Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

4

Естественное женское желание примчаться домой, оттолкнуть донашивавшую ее панталоны ни в чем не повинную Дуняшу, запереться в спальне, разбить что-нибудь недорогое и дать волю слезам прошло на редкость скоро. Причиною тому послужили обстоятельства личной жизни, во многом сформировавшие характер и определившие манеру поведения Любови Яковлевны. Брак ее с Игорем Игоревичем, сухой и вялый, по мере своего продолжения все более отдалялся от эмоциональной сферы и отучил пылкую в девицах Любовь Яковлевну от всяческих бурных проявлений. В немалой степени способствовала чувственному воздержанию и избранная Стечкиной духовная стезя. Избавленная, как и обещал ей Игорь Игоревич, от монотонных забот по хозяйству и воспитанию, предоставленная самой себе без малейшего со стороны посягательства на внутреннюю и даже внешнюю свободу, Любовь Яковлевна решилась посвятить себя писательскому труду, и это необыкновенное и малопонятное окружающим занятие сделало ее способной наблюдать со стороны не только прочих людей, но и самое себя.

Существовало две Стечкиных. Одна просыпалась в доме на Эртелевом, пила кофий, бранила Дуняшу, целовала розовое ушко сына, заводила в меру осмотрительные знакомства, ездила в театр, делала покупки. Другая Стечкина, рассудочная и невозмутимая, беспристрастно наблюдала за первой, вынося оценки ее поступкам, достижениям и промахам.

Именно она, другая Стечкина, пребывавшая в холодных высотах и лично не подвергшаяся неспровоцированному и гнусному нападению, со всей убедительностью успокаивала теперь первую, рекомендуя не расстраиваться по пустякам и даже извлечь из произошедшего пользу, представив все на бумаге коротким уморительным эпизодом…

Приволакивая тяжелый ридикюль, Любовь Яковлевна вышла на Конюшенную, к тому месту, куда, собственно, и собиралась с самого утра. Здесь в небольшом особнячке размещалась редакция знаменитого на всю Россию «Современника», куда прежде обратиться молодая писательница не решалась.

Потянув на себя внушительную тяжелую дверь, Любовь Яковлевна была приятно удивлена сильнейшим духом свежей выпечки. Представшая обширная зала полнилась людьми в белых колпаках, предлагавших ей в большом ассортименте калачи, булки, всевозможные баранки и пряники. Пожав плечом, Стечкина прошла помещение насквозь и оказалась в следующем, пахнувшем совсем по-другому. Здесь к ее услугам выставлена была разнообразная конская упряжь, деготь, колесная мазь, кисти и еще какие-то простонародные предметы, назначение которых было посетительнице неведомо. Свернув куда-то вбок, она попала в довольно чистое кафе, подвернувшееся весьма кстати. Присев на плюшевый диванчик под пальмою, Любовь Яковлевна потребовала чаю, пирога с морошкой, вываренную в укропной воде грудку фазана и десяток дамских папирос. Подкрепив силы, она осведомилась о журнале. Пожилой услужающий, изобразив лицом крайнее изумление, отправился наводить справки и, возвратясь, неопределенно направил даму на второй этаж.

Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, она ощутила острый запах клея и обнаружила себя в несомненной столярной мастерской, уставленной верстаками и засыпанной стружкою. Любовь Яковлевна довольно резко взяла налево и подле закута часовщика вновь справилась о направлении. Ей было указано на железную винтовую лестницу, преодолев которую, Стечкина вышла на чердак, разгороженный фанерными щитами. Дергая поочередно вздувшиеся от сырости перекошенные дверцы и находя за ними последовательно: холодного сапожника, перемазанного глиною гончара, заштатную похоронную контору и размалеванную полуголую девицу, коротавшую время в обществе полуголого же волосатого мужчины, Любовь Яковлевна, уже отчаявшись, потянула едва ли не последнюю в ряду дверную ручку и неожиданно поняла, что находится у цели.

Тесная клетушка об одном слеповатом оконце и со скошенным прогнившим потолком была доверху завалена желтыми растрепанными бумагами. Отчаянно пахло мышиным пометом. Между шкапов с вонючими книгами, пауками и черной пылью стояли два ободранных стола, и за ними без видимой цели восседали братья-близнецы Елисей и Дмитрий Колбасины, мелкие литературные даровитости, отдаленно известные Любови Яковлевне по давнишним литературным чтениям.

