Сделавшись серьезным, он полыхнул на нее пронзительною голубизной глаз.

Она потянулась к нему всем своим существом. Ее губы влажно раскрылись.

– Мне кажется, я знаю вас много-много лет…

Теперь они стояли друг напротив друга, и лишь в самый последний момент, спохватившись, Николай Николаевич смог заставить себя убрать протянувшиеся к гостье руки.

«Смолчать или рассказать?»

Любовь Яковлевна порывисто закурила и, приняв решение, начала рассказывать.

– Родители мои, признаться, достатка были весьма относительного: в доме не переводился дух постных щей, воскресные порции мяса отзывались древесиной и щелоком, в комнатах лопались обои, по стенам, шурша, просыпался мелкий сор, ссохшиеся старые мебели стреляли по ночам, как из пистолетов. Все же каждое лето мы жили на природе, и отец, принимая в единственной дочери живое, сердечное участие, находил возможность ссужать меня карманными деньгами на немудреные детские лакомства и забавы. Соседями нашими по даче единожды оказались некие Кибальчичи, выходцы из Сербии, а может быть, и Бессарабии, люди замкнутые, угрюмые, испещренные морщинами. Вы заметили, как часто мы говорим о почтенных сединах и никогда – о почтенных морщинах? Сын Кибальчичей, примерно одного со мною возраста, пренеприятный мальчик под стать своим родителям, несмотря на малость лет, был одержим идеей в прямом смысле разрушительной. Наделенный странной способностью и обратив ее во зло, по собственным рецептам, денно и нощно, приготовлял он гремучие смеси, чтобы впоследствии взорвать их в ближайшем лесу. Пропахший селитрой, с въевшимся в кожу угольным порошком и руками, изъеденными кислотой, этот гадкий мальчик гонялся за мною полуденным пойменным лугом, пугал образовавшейся от вредных химикалий большою тяжелой заусеницей и вымогал карманные деньги, необходимые ему для продолжения пагубных опытов. В один из дней он преследовал меня, стращая не только приевшейся, признаться, заусеницей, но и произведенной накануне жестяною бомбой с торчащим наружу бумажным фитилем. Безропотно отдав припрятанный за щекою рубль и тем купив себе свободу, если не жизнь, я, повинуясь безотчетному любопытству, тайно последовала за Кибальчиком, устремившимся в лесную чащу. Помню: трещали под ногами ломкие хворостины, корявые ветви хлестали по лицу и шатром смыкались над головою, истошно, будто ей вырывали печень, верещала сойка. Становилось все глуше, темней, сумрачнее – и вдруг проблеснуло, передо мной открылась поляна, поросшая осотом и цветами дрока. Кибальчик, скаля зубы, поджигал фитиль, я укрылась за стволом столетнего дуба – неимоверной силы взрыв сотряс все вокруг, заставил броситься на землю. Разодранные, в пятнах крови и пороха, высоко в небе пролетели куда-то подростковые поярковые порточки. Едва опомнившись, что было сил бросилась я бежать, повстречала баб, душивших и мявших пойманного на месте козодоя, в слезах поведала им о страшном происшествии. С тех пор Кибальчика никто не видел, мальчика считали погибшим, разорванным на части, родители его съехали и, по слухам, погибли при штурме Симферополя. Ужасная картина из детства еще долго стояла перед моим мысленным взором, но время шло, и все изгладилось, казалось бы, навсегда. Сегодня же я испытала потрясение – как оказалось, Кибальчич Николай Иванович не слишком, может статься, благополучно, но здравствует, и более того – участвует в моей судьбе! Негодный человек связан со злодеями, похитившими, если помните, моего мужа, и готов за деньги предать их, сообщив о местонахождении Игоря Игоревича. Я не дала немедленного ответа, испросив время подумать. Теперь прошу у вас совета: выкупать ли адрес или же предоставить событиям развиваться своим чередом?

Кончив, Любовь Яковлевна без сил опустилась в кресло.

Миклухо-Маклай в тазу мыл посуду тихоокеанской губкой. Смыв в воду остатки пищи, он поставил тарелки сушиться на «Известия Географического общества» и вытер руки мягкой фланелью. Выражение расслабленной мечтательности, сопровождавшее весь ход рассказа молодой женщины, постепенно стиралось с прекрасного мужского лица.

