Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

28

Колокольчик над дверьми предупреждающе звякнул – всяк сюда входящему полагалось изобразить лицом несомненный и глубочайший пиетет. Мира низменного и суетного более не существовало. Впереди, матово отсвечивая дорогими переплетами, простиралась сама Вечность, совершенная и холодная.

Притворяться, однако, не пришлось. В обширном помещении Любови Яковлевне не встретилось ни единой живой души. Преспокойно расправляясь с жаренным в масле тестом и добравшись до самой приправленной луком рассыпчатой начинки, молодая женщина бестрепетно прохаживалась между объемистыми высокими стеллажами. С некоторых пор она благополучно отринула всеобщее и застарелое заблуждение. Не было здесь никакой вечности. Противопоставляющий себя плотскому, мир вымышленный на поверку оказался еще более несовершенным. Присутствовали абстрактные теории, наличествовала надуманная психология, по раздутым главам расхаживали ходульные носители глубочайших авторских заблуждений. В отдельных случаях рельефно вырисовывался пейзаж, местами прорывались яркие и сочные детали – не было, однако, главного. Ощущения живой жизни. Веющего со страниц свежего ветра. Непредсказуемого полета фантазии. Умной иронии. Элементарной улыбки…

Зацарапавши ногтями по корешкам, Любовь Яковлевна выбрала пухлейший том. Модный, обсуждаемый в каждом салоне Маркевич. «Пожухлые левкои». Роман… Она раскрыла книгу наугад, и сразу какие-то противные пыльные люди суконным слогом принялись жаловатьсяна тягость бытия, отсутствие понимания и невозможность счастия. Ощущая свою же неубедительность, персонажи плакали, терзались, мужчины приставляли к напомаженным вискам дула револьверов, девицы бежали топиться к ближайшему пруду.

Захлопывая невозможную стряпню, Любовь Яковлевна произвела шум, на который откуда-то появился кривобокий приказчик, тотчас легчайше подхвативший молодую даму под локоток.

– Идемте же… прошу вас скорее… уже началось…

Недоумевая и внутренне предвкушая приятный сюрприз, она позволила увлечь себя в глубь торговой залы. Хромоногий провожатый потянул малозаметную дверцу, сделал страшные глаза и, прижав к губам подагрический палец, деликатнейше втолкнул посетительницу в ярко освещенную квадратную комнату.

Здесь рядами поставлены были стулья с прямыми высокими спинками. На стульях, с обращенными в одну точку дурнотно-блаженными лицами, в позах напрягшихся и неудобных сидели хорошо одетые люди разного возраста, преобладали все же стриженые курсистки и студенты с пунцово-оттопыренными ушами. Одновременно повернувшиеся к опоздавшей головы угрожающе выказали зубы и рассерженно зашипели. Приятно подпрыгнув перед публикой, Любовь Яковлевна опрометью промчалась в задние ряды и упала на единственное свободное место.

Еще какое-то время под потолком висела напряженная осуждающая тишина, после чего в другом конце помещения возник до боли знакомый голос. Сомнений не было. Он! Но который из двух?

Порывисто пошарив в ридикюле, молодая женщина нащупала футляр с лорнетом.

Иван Сергеевич был с бородою, в хрестоматийном своем обличье. Гордо посаженная голова с львиною гривой волос, наглухо застегнутый сюртук неопределенной расцветки, такие же, чуть вытянутые на коленях, панталоны. Слегка потухший, как в картине Репина, взгляд. На благородном чувственном носу очки без оправы. В точеных штучных пальцах листки рукописи… Очевидно – она присутствовала на творческой встрече маэстро с читателями.

– …она залилась внезапными светлыми, для нее самой неожиданными, слезами… слез своих она не утирала: они высохли сами…

Подвигавши бедрами по скользкому сиденью (для удобства полы бурнуса вместе с подкладкою были отвернуты), Любовь Яковлевна напрягла внимание.

