Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

45

Тем не менее Николай Николаевич оставался тверд и переменять своего решения не стал. Абстрактный гуманист и бесстрашный романтик, он намеревался освободить узника во что бы то ни стало. С казаками Пржевальского не получилось – что ж, он пойдет один. На Новой Гвинее в одиночку он противостоял кровожадному дикому племени и победил. Даст Бог, не оплошает и здесь. Со всей решительностью он порывался свернуть в сторону Малой Садовой, и только боль в ушибленной при падении руке удерживала его от немедленных и очевидно пагубных действий.

Возблагодарив Провидение за скользкие тротуары, Любовь Яковлевна довела Миклухо-Маклая до Галерной, отперла перекошенную липкую дверь и, разорвав в лоскутья одну из своих нижних юбок, наложила на пострадавший любимый локоть тугую эластичную повязку.

Всю ночь с ложечки она поила Николая Николаевича горячим молоком. Великий путешественник забывался, бредил Кантом, которого будто бы нельзя кантовать, а кантонисты именно его кантуют, переворачивая с ног на голову, – сидя рядом, молодая женщина безостановочно качала гамак, поправляла сползавшее одеяло, мелодически пела тихие, успокаивающие песни.

К утру все как рукой сняло. Миклухо-Маклай был полон сил, прочувственно благодарил Любовь Яковлевну, обещал непременно, как будут деньги, купить ей нижнюю юбку, напоил чаем с туземным вареньем, на санях привез к дому, передал обеспокоенному Герасиму и собирался бежать – освободить злосчастного Игоря Игоревича, но молодая женщина вцепилась и задержала дорогого ей человека.

– Давайте хоть немного повременим, – упрашивала она, не отпуская рукава знаменитого путешественника. – Сейчас светло, – искала она убедительные доводы, – а такие дела лучше удаются под покровом ночи… У меня есть друзья – уверена, они пойдут с вами…

Преданнейшему Герасиму на пальцах отдано было распоряжение немедля разыскать Алупкина с Крупским – догадливый глухонемой и его четвероногий друг было ринулись к дверям, но были вынуждены притормозить – навстречу им, сметая лакея Прошу и оставляя на паркете огромные лужи, двигался собственною персоной Алупкин, человек-гора, едва ли не превосходивший телом великана-дворника.

– Любезная Любовь Яковлевна, – стремительно приближаясь, трубно говорил он. – Уверен – у вас ко мне неотложное дело!

– Но как?.. – Она была до крайности изумлена. – Как вы узнали?

– Слухами земля полнится. – Алупкин вежливо раскланялся с Миклухо-Маклаем.

– Мой муж Игорь Игоревич Стечкин, – сбивчиво начала молодая женщина, – он… в общем… похищен злодеями…

– Знаю! – Человек-гора брякнул чем-то под шубою. – Давайте адрес!

– Вы что же, из полиции? – насторожилась Стечкина.

– Полиция заодно со злодеями… Паук Победоносцев плетет нить заговора, еще не вполне понятного нам…

– Нам? – подняла брови бдительная молодая женщина. – Кому именно?

Склонив голову, Алупкин щелкнул шпорами.

– Разрешите представиться… Михаил Тариелович Лорис-Меликов… граф… генерал… глава Тайной распорядительной комиссии, подчиненной напрямую государю… – Вынув пергаментный рескрипт, он предъявил его озадаченной молодой женщине. – Давайте адрес, и Игорь Игоревич будет освобожден!

– Я иду с вами! – Миклухо-Маклай вырвался из рук Любови Яковлевны.

– Я тоже! – приятным баритоном произнес Герасим.

Это было уже чересчур.

– Так ты не глухонемой?! – всплеснула руками молодая барыня. – Что ж молчал?

– Иван Сергеевич просил не портить легенду, – хорошим языком объяснил экс-крепостной, – но более молчать нет сил – везде крамола… произвол…

– Произволу и беззаконию мы объявили войну. – Алупкин-Лорис-Меликов нетерпеливо переступил. – И нам еще ой как понадобится помощь Крупского, ваша и всех честных людей планеты. – Он с чувством пожал руки всем присутствующим и даже протянутую лапу умного Муму. – Что же касается господина Стечкина, то поверьте, мои люди освободят его сами – глазом не моргнете!..