– Человек попал в беду, и, я полагаю, мы не можем оставаться безучастными.

– Допустим, я узнаю, где содержится похищенный. – Любовь Яковлевна внутренне содрогнулась. – Но что, скажите, это даст? Полиция, вы знаете, на стороне похитителей.

Брови Миклухо-Маклая сурово насупились, в руке появился изящный бельгийский браунинг.

– Мы отобьем его сами…

43

– Так, значит, Игорь Игоревич жив? – еще на что-то надеясь, спрашивала она на другой день посреди зловонной темной каморки, отчего-то с одной щекой белой и другой красной. – Если так, давайте же адрес, я принесла деньги…

Чудовищная заусеница фиолетово шевелилась, ползла. Кибальчич в заскорузлом нижнем белье и драной шинели на плечах сладострастно хрустел катеринками.

– Любаша, Любаша-растрепаша, – бормотал контуженный в детстве, морщинистый, страшный человек, – я ведь не для себя беру – для науки, ракету в космос запускать самое время… с бомбами. А пока – здесь испытать надобно, да так, чтобы шум по всему миру!..

Пьяный идеей, он говорил и совал ей под нос обернутые бумагой плоские коробки. Слова несомненного и тяжелого маниака клиньями забивали сознание. Обеспокоенный Николай Николаевич с улицы заглядывал в окошко.

Надышавшаяся едких испарений Любовь Яковлевна, выйдя, подставилась свежему ветру.

– Надеюсь, он не обманул… дом Менгдена на Малой Садовой. «Склад русских сыров Кобозева»…

Последние дни зимы выдались пасмурными. Белые плотные туманы ходили по небу, и никто не знал, где было солнце. Снег сделался ноздреватым, его сбрасывали с крыш разбитные синегубые бабы в мокрых ватных сарафанах. Любовь Яковлевна опиралась на руку Миклухо-Маклая. Подбородок Николая Николаевича благополучно зажил и более не причинял беспокойства им обоим. В подворотнях по-весеннему похотливо кричали о себе коты.

– Можно преобразовать поведение, но не собственное хотение, – вспомнила Книгу книг молодая писательница.

– Сила природы не подлежит объяснению, она служит принципом всякого объяснения, – мягко откликнулся знаменитый путешественник.

Переходя улицу, они вынуждены были пропустить колонну людей с флагами и транспарантами.

– Что за манифестация? – удивилась Любовь Яковлевна.

Миклухо-Маклай вгляделся.

– Это – манифестация воли к жизни. По сути своей она бессмысленна, ибо сама жизнь бренна и конечна.

– Жизнь – долгое сновидение. И проспать ее, – Стечкина чуть застеснялась себя, – надобно с тем, кого любишь!

По Невскому они дошли до Малой Садовой.

– Слышите? – Миклухо-Маклай сильно топнул по мостовой.

– Как будто гудит, – отметила молодая писательница.

– Похоже, подкоп. – Знаменитый путешественник наморщил лоб. – Папуасы Новой Гвинеи подлавливают так крупных зверей.

Тут же он спрятал нос в воротник дохи. Любовь Яковлевна опустила густую темную вуаль. Они стояли у магазина сыров. Оглянувшись по сторонам, Миклухо-Маклай потянул ручку двери. Над головами тревожно звякнул колоколец, они вошли и обнаружили себя в непрезентабельной полуподвальной комнатке, перегороженной прилавком, за которым на своих двоих переминался не внушавший доверия приказчик. Рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара придавали ему сходство с заурядным продавцом – глаза же, беспокойные, мятущиеся, зараженные идеей, заставляли в том безусловно сомневаться.

– Вы ведь за сырами? – нервно заиграл он ножом. – А у нас тут сырная лавочка и ничего другого. Верно я говорю? – обратился он к появившейся откуда-то женщине демократической наружности с такими же глазами и подстриженной челкой на лбу.

– А то как же… сырами и торгуем, – по-вятски заокала она. – Вон, поглядите – головки лежат, желтые, круглые… все, как положено.

– Это что за сырость? – строго спросил Николай Николаевич, указывая на следы влажности подле одной из находившихся в помещениибочек.