Несказанно обрадовавшись посетительнице, они указали Стечкиной на подозрительного вида табурет и даже предложили чаю, от которого та благоразумно отказалась.

– Вы ведь не случайно к нам! – широко заулыбался Елисей Колбасин, великан с распахнутыми глазами ребенка и русою бородой до пояса.

– Бьюсь об заклад, чего-нибудь да принесли! – тоненько хихикнул Колбасин Дмитрий, безволосый карлик, не достававший на стуле ногами до полу.

– Небось рукопись какую! – басовито хохотнул первый.

– Любовный роман! – закудахтав, предположил второй.

– Толстенный! – заржал во все могучее горло великан.

– С продолжениями! – взвизгнул и заколотился карлик.

«Не приведи что случится, так и не выберешься отсюда», – опасливо подумала Любовь Яковлевна, пригибаясь к ридикюлю и не выпуская братьев из виду.

– У меня поэма, – смиренно объяснила Стечкина, выкладывая на стол великана изящную сафьяновую папку. – Вот.

Елисей Колбасин немедленно вынул листы.

– «Стихи о российском паспорте»… – с видимым удовольствием прочитал он. – «Орластый»… «клювастый»… так… «Я достаю из широких равнин»… надо же, какой замечательный образ! – Его голос дрогнул, и он перебросил рукопись брату, который поймал ее на лету. – «…Смотрите, завидуйте – я подданная Российской империи!» – с неизбывной страстью закончил чтение Дмитрий, и тут же из его глаз закапали большие чистые слезы.

Любовь Яковлевна сочла за лучшее отлепиться от клейкого табурета.

– Это может быть напечатано в «Современнике»?

– Напечатано? – приподымаясь, дуэтом переспросили братья, и было в их голосе что-то такое, что заставило Стечкину медленно отступить.

– В «Современнике»? – еще более грозно прозвучало мужское двухголосие, и Любовь Яковлевна, презрев приличия, задом навалилась на дверь.

– Помещения распроданы! – уже в фанерном коридоре услышала она яростный рев великана.

– Журнал пятнадцатый год не выходит!

Пронзительный фальцет карлика достиг ушей посетительницы в самом низу спасительной винтовой лестницы.

Клонившийся к вечеру день определенно не складывался, и более искушать судьбу, по всей видимости, не следовало. Тяжелый ридикюль оттягивал руки, она чувствовала себя несвежей, во всем теле разлита была усталость. Любовь Яковлевна подрядила извозчика и вернулась на Эртелев.

Дуняше велено было срочно заполнить ванну. Любовь Яковлевна разделась. Резинка на талии оказалась в полном порядке, однако же почти новые панталоны немедленно перешли в собственность обрадованной горничной.

По застарелой и, может быть, дурной привычке Любовь Яковлевна взяла с собою в воду вазочку толченого с имбирем сахару и пару тонких папирос. Другая Стечкина, наблюдавшая за нею, тоже сбросила одежду. Любовь Яковлевна придвинулась к краю ванны, и та, другая, молча улеглась рядом. Ее тело было столь же упруго, и Любовь Яковлевне доставляло удовольствие касаться его разгорячившейся мокрой кожей.

– Что скажешь? – начала Любовь Яковлевна.

Другая Стечкина переправила в рот ложечку сладкого лакомства и обстоятельно раскурила папиросу.

– Мы живем в странное время, – глубокомысленно произнесла она. – В воздухе разлито прямо-таки массовое сумасшествие, общество потеряло ориентиры, этика отношений утрачена…

Выпустив длинную струю дыма, женщины одновременно потянулись к имбирному сахару.

– Как жить? На что надеяться? В чем найти поддержку? – высоко подняв не слишком длинную ногу, патетично спросила Любовь Яковлевна.

– Тебе следует подстричь ногти, – бесстрастно констатировала вторая Стечкина. – И еще… – Придвинувшись к самому уху Любови Яковлевны, она рекомендовала добавочную операцию, совсем уже интимного свойства.