– Малая Садовая, – объявила Любовь Яковлевна, —…

– «Склад русских сыров Кобозева»! – прямо-таки подпрыгнул Лорис-Меликов. – Эх, дубина я, дубина! Как же раньше не догадался!.. Они держат его в подкопе!

Попросив всех оставаться на месте, он выбежал и почти сразу вернулся.

– Игорь Игоревич освобожден! – объявил он и вытер кровь со лба.

– Где он? – умирающим голосом спросила Любовь Яковлевна.

Михаил Тариелович взял паузу.

– Должен сделать заявление. – Скользнув взглядом по лицу Миклухо-Маклая, он обратился к хозяйке дома: – Надеюсь, – в глазах графа промелькнула лукавая искорка, – вы приметеего мужественно… Ваш муж и выдающийся изобретатель Игорь Игоревич Стечкин собрал первый в истории пулемет, оружие в прямом смысле убийственное. Похитители вынуждали доблестного оружейника передать смертоносное изобретение в их преступные руки, однакоон выстоял и не подчинился грязным домогательствам… Более, однако, рисковать нельзя. Не за горами очередная война с Турцией, точат зубы Япония и Германия. Охоту за пулеметом иего изобретателем ведут иностранные шпионы… и шпионки. – Неожиданно выйдя из гостиной, генерал тут же возвратился, ведя закованную в наручники бонну. – Воспитателей детям, поверьте, лучше нанимать из Малороссии, отличные, между прочим, дядьки… так о чем это я?.. Да, рисковать судьбою пулемета Стечкина мы не имеем права. Игорю Игоревичу поставлена была дилемма: Родина или все остальное. Как истинный патриот, и в этом никто не сомневался, он выбрал Родину. Отныне, засекреченный, он станет жить и работать в абсолютно недоступном для прочих месте, разрывая в целях конспирации все прежние свои связи, в том числе и семейные… Поняли? – Михаил Тариелович мягко положил ладонь на плечо молодой женщины. – Мужа своего вы больше не увидите. Вы свободны! Сын остается с вами… Вот документ об отречении… собственноручная подпись господина Стечкина, число, круглая печать канцелярии…

– Шампанского! – закричала Любовь Яковлевна. – Устриц! Икры! Ананасов! Устроить в доме фейерверк! Салютовать с крыши! Немедленно разменять мелочью и раздать прохожим сто рублей!.. На улицу – бочку хлебного вина, и подносить от старика до ребенка!.. Веселятсявсе!!

Грянули ликующие возгласы, зазвучала бравурная музыка, разорвались петарды, хлопнулипробки, сшиблись и зазвенели бокалы, люди бросились обниматься – праздник затянулсядо глубокой ночи. Пьяная от чувств Любовь Яковлевна до изнеможения вальсировала по дому с Николаем Николаевичем, с наслаждением вдыхала его запах, чувствовала, как напряжено прекрасное мужское тело… взлетая все выше, они оказались в ее спальне.

– Теперь… наконец… я могу сказать вам… – Голос Миклухо-Маклая прерывался от страсти, глаза изумрудно горели в темноте алькова.

– Молчите! – стонала она, зажимая ему рот душистой сладкой ладонью. – Нет – говорите! Молчите! Говорите! Ну, говорите же!..

– Я… у меня… – Он не находил слов и все же подобрал несколько нужных комбинаций. – Будьте же… моею! Присно и нощно! Отныне и навеки! Навсегда!

Молодая женщина вскрикнула и рухнула в его объятия.

46

К исходу третьего дня, познав друга друга до тонкостей, восхитительно опустошенные, блаженно потягиваясь и охая, они наконец перестали составлять единое целое и распались на индивидуальные свои составляющие. Еще не покидая пределов постели, молодые люди предоставляли растекшимся чувствам вернуться в отведенные им русла, приводили в порядок спутавшиеся мысли, прислушивались, настраивали собственное внутреннее звучание по чутким душевным камертонам. Любовь Яковлевна ела на подносе жареного гуся с яблоками, Николай Николаевич по обыкновению пил молоко.