– …отравленная, опустошенная жизнь, мелкая возня, мелкие хлопоты, раскаяние горькое и бесплодное – и столь же бесплодное и горькое забвение – наказание не явное, но ежеминутное и постоянное, как незначительная, но неизлечимая боль, уплата по копейке долга, которого и сосчитать нельзя…

Любовь Яковлевна помотала головою, еще более вытянула из воротника шею.

– …он заклинал ее понять причины, – монотонно, чуть пришепетывая, продолжал читать Тургенев, – причины… причины… – Он перевернул страницу. – …причины, побудившие его обратиться к ней, не дать ему унести в могилу горестное сознание своей вины – давно выстраданной, но не прощенной…

В комнате к потолку привинчена была богемского стекла люстра о двенадцати рожках, один из которых оказался засоренным и не горел. По краям стола, служившего подпоркою тяжеловатой задней части классика, стояли серебряные шандалы с заправленными в них церковными толстыми свечами. По стенам развешаны были отличного рисунка гобелены. Хорошо бы и ей прикупить по случаю несколько таких. К примеру, шелковый, с разнузданными пастушками и нахальными пастушками, прекрасно смотрелся бы над кроватью, а эти шерстяные шпалеры с нашествием Гога и Магога, без всякого сомнения, изрядно освежили бы диванную… И кстати, она давно никого не принимала… живет отшельницей… что если пригласить на вечер Крупского с его непутевой дочерью, напоить обоих чаем с кренделями, побеседовать по душам с не по годам развившейся девочкой?

– …это безмолвие, это улиткообразное, скрытое житье… все это пришлось как раз под лад его душевного строя…

В комнате было жарко натоплено. Молодая женщина распустила крючки, откинулась на спинку стула, расслабилась. Слушать Ивана Сергеевича можно было и так. В воздухе, махая ушами, проплыла прекрасная мужская голова с прямым носом и проникающими в душу глазами, за ней бежал мальчик с огромной вислой заусеницей, за мальчиком, по-лягушачьи дрыгая ногами, гнался страшный зеленый карлик с болтающимся между ног раздвоенным липким языком.

– Бу-бу-бу… бу-бу-бу… – монотонно бубнил Тургенев…

Она очнулась от неясного и все более нараставшего шума. С удивлением Любовь Яковлевна обнаружила себя окончательно сползшей с неудобного скользкого сиденья, едва ли не лежащей на спине, с ногами, далеко проникшими в предыдущий ряд, и очевидным беспорядком в туалете. По счастью, до нее никому не было дела.

Публика неистовствовала. Нещадно отбивая ладони, люди кричали, визжали, топали каблуками. Молодые, вскочивши на стулья, размахивали самодельными флагами. Пожилая дама в красном макинтоше, захлебываясь пеною, билась на полу в истерике. В Тургенева летели букеты цветов, коробки конфет, огромные ананасы и бутылки шампанского, от которых он едва успевал уворачиваться. С нескольких сторон с намерением «качать его» к божеству рвались наиболее последовательные его почитатели. Наскоки отражали стоявшие полукольцом приказчики и появившиеся полицейские с дубинками.

Любовь Яковлевна сочла за лучшее притаиться. Спрятавшись за спинками, она нашла на полу лорнет, подобрала ридикюль и зонтик, неспешно подкрасила губы, попудрила нос, сбросила приставшие к подбородку гречневые крупинки. На всякий случай поигравши животом, проверила кожей резинку – та держала на совесть.

Тем временем подоспевший казачий разъезд успешно делал свое дело. В просвете между стульями отлично было видно, как дюжие молодцы в папахах выносят барахтающихся поклонников через сорванные с петель двери, особо рьяных сбрасывая в распахнутые настежь окна на руки стоявшим на улице солдатам.

Вскорости все было кончено, и она решилась выйти.

Иван Сергеевич, бессильно свесив руки, с крупными каплями пота, застрявшими в глубоких морщинах покатого сократовского лба, покоился в креслах, вытянув благородные лепные ноги. Востроносые парадные штиблеты были сброшены, живой классик явственно шевелил пальцами в белых чулках со штопанной черным пяткою. Еще один человек ползал поблизости, выбирая с полу коробки и бутылки.