Внимательно рассмотрев указанное место, Любовь Яковлевна вынуждена была согласиться с рекомендацией.

Они поболтали еще немного, и, как всегда, Любовь Яковлевна почувствовала себя спокойнее и увереннее.

Потом наверху, в кабинете-спальне, за поставленным в выступ эркера удобным, со множеством ящичков, письменным столом, Любовь Яковлевна явственно ощущала, как свежевымытая душистым мылом голова наполняется холодной просветленностью. Рука писательницы сама собою потянулась к перу, перо к бумаге… Сейчас, сейчас появятся на свет такие нужные всем, долгожданные строки, они уведут в прекрасный мир гармонии и совершенных отношений, и каждый, проникнувшийся ими, поймет наконец, что должно делать и кто виноват…

Время шло, и чтобы бумага хоть как-то потеряла белизну, Любовь Яковлевна в пушкинском стиле набросала несколько женских головок и, неожиданно – одну мужскую со вьющимися светлыми волосами, прямым носом и странными, проникающими в самую душу глазами. Она никогда раньше не встречала этого человека и не знала, кто он такой.

«Впереди большая любовь», – вспомнилось ей со сладким замиранием.

Предсказание о грядущих суровых испытаниях Стечкина попросту выбросила из головы.

5

Примерно через неделю рано утром Любови Яковлевне позвонили.

Взяв трубку, она спросонья приложила ее к уху, но тут же, подбежав к окну, выправилась и приставила трубку к глазу. Это был сильный оптический прибор, принесенный мужем с завода. Помещенные внутрь стеклышки позволяли четко видеть все даже на значительном расстоянии.

На тротуаре у дома стоял старый письмоносец и, раскачивая в локте руку, тряс звончайшим медным колокольцем. Досадуя на нерасторопную Дуняшу, Любовь Яковлевна самолично сбежала вниз.

Почтенный представитель почтового ведомства, хитро улыбаясь, предъявил ей запечатанный сургучом конверт телесного цвета. Любовь Яковлевна вознамерилась выхватить письмецо, но ветхий старец, помнивший Анну Иоанновну и, вполне возможно, мальчиком, если не юношей, игравший на высочайших коленях, ловчайше упрятал депешу за спину.

– Танцуйте! – со всей серьезностью потребовал он. – Согласно обычаю.

Любовь Яковлевна знала, что, не исполнив нескольких хореографических фигур, письма она попросту не получит. Привыкшая за семь лет к необоримой странности в сущности милого и любящего своего дело ветерана, она выбрала на этот раз не слишком энергические движения менуэта, и старый балетоман, мгновенно уловив характер композиции, недурственно подыграл ей на губной гармошечке.

Как и было заведено, подоспевшая Дуняша поднесла ретивому служащему большую рюмку водки с очищенной на блюдце половинкой банана. Любовь же Яковлевна, торопливо сломав сургучины, скользила взглядом по изящно набросанному тексту.

«…Нельзя не порадоваться прекращению у нас противной брюлловщины. Только тогда забьет у нас живая вода, когда эта мертвечина соскочит, свалится, как струп!» – неизвестно с чего делился с нею Тургенев. Далее было приписано, что роман ее он прочитал и к разговору готов…

…Иван Сергеевич даже рассмеялся от удовольствия.

– Рад… вас… видеть! – прокричал он Стечкиной. – Сейчас… закончу! – В полосатой борцовке с обнаженной грудью, он подкидывал над головою большие черные гантели. – …Девяносто семь… восемь… девять… сто!

Не глядя, отбросив отягощения, Тургенев промчался в ванную комнату, откуда немедленно донесся шум водопада и короткие мощные фырканья. Через минуту, подтянутый и свежий, с каплями в седине, он стоял перед гостьей в мышином облегающем сюртуке, военного покроя панталонах с искрой, свежей белой манишке и в двух галстуках – одном, черном, сверху, другом, белом, снизу.

Она церемонно протянула руку – Иван Сергеевич, не обратив внимания на жест, поймал голову посетительницы и жарко поцеловал за ухом.

В висках у Любови Яковлевны запульсировало, она принуждена была опуститься в кресло, Тургенев с удобностью устроился напротив и размеренно покачивал носами коротких мягких сапог.