– Что, по-твоему, счастье? – надкусив гузку, спросила любимого молодая женщина.

– Ты ведь знаешь, – удивился Миклухо-Маклай. – Счастье – это минимум страданий, – начал он загибать пальцы. – Счастье – в возможности применения наших совершенств. Веселость – наличная монета счастья. И еще – всякое ограничение ведет к счастью.

Любовь Яковлевна хмыкнула.

– Слишком умозрительно! Утверждать так мог лишь тот, кто сам никогда не был счастлив… По-моему, – вилочкой она поворошила жаренный соломкой картофель, – счастье – это корзина из зеленых ивовых прутьев, которую в клюве несет журавль с золотой головой, брильянтовыми глазами и серебряными крыльями… И мне кажется, птица кружит сейчас над нашей крышей…

– Сегодня, – вспомнил Миклухо-Маклай, – последний день зимы. Как это символично! В весну мы вступаем вместе, и это будет наша весна!

– Ты хочешь сказать, – Любовь Яковлевну кольнуло, – завтра уже первое марта?

– Ну да! – Рассмеявшись, Николай Николаевич поцеловал пухлое плечо подруги. – А за ним последуют второе, третье, четвертое марта, и все эти дни, как еще много-много других, мы будем неразлучны.

– Первое марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года, – не успокаивалась, однако, молодая женщина. – Определенно, в этот день должно что-то произойти!

– Ты, ко всему, еще и ясновидящая? – Миклухо-Маклай поцеловал другое плечо любимой, не менее аппетитное и пухлое.

– Нет… нет… – Она напрягла память. – Мне говорили… тогда я не могла осмыслить… слова до сих пор звучат во мне… это страшно! Заусеница!.. Кибальчич!.. Он бахвалился!.. Готовится покушение!!

Взволнованно она рассказала о деталях.

– Одевайся! – Миклухо-Маклай протянул подруге корсет и сам ловко взапрыгнул в подштанники.

– Но зачем? На ночь глядя… Ты собрался к Лорис-Меликову?.. Мы можем послать Герасима…

– Генерал Лорис-Меликов, – в голосе знаменитого путешественника звучало искреннее уважение, – давеча провернул за нас одно дело. Теперь наша очередь оказать ему услугу!..

…Гастрономический магазин Черепенниковых, по счастью, был еще открыт.

– Каких лучше? – Любовь Яковлевна не могла определиться. – Чернослива в шоколаде или сливочных тянучек?

– Тех, что тяжелее, – со всей серьезностью ответил Миклухо-Маклай. – И главное – того же формату!

Потом ночными безлюдными улицами они доехали до окраинного полуразвалившегося дома и, отпустив извозчика, ждали, пока в окне полуподвала не погаснет мятущийся тревожный огонь.

Повременив еще, Миклухо-Маклай зажег фонарь и посветил внутрь. Огромная заусеница недвижно покоилась поверх драного лоскутного одеяла. Кибальчич спал, его отвратительный храп слышен был даже через двойные рамы.

– Я пойду. – Николай Николаевич подтянул перчатки. – А ты постой с фонарем.

– Позволь лучше мне. – Молодая женщина одновременно была кротка и решительна. – Посмотри, как подмерзло. Что станет с нами, если на обратном пути ты поскользнешься! Признай, в своих Гвинеях ты разучился ходить по снегу!

– Благослови тебя Бог! – Миклухо-Маклай гвоздем поддел утлый засов и встал у окна.

Любовь Яковлевна вошла в смрадную клеть. Световая дорожка вела от порога к столу. Молодая женщина прошла, взяла со столешницы две плоские, обернутые в бумагу коробки и положила взамен две в точности такие же.

Мелкими шажками, поддерживая друг друга, они дошли до Невы и опустили в полынью бомбы, тотчас в ней утонувшие.

– Теперь не рванут! – Миклухо-Маклай отер со лба студеный пот.

– Теперь пусть покушаются! – Любовь Яковлевна обняла любимого и поцеловала холодное мокрое лицо.