Боткин! Сейчас он был наряжен по-господски, в полосатый, с чужого плеча, болтавшийся на нем сюртук и безобразные клетчатые панталоны со штрипками. Споткнувшись о нерастоптанный ананас, молодая дама протянула его лакею-литератору. Проворно упрятав фрукт в мешок, Боткин шепнул что-то на ухо забывшейся знаменитости.

Иван Сергеевич красиво поднял веки.

– Каков успех! Каков триумф! – не отойдя от предшествовавшего чествования, пробормотал он, останавливаясь, впрочем, взглядом на появившейся в поле зрения молодой даме.

Как и было заведено, он не узнавал ее. Предусмотрительный Боткин вынужден был еще раз склониться к благородно вылепленному уху.

– Так это вы?! – Иван Сергеевич отчаянно затряс бородою. – Вы приходили ко мне третьего дня… дважды… хватали за плечи… так неожиданно… я едва не умер со страху… – Он сунул ноги в штиблеты, встал, застегнул брюки, причесался костяным гребнем, стряхнул что-то с ушей и воротника.

Любовь Яковлевна вынуждена была смиренно потупиться.

– Не казните, Иван Сергеевич. Виновата…

Нахмуренные брови медленно разошлись по сторонам лба. Впечатляющий успех расположил классика к благодушию.

– Прошу и вас принять мои извинения. Вы ведь приходили по какой-то надобности… в столь поздний час…

– Имела целью взять автограф, – нашлась сметливая дама.

Тургенев размашисто расписался на конфетной коробке.

– Вот.

Любовь Яковлевна церемонно присела, и тут в комнату просунулась голова. Любовь Яковлевна побелела. Ей показалось… ей показалось…

Конечно же, такое могло только померещиться.

29

Двадцать восемь глав из предполагаемых сорока с чем-нибудь завершены были скорорукой и пышнотелой г-жой Стечкиной, встречались между ними на редкость удачные, яркие, прямо-таки брызжущие авторской фантазией и искрящиеся неподдельным юмором – чуть вывернутое и смещенное отражение жизни и каждого быстроуносящегося в Вечность момента лишь усиливало складывающееся ощущение всамделишности проистекавших событий; при желании, конечно, легко обнаруживались в общей ткани и главы служебные, проходные, уступающие прочим, но – ничего не попишешь! – недостаток сий присущ жанру в целом, и автору обыкновенно в вину не вменяется (дабы не развалить муляж, плоть литературную надобно поддержать литературными же костями)… к неизбежным писательским издержкам следовало со всей строгостью отнести упущения более значимые, как то: отсутствие сверхзадачи и явственное нежелание автора составить для потомков целостный портрет эпохи (смотри классиков!), через какую-то сотню лет уже невосстановимый. Но – «Предоставьте Толстому открывать Средиземное море!» – пусть и не к месту аргументировала г-жа Стечкина подслушанным выражением Боткина (литератора, а может быть, лакея), у нее свои интересы, и пусть к последующим поколениям придет ее героиня, женщина возвышенная, ищущая, истосковавшаяся по большому светлому чувству…

Отложив перо, но прежде набросав на полях (в пушкинском стиле) обязательную мужскую голову с прямым носом, вьющимися волосамии глазами, проникающими в самую душу, Любовь Яковлевна с некоторым сожалением поднялась из-за рабочего стола карельской березы – предыдущим днем она не исполнила намеченного, и сейчас ей предстояло ехать в Управу с объявлением о похищении бедного Игоря Игоревича. Без этого нечего было и думать о продолжении романа.

В недурственном настроении (двадцать восемь глав!) обдумывая перед зеркалом предстоящий выход и даже примурлыкивая что-то веселенькое из Даргомыжского, приходившегося ей, кстати, дальним родственником, Любовь Яковлевна внезапно переменилась лицом. По низу желудка прокатился несомненный холодок, и тут же отчетливо засосало во внутренностях, побелел и заострился кончик носа, причмокнув, отвалилась нижняя губа… и ноги… в коленях…

Опустившись на краешек пуфа, она замерла, напряглась и, взявши себя в руки, медленно пошла по ощущению назад, дабы вскрыть его первопричину и истоки.