– Не выношу, знаете ли, Брюллова, – поморщившись так, будто ему показали дохлую лягушку, раздражительно проговорил он. – Все эти напыщенные Вирсавии, неловкие всадницы, помпезные Помпеи…

– Струп! – вспомнила молодая писательница. – Мертвечина!..

Одобрительно кивнув единомышленнице, Иван Сергеевич выпрыгнул из кресла.

– К делу! Ваш роман…

Пружинисто подойдя к ореховому бюро, он принялся рыться в бумагах.

– «Молочные рассветы»? – спросил он, сбросив верхний слой книг и держа в руке не знакомую Стечкиной папку.

– «Варенька Ульмина», – напомнила Любовь Яковлевна.

Иван Сергеевич, не глядя, отбросил рукопись и снес еще один книжный ряд.

– «Песни П. В. Киреевского»? – поочередно спрашивал он. – «Сто один способ приготовления квасу в домашних условиях»? «Народные песни и свистопляски»?

Расшвыряв с десяток напольных подушек, Тургенев распахнул дверцы шкафа. На пол в избытке просыпались рыболовные снасти, какие-то горшки, пустые пыльные бутылки, охотничье ружье, резиновые болотные сапоги, собачий намордник…

– «Степан Куклоедов»? – гулко выкрикивал Иван Сергеевич из объемистого ясеневого нутра. – «Эмеренция Тиходуева»? «Сестры Ершовы»?

– «Варенька Ульмина», – настаивала Стечкина.

Тургенев вылез из шкафа и сдул пыль с нескольких разрозненных листов.

– «Клара Милич»? – В задумчивости он потер гладкий раздвоенный подбородок. – «После смерти»?.. Нет, кажется, это не ваше.

Внезапно, коротко хмыкнув, он подбежал к незажженному камину и по плечо всунул руку в его глубокий черный зев.

– Есть!

У Любови Яковлевны отлегло от сердца. Это и в самом деле было ее детище.

Отряхнув золу, Тургенев сгреб под себя сколько смог подушек, прилег на коврик и распустил скрепляющий бювар бант.

– «Варенька Ульмина», – задумчиво прочитал он. – Ульмина… Ульмина… Это про юношу, пробравшегося в монастырь кармелиток?.. Ну и натворил он у вас там делов!

Любовь Яковлевна протестующе замахала руками.

– Нет… нет! Девушка… первое робкое чувство… радость обретения, горечь и боль утраты…

– Конечно, конечно! – Вынув из наружного кармана тонкое пенсне, Тургенев заглянул в середину рукописи. – Так… «Обхватив Дмитрия, Варенька в сердцах повалила его на землю и, размахнувшись суковатым поленом, едва не снесла голову незадачливому пылкому кавалеру»… Вспомнил, ну конечно…

Приготовившись говорить, он откинулся на спину и, собираясь с мыслями, чуть прикрыл глаза. По узорчатым светлым обоям, резвясь, прыгали солнечные зайчики. В вазе на ореховом бюро упруго топорщился целый куст свежесрезанных чайных роз, и исходивший от них аромат отменного чая приятно щекотал гортань и ноздри. Иван Сергеевич молчал, его грудь равномерно вздымалась. Повинуясь минутному желанию, Стечкина встала и осторожно вышла в коридор. Самостоятельно разобравшись в планировке помещений, она освежилась и машинально проверила резинку, оказавшуюся на боевом взводе. Вернувшись, Любовь Яковлевна прошла на прежнее место и осторожно кашлянула.

Иван Сергеевич встрепенулся, поводил по сторонам глазами и вытянул из кармана луковицу часов.

– Время полдника! – объявил он, исчез и тут же появился с уже знакомым гостье передвижным устройством.

Сервировочный столик был уставлен запотевшими бутылками пива, в центре его размещались выложенные на блюде любовно нарезанные ломти ветчины и душистые коричнево-белые сайки.

Наполнив два высоких хрустальных бокала, Иван Сергеевич сдул высоко поднявшуюся пену.

– Рекомендую моего друга, который никогда не изменит и от которого теплее на душе… Джон Ячменное Зерно, лучший из английских парней…

Прополоскав рот малой толикой напитка и оставшись безусловно доволен, Тургенев осушил емкость до дна. Любовь Яковлевна также не без удовольствия сделала порядочный глоток.