47

– Сейчас мы молоды, красивы, полны сил, – в некоторой задумчивости произносила Любовь Яковлевна, – общая судьба, однако, не обойдет нас. Когда-нибудь мы состаримся, замкнемся, уйдем в себя и целиком погрузимся в прошлое, перебирая его по фрагментам… Так не пора ли уже сейчас озаботиться о полноценных и качественных воспоминаниях, чтобы потом, на закате дней, в голову не лезла случайная и несущественная чепуха?

– Жизнь – это вышивка, – припомнил Миклухо-Маклай. – В молодости мы видим наружную ее сторону, в старости – изнаночную… Что ты предлагаешь?

Молодая женщина выпустила струйку едкого синего дыма.

– Единожды схватив поверхностную, самую внешнюю суть вещей, более в них мы не вглядываемся, наши глаза замыливаются, мы перестаем удивляться и познавать. Сегодняшний день должно со всей бережливостью поместить в ячейку памяти. Вглядимся же в него попристальнее!..

– Воскресенье, первое марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года, – торжественно, в тон подруге провозгласил Николай Николаевич, выбирая и загружая в мозгу свободную для впечатлений нервную клетку. – Санкт-Петербург, Екатерининский канал, два часа пополудни… Надеюсь, в этот благословенный день ты наконец избавишься от дурной привычки! – Вынув изо рта любимой папиросу, он затоптал ее каблуками…

Едва ли не с раннего утра прибыв на место, переживая и волнуясь о судьбе предприятия, тем не менее по молчаливому согласию они избегали говорить о главном.

– Смотри – небо низкое, заволоченное, – отмечала Любовь Яковлевна. – И еще – желтое, в дырках… словно сыр. И пахнет вкусно.

– Кукушки на крышах, – вторил ей Николай Николаевич. – Все фарфоровые, а одна творожная, в очках…

– Канал целиком подо льдом. Прачешные-купальни вмерзли в припай. А медведю – раздолье. Смеется, бежит на коньках наперегонки с цыганом.

– Прохожие уши салом натерли, губы горчицею вымазали, носы перцем присыпали, руки канифолью начистили… вдоль дороги выстроились! – другим, срывающимся голосом выкрикнул Миклухо-Маклай. – Чу!.. Колокольчик!.. Снег вихрится!.. Едут!..

Августейший монарх возвращался из Михайловского манежа, куда по воскресеньям ездил наразвод, еще он побывал в церкви, где говел, а потом приобщался. Приобщившись, Александр обыкновенно мягчел сердцем, становился благодушным, тянулся к исповеди. В карете, как предписывалось придворным этикетом, с государем находились дежурный камердинер Подтягин и личный духовник Их Величеств протопресвитер Бажанов, игравшие между собою в очко по маленькой. Кучер Фрол Сергеев гнал ни шатко ни валко, раскормленные орловские иноходцы справно сыпали из-под мохнатых хвостов отборными крупными яблоками, казаки эскорта привычно джигитовали, рубили лозу и срывали шапки с зазевавшихся прохожих.

– Говорю – грешен я, батюшка, – продолжая тему, царь тянул духовника за рукав.

– Грешен – покайся!.. Двадцать одно! – Протопресвитер принял у камердинера пятачок, спрятал его в складках рясы и повернулся к Александру. – Прелюбодействовал небось?

– Было дело. – Освободитель и реформатор опустил глаза. – Морганатическим образом. С княжной Екатериной Долгорукой. Троих детей прижили. Теперь вот думаю ее короновать, а старшенького нашего – в наследники престола.

– Негоже побочных возводить, – духовник покачал лысой головой, – однако отпускаю тебе грех… Еще имеются?..

– Полно! – Царь сокрушенно вздохнул. – Западнический курс провожу!

– Это в России-то?! Ай-я-яй! – Бажанов погрозил пальцем. – Отпускаю!

– Выборных в Государственный совет… самую идею зарубил…

– Стыдись, сын мой!.. Отпускаю!

– Заслуг боевых не имея, сам на себя Георгия I степени возложил… под предлогом юбилея ордена…

– Дерзость неслыханная!.. Отпускаю!..