Искать, подсказывало нутряное, следовало в дне прошедшем. Последовательно перебирая все и не забывая ничего, молодая женщина погрузилась в совсем еще свежую ретроспекцию… нравственные уроды на Невском… попугай… Крупский… лавка Смирдина… Тургенев с бородою… автограф… есть! Пройдя по нерву до конца, она нащупала тревожащую точку. Голова! Та, что просунулась в дверь, когда она присела перед классиком! И уж, конечно, читатель из числа ретивых поторопился принять ее за другую, ту, на полях, с прямым носом, ее крылатую мечту и дерзкую фантазию… увы и ах!.. Явившаяся башка была совсем иного свойства… Почудилось ей или действительно было? Но как, каким образом?!.

Примеривши глухое парусиновое платье со множеством карманов и рядами металлических заклепок, несколько топорщившееся на фигуре, но придающее, в силу особенностей материала и фасона, успокаивающее чувство защищенности, Любовь Яковлевна осталась довольна. К платью присовокуплены были приталенный полукафтан цвета тушеной морской капусты и ярко-желтый тюрбан с густой вуалью.

Исполнительный Герасим под лестницей топил калорифер березовыми полешками, могучий Муму скакал и прыгал подле своего двуногого друга, любвеобильная Дуняша прохаживалась, задевая невзначай нового дворника бедром или ногою, не интересный более лакей Прохор с остервенением сдирал приставшие к мастике ковры, намереваясь, согласно указанию барыни, проколотить их палкою на снегу.

Изящно разыграна была пантомима (участие в любительском спектакле не прошло даром), лицом, пальцами, всем телом, подпрыгивая и приседая, молодая барыня показала немому, что берет его вместе с животным с собою.

Приветливо помахав с тротуара сыну, расстреливавшему на подоконнике шоколадную овцу, Любовь Яковлевна направилась в сторону Бассейной. День выдался светлым, умеренный морозец склеивал ноздри, доставал большие пальцы на ногах, придавал мыслям замедленное и величавое течение.

«Скоро, совсем скоро Рождество, – так думалось молодой женщине, – после наступит новый, 1881 год. Что-то принесет он мне, прозябающей и истосковавшейся по настоящей большой любви? (Что бы ни говорил на эту тему мой Иван Сергеевич!)»

Герасим в свежей косоворотке и распахнутом нагольном полушубке почтительно следовал за нею, удерживая накоротке посерьезневшего на людях умного кобеля. Любовь Яковлевна вспомнила, что в хозяйстве начисто вышел имбирь – в гастрономическом магазине Черепенниковых, уже украшенном к празднику золочеными хоругвями, ей обрадовались как постоянной, но запропастившейся покупательнице и отпустили товар с привесом. Тут же на сдачу был выпит стакан кокосового молока и куплена впрок банка кокосовой сметаны.

На Литейной, привязанные за фитиль, в витринах висели разноцветные восковые свечи, над колбасной Добычина, поскрипывая, качался на незначительном ветру размалеванный жестяной окорок, разносчики в холщовых фартуках, оглушительно крича, размахивали над головами аршинными горячими сосисками, от них во все стороны разлетались липучие комья горчицы. Какие-то нигилисты, не приметив слона, попытались завернуть на Любови Яковлевне вуаль и тут же были сбиты с ног бдительным овчарным кобелем – отличившемуся незамедлительно преподнесена была сосиска с двойной порцией горчицы.

Несколько развеселившаяся молодая писательница подумала, что для сюжета хорошо бы встретить кого-нибудь из затерявшихся на страницах персонажей, и тут из-за угла навстречу ей вышла огромная фигура с лицом открытым и добродушным.

– Здравствуйте, Алфей Прович! – обрадовалась Стечкина.

Человек-гора притормозил. Она откинула густую, с мушками, сеточку.