– Когда человеку хорошо, мозг его весьма мало действует! – придерживая одной рукой изрядный кус вареной копчености и другой ломая сдобную мякоть, приговаривал Иван Сергеевич, и радость его восприятия жизни была столь искренней, что передалась Любови Яковлевне. Выкроив себе бутербродик попостнее, она сбросила ботинки и забралась с ногами в широкое удобное кресло.

– Мне хорошо с вами, – продолжал классик, откупоривая несколько бутылок кряду и прицеливаясь к очередной порции мяса. – Вижу, что и вам хорошо со мною… Отчего бы вам не стать тургеневской девушкой?

Вопрос, очевидно, не явился для Стечкиной неожиданностью. Она отставила опустевший бокал, который чуть ли не сам собой заполнился снова.

– Тургеневской девушкой? – повторила Любовь Яковлевна, внутренне примеряясь к представившейся возможности. – Одной из прилюдных ваших обожательниц, потерявших всякий стыд и достоинство?! В газетах только и читаешь про этих безобразниц! Шампанское из ваших сапогов хлещут, до чего дошли!.. Да и зачем вам столько!.. Бакунина Татьяна Александровна, – принялась загибать Стечкина пальцы, – Надежда Скворцова-Михайловская, Полонская Жозефина Антоновна, Ламберт Елизавета Егоровна, даром что графиня… и эта ваша последняя… актерка… Савина!.. Вы и меня призываете стать такой же?!.. Нет уж – увольте, благодарю покорно! Пора вам, Иван Сергеевич, остепениться, девушек ваших оставить – они себе другого кумира выберут, – а вы бы семью создали, ей-богу!..

Разгорячившись, она выпила второй бокал, снова тут же наполнившийся до краев. Тургенев спокойно улыбался.

– Создать семью? – удивленно протянул он. – Зачем же тратить силы и изобретать велосипед? Ведь тысячи отличных семей уже созданы и исправно действуют. Не проще ли выбрать себе по вкусу?! Семью Виардо, к примеру. Полина и Луи – отличные люди и с радостью приняли меня в свои объятия. Нам хорошо вместе, и каждому не возбраняется иметь на стороне собственные сердечные привязанности.

– Но это же очевидная безнравственность! – выпивая в полемическом задоре третий, а с ним и четвертый бокал, шумно не согласилась Стечкина.

Тургенев как-то неожиданно затряс головой, закартавился и сменил тембр голоса. Любовь Яковлевна почувствовала, как цветной яркий туман обволакивает ее всю и быстро проникает внутрь. Более она ничего не ощущала.

6

Рано утром Любови Яковлевне позвонили.

Взяв трубку, она спросонья приложила ее к уху, но тут же выправилась и приставила оптический прибор к глазу.

Старый письмоносец тряс у подъезда зеленелым медным колокольцем. Досадуя на нерасторопную горничную, Любовь Яковлевна самолично спустилась по лестнице.

Дряхлейший из служителей почтового ведомства держал запечатанный сургучом конверт неприятно-телесного цвета. Стечкина попыталась выхватить письмо, но не тут-то было.

– Танцуйте! – велел ей старый глупец.

У Любови Яковлевны буквально раскалывалась голова, все члены были налиты ужасающей тяжестью, она чувствовала, что если не выпьет немедленно полного до краев кофейника и не выкурит с десяток папирос – произойти с ней может все, что угодно. Едва ли не скрежеща зубами, Стечкина топнула несколько раз ногою и приняла депешу.

«Достопочтимая Л. Я.! – писал Тургенев. – Роман прочитал, и сегодня дома. Заезжайте…»

Иван Сергеевич был необыкновенно сдержан и серьезен. В домашней вельветовой куртке и рубашке с отложным воротом, он встретил ее на пороге и предложил занять место в кресле. В гостиной был наведен порядок, многочисленные подушки исчезли с полу, не наблюдалось и следов присутствия хлама, в изобилии просыпавшегося накануне из объемистого ясеневого шкафа.