– На масленице сметану пролили, – захохотал рыжий. – Помнишь, – зацепил он компаньонку, – прямо на Желябова опрокинули, Андрей тогда чуть не захлебнулся… – Он хотел продолжить, но подскочившая подельница ловко заткнула ему рот куском сыра.

– Заверните полфунта «рокфору». – Миклухо-Маклай стукнул каблуком по бочке и с недоверием втянул пропахший сырой землей воздух.

– Кажется, кричат… там, внизу? – расплачиваясь, вздрогнула Любовь Яковлевна.

– Мышки, – путаясь со сдачей, объяснила женщина. – Маленькие. Голодные. Есть просят.

Более в лавке делать было нечего. Покупатели вышли и снова оказались на Невском. Любовь Яковлевна развернула кальку и по-братски разделила лакомство. Сыр оказался пряным, с вышибающей слезу свежей терпкой плесенью.

– Что скажете? – Николай Николаевич обмахнул углы губ свежим носовым платком.

– Все верно. – Стечкина едва не плакала. – На ней очки Игоря Игоревича, на нем – его жилетка. И еще я узнала голос мужа… это он кричал из подземелья…

Вечерело. Над головами зажигались фонари. Любовь Яковлевна опиралась на руку спутника. Прохожие с восхищением оглядывали гармоничную и красивую пару.

– Видели, сколько молодчиков вьется вокруг скромнейшей сырной лавки? – Николай Николаевич криво усмехнулся. – Это – бойцы, охранники. Кабы не они, – он щелкнул в кармане предохранителем браунинга, – я бы потребовал освободить узника немедленно!.. Эх, будь у меня под началом пяток-другой верных папуасов!.. Впрочем, выход, кажется, есть…

Стремительно подхватив Любовь Яковлевну, он вынудил ее свернуть на Большую Морскую.

– Но объясните… куда мы направляемся? – Молодая писательница не знала, о чем и думать.

– К тому, кого вы явно недолюбливаете. И я, признаться, тоже. Но – что делать?! – До крайности поразив ее, Миклухо-Маклай густо плюнул в снег. – Мы идем к Пржевальскому!

44

– Но для чего? Зачем нам Пржевальский?

– У него в подчинении казаки… вместе мы легко одолеем злодеев.

– Где он живет? – Любовь Яковлевна начала уставать. – Далеко?

Миклухо-Маклай сардонически рассмеялся.

– Где ж ему жить, живому герою? Пржевальский живет на улице Пржевальского!

Довольно скоро они дошли до дома с бронзовою мемориальной доской. Смазливый лакей в тесных и неприлично розовых панталончиках, виляя бедрами, провел их в помпезно убранную залу. Повсюду были ковры, на стенах висело дорогое оружие, множественные чучела страшно скалили зубы, выставляли рога и тянули хоботы к пришедшим. На массивных книжных полках выставлены были двенадцать томов «Азии» Карла Риттера и «Картины природы» Гумбольдта.

Аляповатая бархатная портьера, звякнув, сдвинулась на сторону: взвизгивая и обмахиваясь веерами, из-за нее грациозно выбежала стайка свежих молодых людей в расстегнутых до пояса разноцветных шелковых рубашках… следом – Любовь Яковлевна, вздрогнув, непроизвольно спряталась за колонной – появился человек в мундире Генерального штаба, тот самый, огромный и надутый, что давеча едва не съел ее глазами в вестибюле Технического общества.

– Ба! Человек с Луны! – искренно обрадовавшись, он попытался поцеловать Миклухо-Маклая в губы.

– Мы к вам по делу, – насилу увернулся красивый гость.

– Мы?! – удивился Пржевальский. – Кого же вы привели с собою?.. Юного Агафангела Крымского? А может быть, пухлейшего Грум-Гржимайло?

Нетерпеливо он заглянул за колонну и обнаружил Любовь Яковлевну, по правилам этикета тотчас присевшую и представившуюся.