– Любезная Любовь Яковлевна!..

– Как поживаете, что поделываете? – с ажиотажностью в голосе спросила молодая женщина.

– Живу хорошо, – откашлялся Алупкин, – и, в общем, ничего особого не делаю…

– А помните… на даче… спектакль… в лес ходили…

– И еще купаться!..

Любовь Яковлевна, кое-что припомнив, погрозила великовозрастному шалуну пальцем.

– Кого видите из наших?

– Крупского. Дочку вместе ловили…

– Девочка растет… ей хочется новых ярких впечатлений… А вы, помнится, стекло могли жевать?

– Я и сейчас могу. – Алупкин вынул из-за пазухи средних размеров зеркало и с хрустом сжевал его без остатка. – Это ваша собака?

– Отчасти… крайне умное животное… только воды не любит… Муму.

– А мужик?

– Глухонемой. Герасим…

– Ясненько… – не узнал Алупкин.

Одновременно они переступили с ноги на ногу.

– Рада была повстречать…

– Взаимно. – Гигант погрузил руку в другой карман. – Вот моя карточка. Понадоблюсь – не церемоньтесь…

С Литейной она свернула на Пантелеймоновскую. В задумчивости перешла Фонтанку. Летний сад, притихший, белый, прекрасный, лежал по ту сторону изысканной литой ограды. Чтобы дать Муму возможность справить нужду, они прошли внутрь. На аллеях, чуть припушенные снегом, стояли величественные мраморные статуи. Грациознейшая пара ослепительно чистых лебедей плавала в подернувшемся ледяною кромкой пруду. Самый воздух напоен был возвышенным романтизмом. «Некогда здесь гулял Пушкин», – отворачиваясь от натужливо присевшего пса, благоговейно подумала молодая писательница.

Центральною аллеей, под обнажившимися ветвями раритетных дубов, Любовь Яковлевна вышла к другим воротам замечательного музея под открытым небом. Здесь, со стороны Невы, для прочтения вывешена была приметная дощечка с текстом:

На этом месте 4 апреля 1866 года

крестьянин Осип Комиссаров

милостью Божией

спас от рук злодея жизнь императора

Александра II

Сразу, будто очнувшись, молодая женщина споро заперебирала ногами. Взяв направо, она снова оказалась на Фонтанке. Огромное мрачное здание Управы высилось и подавляло. Герасиму и псу велено было ждать. Забравши в грудь последний глоток свежего воздуху, пострадавшая отжала массированную блиндированную дверь и обнаружила себя в перегороженном шлагбаумом вестибюле.

– К кому изволите направляться? – Дежурный жандарм пахнул одеколоном, колбасой и сапогами.

Любовь Яковлевна непроизвольно оправила полукафтан.

– К самому главному… надеюсь, он в присутствии?

Дежурный без усилия скорчил козлиную харю.

– Может, для начала к частному приставу? Так сказать, по иерархии?

– Нет. – Любовь Яковлевна решительно качнула головою. – Дело исключительной важности!..

Затребовав паспорт молодой женщины, жандарм передал его унтеру и вскоре вежливо козырнул.

– Вас проведут.

Через множество переходов она доставлена была в роскошную приемную. Обитые сафьяном двери сандалового дерева приглашающе распахнулась. Любовь Яковлевна вошла. В кресле обер-полицмейстера в перевитом шнурами мундире, сверкая аксельбантами и позументами, восседал человек, отлично ей знакомый.

30

Что есть наша жизнь, как не сплошная и беспрерывная цепь случайностей!

Так примерно думала молодая женщина, глядя на некогда уморительного человека, ныне представшего перед нею в полном блеске и позолоте.

Первейший чиновник и главный охранитель столицы размещался за цельнорубленым мраморным столом, всюду были двуглавые орлы, свисающий бархат штандартов и развернутый шелк знамен. За спиною величественного сановника высилась в усыпанной брильянтами раме исполненная в стиле Брюллова живописная картина. Изображенный в натуральную величину император, щеголяя новеньким кавалергардским вицмундиром, в каске без плюмажа и с орденом Георгия I степени, воздев царственные руки, возносил к небу хохочущего младенца мужского пола, как две капли воды походившего на самого хозяина кабинета.