Усевшись с непроницаемым лицом напротив посетительницы, Тургенев положил холеные пальцы на подготовленную к разбору рукопись. Любовь Яковлевна вспомнила, что накануне они не успели обсудить ее романа. Мнение классика от прозы стоило многого. Собственно, услышать его она и приехала, но очень уж сухо и официально держался с нею Иван Сергеевич. Оробевшей молодой писательнице захотелось оттянуть вердикт, подобно тому как ожидающий результата анализов, но опасающийся неудовлетворительного диагноза пациент выгадывает еще минуту блаженного неведения, медля перед дверьми собравшегося консилиума.

– Брюлловщина… – заторопилась она. – Эта мертвечина, струп… соскочит, и сразу забьет у нас живая вода!..

Тургенев поднял величавую голову и долгим внимательным взглядом обвел посетительницу.

– Брюлловщина?.. Струп?.. С чего это вы так о бедном Карле Павловиче?.. Впрочем, я предполагал говорить о вашем произведении…

– Извините. – Стечкина с трудом взяла себя в руки. – Я очень благодарна вам… я слушаю…

Приготовившись изложить мнение, Тургенев откинулся на спину и чуть прикрыл глаза. По кретонным обоям, сжимаясь и вытягиваясь, проносились тени сновавших по Шестилавочной экипажей. Поставленные на ореховом бюро чайные розы напоминали глазу о неоднократно спитой заварке.

– Вот что имею сказать вам, – начал Иван Сергеевич так неожиданно, что Любовь Яковлевна вздрогнула. – У вас талант несомненный, оригинальный, живой и даже поэтический – но «Вареньку Ульмину» печатать не следует, ибо я – извините за резкость выражения – более уродливого или, говоря точнее, более изуродованного произведения не знаю. Все изобличает в вас замечательное критическое чутье; тем удивительнее, тем непостижимее то, что вы сделали. Задавшись задачей, которая только что под силу первоклассному таланту, а именно определением и развитием отношений вашей героини к Мите, поставив эту задачу верно и тонко, вы вдруг ни с того ни с сего вводите в ваш рассказ больного, исковерканного и к тому же никому не нужного и не интересного субъекта, возитесь с ним, заставляете его все перепортить, вводите мелодраматические неожиданности – словом, обращаете всю свою работу в прах. Как это вы не почувствовали, что, например, ночные сочинительства Юлии производят впечатление комическое – и от этого шутовства ваша живая, славная Варя пала?.. И потом этот цитат из Беранже – что за хитро сплетенная, капризная патология… В клиниках бывают такие факты, что больной возьмет да и откусит фельдшеру нос, – что ж? И это «возводить в перл создания»?.. – Из приготовленного загодя стакана Тургенев крупно отпил подслащенной розовой воды. – У вас несомненный дар психологического анализа, – немного монотонно продолжал он, – но этот дар часто переходит в какую-то кропотливую нервозность, вы хотели уловить все колебания психических состояний – и впадаете иногда в мелочность, в каприз наконец, вас понять невозможно или очень трудно и без нужды, безо всякой пользы… Мне иногда невольно припоминались слова одной барышни, которую я знавал в молодости: «Это очень трудно, потому что легко; хоть, с другой стороны, оно и легко, потому что трудно». – Иван Сергеевич как-то неожиданно затряс головой, закартавился и сменил тембр голоса. Любовь Яковлевна догадалась, что последнюю фразу он произнес по-французски. – И потом, – снова понятно заговорил он, – как это у вас все беспрерывно плачут, даже рыдают, чувствуют страшную боль, потом сейчас необыкновенную легкость и т. д. Я не знаю, много ли вы читали Льва Толстого, но уверен, что для вас изучение этого бесспорно первого русского писателя положительно вредно. Вы слишком часто доказали, что вам дело дается в руки, чтобы не бросить всю эту возню, эти пируэты на острие булавки и т. д. – Еще более неожиданно Тургенев улыбнулся. – Однако довольно я вас бранил, надо ж и похвалить… Оно же и веселее. Вы пишете славным языком, несмотря на изредка попадающиеся галлицизмы («Фасон, которым было сшито платье, давал чувствовать…» – процитировал он). Описания ваши превосходны, рельефны, просты, жизненны. Всякий раз, когда вы касаетесь природы, – у вас выходит прелестно – и тем более прелестно, что вы всего кладете два-три штриха, но характерных… И в психологической работе надо так же поступать… – Снова затряся головою и переменив тембр, Иван Сергеевич выразился по-французски. – В этом умении, – привставая, закончил он, – класть характерные штрихи я вижу ваш поэтический дар. Словом, из вас может выйти писатель очень крупный, у вас на то все данные. Разве вы сами возьмете да испортите себя…

– Пиво есть? – хрипло спросила Стечкина.