Поворачивая от Михайловского театра к каналу, кучер на скользком раскате придержал лошадей. Вдоль Екатерининского, от Михайловской улицы до Тройного моста, стояли возбужденные, счастливые подданные, приветствовали царя, махали руками, бросали цветы. Александр распахнул окно, подхватил цикламен, камелию, эдельвейс.

– Надобно затворить. – Сопровождающие привстали. – Неровен час, кинут что другое. Народ всякий есть…

Александр не слушал, оттолкнул руку Подтягина, высунулся далеко наружу.

«Славно! – думал он. – Наберу букет для Катеньки!»

…Изломанный, складной человек – Любовь Яковлевна без колебаний определила в нем Гриневицкого, – вынырнул из-за спин прочих, проскочил между казаками эскорта, взмахнул рукой… никто не понял, что произошло… видели: белый плоский предмет пролетел и угодил точненько в царя. И сразу – все смешалось, кричали и выли люди, вздыбленные, ржали лошади, охрана, чудовищно матерясь, откручивала голову покушавшемуся, блиндированная карета царя стояла, накренясь и раскачиваясь.

Александр, живой и невредимый, молодцевато спрыгнул на снег с пойманной на лету коробкой. Большой охотник до сладкого, он сразу раскрыл ее и теперь с наслаждением брал одну за другою большие тяжелые конфеты.

«Надо же, – думал он, – мои любимые. Чернослив в шоколаде!»

Наконец его заметили. Все смолкло, угомонилось, отхлынуло.

Государь сделал знак отпустить метателя, подошел, склонился над недвижным, распростертым телом.

– Звать-то как?..

И снова охнули все, закричали, задвигались. Другой человек – его Стечкина не знала – прорвавшись к императору с противоположной стороны, уже схваченный агентами и разрываемый ими на части, успел-таки бросить под ноги самодержцу еще одну белую плоскую коробку. В падении, изловчившись, ее подхватил верткий протопресвитер, сдернул бумагу, поддел картонную крышку и уже намеревался отправить в жадный рот несколько несомненных трюфелей в мелкой вафельной крошке – Александр не позволил.

– Эти – Екатерине Михайловне!

Решительно отобрав дорогой набор, царь снизошел до уговоров не ожидать третьего сюрприза и занял, наконец, место в карете.

Кучер Фрол Сергеев поплевал на вожжи, казаки пинками расчистили путь, грянула разудалая песня, лошади стронули с места и дружной иноходью понесли самодержца к дому.

«Удачный день», – думал Александр.

Обессиленные и счастливые, молодые люди стояли, привалившись к промерзшим черным стволам.

– Кривые деревья, – говорила Любовь Яковлевна. – Здесь, на Екатерининском канале… Надо же!.. Отчего-то мне всегда казалось, что они предвещают беду, предупреждают о ней… Как хорошо, что я ошиблась!..

Мимо них, расходясь после памятного зрелища, смеясь, плача, обмениваясь впечатлениями, проходили россияне, петербуржцы, их современники, те, кому выпало жить и любить во второй половине непростого девятнадцатого века.

Николай Николаевич телом закрыл красавицу-подругу от нескромных, гадких взглядов.

– Что же, – спросил он, намереваясь поднять привалившее ему счастье и в назидание потомкам пронести по всему городу, – на этом все?

– Не совсем. – Молодая писательница последовательно поцеловала любимого в ухо, глаз, подбородок. – Осталась последняя глава.

48

Весна выдалась мощная, дружная, терпкая.

В ноздри шибало распаренным березовым веником, яростное солнце бурило черный снег, отовсюду обильно текло, налетавшие порывы свежего ветра подхватывали осевшие, кривые сугробы и стремглав уносили их прочь из памяти.

Молодая женщина заканчивала литературный манифест. На столе карельской березы подрагивала чуть обтрепавшимися бумажными уголками сама жизнь – безобразная и прекрасная, непредсказуемая, переменчивая, пульсирующая. Все, с чем хотела Любовь Яковлевна обратиться к капризному и избалованному читателю, было сказано. Дело оставалось за несколькими страницами. Сегодня она обрежет или завяжет узелками торчащие из романа второстепенные сюжетные нити и плавно, на высокой, долго звучащей ноте навсегда остановит действие…

– А что же со мною? – Другая Стечкина, непривычно взволнованная, достала из коробки длинную тонкую папиросу. – Более я не нужна тебе?