– Женщины, – заметно поскучнел генерал-майор, – очень назойливые и крайне неприятные существа, занимающиеся главным образом пересудами о всех знакомых и не знакомых им людях!.. Надеюсь, – как-то выправился он, – вы, сударыня, – единственное и отрадное исключение… Давайте же к столу, а вы, душечки, – Пржевальский поочередно шлепнул каждого из ластившихся к нему юношей, – пока искупайтесь в фонтане, папа скоро придет и посмотрит, какие вы чистенькие…

Любовь Яковлевна и впрямь была голодна. Постановив себе получше запомнить все для романа (выкинуть из содержания Пржевальского уже не представлялось возможным), она, тем не менее, поминутно отвлекалась на запахи, густые, насыщенные, струившиеся из кухни и не вполне ей знакомые.

– Иркутск – гадость ужасная, – меж тем занимал их прославленный завоеватель. – Азиаты – поголовно мошенники и пакостники. А если изволите – негодяи, свиньи, халатники. Мертвых не хоронят, сбрасывают на корм собакам… Китаец-минза при мне сожрал целиком свечу и мыло. Монгол ел сырые кишки и, представьте, мерзавца вытошнило, когда мы принялись за жареную утку…

Человеколюбивый и гуманистичный Миклухо-Маклай, морщась, ждал возможности вставить слово. Пржевальский не давал. Немало напугав Любовь Яковлевну, он принялся пищать, клекотать, блеять.

– Клушица! Японский ибис! Монгольский дзерен! Антилопа оронго! Лисица кярса!.. А так, – он издал звук могутный, трубный, страстный, – на заре кричит голубой козел куку-яман. Подлец, скажу вам, редкостный! В засуху, тварь, влезает на деревья и подчистую объедает листья! Взгляните на сукиного сына! – Схвативши за рога, хозяин дома приволок гостям вонючее бородатое чучело с глумливой черной мордой, темно-серой спиной и замшево-белым брюхом… – А это, – Пржевальский кинул на стол нечто, походившее на дикую кошку, – черный заяц Пржевальского… – перебежав, он шмякнул ладонью по набитому ватой крупу, – лошадь Пржевальского… здесь – волк Пржевальского… слон Пржевальского…

Двое накрашенных слуг в кокетливых кружевных передничках, жеманясь, внесли поднос, уставленный судками и кастрюльками. Хозяин выложил на тарелки аппетитные продолговатые кусочки.

– Языки яков, – объяснил он гостям. – Кушанье нежнейшее! А вот остальное мясо у них – ни к черту! Яков я только из-за языков стрелял. И еще – из-за хвостов. У меня весь матрац в хвостах! Перина сказочная! Такой ни у одного императора нет!.. – Тут же он подчерпывал соусником еще и еще. – Отведайте: филейчик бланжевого чекана… окорок антилопы аду, котлеты мускусные из кабарги… буда из вареного проса… Теперь запьем. – Расставив пиалы, Пржевальский наполнил их резко пахнувшей горячей мутной жидкостью. – Чай. По монгольскому рецепту. Запишите или запомните… Чайный кирпич размягчить в огне, накрошить в кипяток, добавить жареного проса, молока, жира и соли по вкусу. Разлить и пить… Пейте!.. Да, чуть не забыл… перед приготовлением котелок досуха вытирается конским навозом!..

Любовь Яковлевна и Николай Николаевич, не сговариваясь, выпрыснули напиток себе на колени.

– Какие мы брезгливые! – захохотал хозяин положения. – А в Азии, между прочим, в ладанках принято хранить кал далай-ламы. Считается – съешь его и будешь очищен!

– Где тут уборная?! – без обиняков спросила молодая женщина и тут же опрометью унеслась в указанном ей направлении.

Восстановившись, на обратном пути она чуть задержалась по ту сторону портьеры.

– Милый Николай Николаевич, – совсем другим голосом говорил Пржевальский, – я охотно приму участие в вашем деле, охотно, но… – Он перешел на шепот, и далее Любовь Яковлевна не слышала…

– …Странный человек… он обещался помочь? – спросила молодая женщина после окончания визита.

Над Петербургом плескалась синяя северная ночь. Холодно смотрели звезды. Какая-то комета с длинным павлиньим хвостом, огненно сверкнув, пронеслась над головами и разорвалась где-то на Ржевке. Засмотревшись, Николай Николаевич поскользнулся обеими ногами.

– Я вынужден был отказаться, – отвечал он, лежа на тротуаре. – Пржевальский поставил мне одно неприемлемое условие…