– Пожаловали, Любовь Яковлевна, пожаловали…

Посетительнице указано было на странного вида стул, по краям которого свисали сыромятные ремни и цепи. Чуть дрогнув, молодая женщина села.

– Ваше превосходительство… высокородие… высокопревосходительство…

– Полноте! – Блистательный обер-полицмейстер явственно передернул ушами. – Просто Елизар Агафонович… как тогда, на даче. Помните – в лес ходили, и еще купаться?

Любови Яковлевне недостало решимости погрозить пальцем столь значимому шалуну.

– Вы могли на руках ходить, – однако не отмолчалась она.

Приимков коротко хохотнул.

– Я и сейчас могу.

Выскочив из-за стола, он встал на руки, от чего ордена на подбитою ватой груди, зазвенев, вывернулись на оборотную сторону, и, сверкнув подштанниками, легчайше пробежался по ковру.

Развеселившаяся Любовь Яковлевна искренно зааплодировала, напряжение спало; получив разрешение курить, она достала папиросу.

– Кого видите из наших? – взапрыгнув на край стола, живейше поинтересовался Приимков и тут же, ухватившись за свисающий с потолка трос, с уморительным визгом пронесся в дальний конец помещения.

– Крупского, – отсмеявшись и утерев слезы, отвечала молодая писательница. – Еще Алупкина…

– Сейчас проверим. – Враз посерьезневший обер-полицмейстер возвратился к столу и извлек из тайника некое пухлое досье.

– Так-с, – пригибаясь к самой странице, быстро забормотал он, – так-с… Крупский, несчастливый отец… Надюша растет, ей хочется новых ярких впечатлений… Алупкин… человек-гора… ничего особенного не делает…

Появившийся внутри холодок медленно растекался по телу Любови Яковлевны. Тем временем, подкравшись к окну, Приимков из-за шторы обозревал набережную.

– Герасим, – неприятнейшим голосом констатировал он. – Муму… между прочим – те самые!.. А не желаете ли толченого сахара с имбирем?! – совсем уже страшно и без всякого перехода выкрикнул обер-полицмейстер. – И куда прикажете Дуняше девать все эти дареные панталоны?!

Бросивши досье под ноги, Приимков с остервенением принялся его растаптывать. Молодая женщина почувствовала, что теряет сознание и сползает на пол. Подскочивший обер-полицмейстер в момент прикрутил ее ремнем к стулу.

– А Софья Львовна Перовская и Игнатий Иоахимович Гриневицкий?!! – не делая передыху, брызгая слюною, рычал ужасный инквизитор. – Вы ведь и с ними состоите в сношениях?!! Отвечайте!!

Откуда-то сверху на голову посетительнице пролилась вода, к носу поднесены были соли, в рот просунулась ложка с гофманскими каплями, под самыми ушами оглушительно хлопали в ладоши.

– Они… посещали меня однажды… Софья Львовна с пистолетом… у Гриневицкого нож… – как в страшном сне отвечала Любовь Яковлевна.

– Пистолет?! Нож?! – переспросил главный полицейский столицы. – Забавно… Впрочем, все это меня нисколечко не волнует.

Упав на колени, он растянул зубами тугой ременной узел.

– Можно курить.

Молодая женщина с жадностью набросилась на папиросы. Табачный дым лучше других средств возвращал к реальности.

Обер-полицмейстер снова сидел в высоком гербовом кресле, на этот раз скрестив на груди белоснежные рукава мундира.

– Однако мы отвлеклись… Вы ведь пришли с чистосердечным признанием, не так ли?..

– Я, право, не понимаю… о чем вы, Елизар Агафонович… ваше высокопреподобие?

– Ой уж! Она не понимает! Можно подумать! – Приимков ужимисто подернул плечами. – А Черказьянова кто укокошил? Пушкин?! Гуляючи в Летнем саду?