– Пиво? – изумился классик. – Вы спросили пиво?

Повертев языком в пересохшем рту, Любовь Яковлевна молча кивнула.

– Вообще-то я не употребляю, – замялся Тургенев. – Да и квартира не моя. Сейчас узнаю у хозяина…

Он вышел и вернулся с немолодым лакеем, которому в прошлые посещения она сбрасывала ротонду. На этот раз вместо вислой с чужого плеча одежонки человек был облачен в щегольской сюртук с начищенными металлическими пуговицами и выглядел весьма презентабельно.

– Знакомьтесь, – церемонно произнес Тургенев. – Давнишний мой друг. Василий Петрович Боткин.

Стечкина глубоко выдохнула.

– Врач? – чтобы сказать хоть что-нибудь, коротко бросила она.

– Литератор, – вежливо склонил голову представленный. – Критик.

– Был близок к Станкевичу, Белинскому, Герцену, – с гордостью добавил Иван Сергеевич.

Впрочем, гостье было уже все равно.

Пива в доме не оказалось, послать за ним было некого. Из английских чашек пили чай с кренделями. Лицо Ивана Сергеевича было непроницаемо серьезно, держался он церемонно и с большим достоинством.

Едва заметно царапая фарфором о фарфор, мужчины степенно сглатывали ароматный кипяток и тщательно прожевывали сдобу. Очевидно было, что присутствие третьего лица сковывает их. Стечкина же никак не могла заставить себя подняться. Она пристально смотрела в лицо Тургеневу, отчего Иван Сергеевич смущался, краснел и ниже наклонял голову. Лакей-Боткин пытался вовлечь засидевшуюся гостью в какую-то необязательную светскую беседу. Любовь Яковлевна отвечала коротко, односложно и невпопад.

Время шло, и, исчерпав запас внимания к даме, мужчины заговорили о своем.

– Отчего, Иван, ты не напишешь простой и нравственной повести для народа? – надрезая очередной крендель и промазывая его внутренность маслом, подчеркнуто серьезно спросил Боткин.

Тургенев откашлялся.

– Тебе кажется, – избегая встречаться глазами с дамой, заговорил он, – что такой повести я не пишу из одной лени. Но почему ты знаешь, что я двадцать раз не пытался что-нибудь сделать в этом роде и не бросил этого наконец, потому что убедился, что это не по моей части, что я этого не умею? Вот где именно, – окрепнув голосом продолжал он, – и высказывается слабая сторона самых умных людей не художников: привыкнув всю жизнь свою устраивать сообразно с собственной волей, они никак не могут понять, что художник часто не волен в собственном детище, и готовы обвинить его в лени, в эпикурействе и т. п. Поверь: наш брат, да и всякий, делает только то, что ему дано делать, а насиловать себя бесполезно и бесплодно. Вот отчего я никогда не пишу повести для народа. Тут нужен совсем иной склад ума и характера… Положа руку на сердце, – как-то странно перескочил Иван Сергеевич, – я также не думаю, что живу за границей единственно из желания наслаждаться отелями и т. п. Обстоятельства до сих пор так сложились, что я в России могу проводить только пять месяцев в году; а теперь и того хуже стало. Ты, я надеюсь, мне поверишь, если я скажу тебе, что именно теперь я желал бы быть в России и видеть вблизи то, что в ней происходит и чему я глубоко сочувствую…

И только здесь Любовь Яковлевна заметила нечто, окончательно ее сломившее.

У Ивана Сергеевича Тургенева была борода! Седая и пушистая, какую, собственно, все привыкли наблюдать.

Вскрикнув и оттолкнув столик, Стечкина опрометью выбежала из квартиры…