И снова повторилось. Короткое жаркое беспамятство. Вода. Нюхательные соли. Гофманские капли. Хлопки. Папироса.

– Но я не…

– Оставьте! Нам все известно!.. Единожды – серпом по яйцам! – Приимков гнусно расхохотался. – По яйцам! – подчеркнул он с садистским сладострастием. – А уж повторно – кинжальчиком! Из пистолетика! И для верности – удавочкой… О чем свидетельствует собственноручная запись в дневнике!!.

– Поверьте… – зарыдала Любовь Яковлевна. – Ваше высокоблагородие… трагическое недоразумение… не убивала я, разве что в мыслях… стечение обстоятельств… злой рок…

– Хорошо, – неожиданно легко отступился хозяин кабинета, – оставим это для другого раза… Рассказывайте тогда – зачем пожаловали? И попрошу – без церемоний, располагайтесь уютненько, по-домашнему. Мы ведь приятели. – Он позвонил, жандармский чин внес в кабинет погромыхивающий жестяной поднос и поставил молодой женщине на колени. Ароматный пар ударил Любови Яковлевне в ноздри. Под салфеткою оказались пирожки с гречневою кашей.

– Ваши любимые, – задушевно произнес Приимков. – Ешьте!.. Сам испек. Готовился, так сказать, к посещению… с утра на кухне… весь в муке… едва успел…

Пирожки оказались еще удачнее уличных. Отменно прожаренные, воздушные, с легкой привонью лука, они, казалось, сами прыгают в рот и теплым комом проваливаются в желудок.

– Замечательно! – похвалила угощение молодая женщина. – Вам бы в повара!.. Опару как готовите?

– А проще простого. – Приимков доверительно придвинулся. – В дубовую бочку – воды, муки, всего, что полагается… потом, значит, когда настоится… – Голос обер-полицмейстера сорвался, перешел на крик. – …Когда настоится – хватаешь смутьяна какого-нибудь за ноги и головою вниз тычешь подлеца в замес… туда-сюда, туда-сюда… говори, сукин сын, где листовки брал… говори… говори… говори!!!

В считанные мгновения распалившись до красноты, Приимков тут же и успокоился. Любовь Яковлевна, сотрясаясь, прижимала ко рту салфетку.

– Однако мы отвлеклись. – Обер-полицмейстер выложил перед собою чистый лист бумаги. – Вы ведь по делу…

– Да… – слабым голосом отозвалась молодая дама. – Елизар Агафонович… ваше благородие… Я пришла подать объявление. Муж мой Стечкин Игорь Игоревич третьего дня похищен неизвестными злоумышленниками.

– Записываю… третьего дня… похищен неизвестными… все правильно? – Главнейший охранитель показал посетительнице только что произведенную запись.

– Да, именно так.

Приимков зевнул, прикрыл глаза рукою.

– Тогда все. Сейчас вас проводят…

– Но как же?! Я предполагала, вы возьмете полные показания… приметы… место…

– Этого не требуется. – Достав зеркало, Приимков выщипывал волоски на ушах. – Впрочем, скажите… ваш муж не имел векселей ко взысканию?

Любовь Яковлевна пожала плечами.

– Думаю… нет…

– Вот и ладненько. Аудиенция окончена!

– Но я их видела… злодеи… черные плащи… выстрелы…

– Не употребляйте во зло мое терпение! – визгливо закричал Приимков. – Не то – велю вас в крепость! – Уши обер-полицмейстера заходили ходуном, глаза налились кровью. – Сидеть тихо!

Любовь Яковлевна поспешно двинулась к дверям.

Приимков на тросе пронесся мимо нее и, оттолкнувшись ногами от стены, принялся кругами летать по кабинету.

– Помните… – захлебываясь хохотом, выкрикивал он, – на даче… любительский спектакль… полные мудаки… Виолончелицын… «Неужто не наскучило вам, Пульхерия Громовна, ерничать да сладострастничать?»

Пригнувши голову, Любовь Яковлевна стремительно бежала прочь.