Любовь Яковлевна мелодически рассмеялась, вынула отраву из дрогнувших пальцев и растоптала яд на навощенном паркете.

– Как ты можешь?! Заканчивается только роман… уходит он… мы остаемся! Остаемся с нашими надеждами, устремлениями, извечной тягой к добру, справедливости, торжеству светлых идеалов… остаемся в мире огромном и несовершенном, где так легко потерять себя, утратить человеческое, выродиться в существо корыстное и низкое!.. Кто, как не ты, – она обняла и расцеловала подругу, – помогает мне быть добросердечной, отзывчивой, справедливой! Как без твоей помощи дальше смотреть на себя со стороны, быть строгой, критически оценивать собственные поступки?! Ты – часть меня, мое второе «я», и мы всегда будем неразлучны!..

– Надеюсь, и со мной тоже?

Молодая писательница вздрогнула. В кресле у окна, ранее ею не замеченная, восседала немолодая тучная дама с потрепанной лирой и сложенными за спиною крыльями.

– Муза! – всплеснула ладошками молодая писательница. – Талия Зевсовна! Вернулась, голубушка!

– А я и не улетала… кружок над домом сделала – и обратно… нешто творить можно без Музы?..

– С кем это ты? – донесся раскатистый баритон любимого.

– Сама с собою! – Перебежав коридор, Любовь Яковлевна вошла в кабинет Николая Николаевича. – Как ты сегодня?

– Много лучше! – Знаменитый путешественник конфузливо улыбнулся. Накануне, оскользнувшись, он повредил ногу и теперь лежал под стеганым ватным одеялом. – А я слышу разговор, подумал – не иначе гости…

Молодая женщина осмотрела ушибленное колено, переменила лед в пузыре, налила в стакан свежего молока, нацедила меду.

– Скажи, Николай… – ей нужно было прояснить одно туманное обстоятельство, – помнишь, у Пржевальского… он соглашался помочь, но поставил перед тобою, как ты выразился, одно неприемлемое условие. Я долго думала и никак не возьму в толк: чего, собственно, он добивался и почему ты отказался пойти ему навстречу?

Закашлявшись, Миклухо-Маклай поперхнулся, да так, что молоко хлынуло у него через нос.

– Ты такая нравственная… чистая, – произнес он, не скоро откашлявшись и не на шутку перепугав ее, – прости… между нами не должно быть тайн… все же мне трудно назвать вещи своими именами. Видишь ли, Николай Михайлович… он… в силу обстоятельств… нетрадиционно трактует отношения между мужчинами…

Любимый человек откровенно мучился, пытаясь объяснить ей то, чего понять она решительно не могла. Смирившись, Любовь Яковлевна мягко перевела разговор на быт и традиции папуасов.

Николай Николаевич уснул, она вышла. Снизу раздавались звуки гармоники, топот, веселые голоса.

Спустившись, хозяйка дома в растерянности встала.

Обеденный стол был уставлен изысканными яствами и напитками. Герасим в расстегнутом щегольском сюртуке и с золотой цепью поперек живота вовсю наигрывал плясовую. Дуняша, Прохор и Муму, тоже нарядные и праздничные, лихо отплясывали.

Увидев Любовь Яковлевну, дворник широко улыбнулся ей и протянул наполненный фужер.

– Хорошие новости, – объявил он онемевшей молодой писательнице. – Старая барыня Красовская благополучно усопла. Имущество отказано мне. Теперича я миллионщик… И еще, – взяв Стечкину под локоток, он приблизил ее к себе, – у Дуняши к вам деликатность, соизвольте выслушать.

Тут же горничная, лакей и бывший дворник упали перед Любовью Яковлевной на колени.

– Благословите! – Дуняша подхватила край платья хозяйки. – Сочетаюсь браком! Желательно напутствие…

– С кем… сочетаешься-то? – не сразу обрела Стечкина дар речи.

– Дак, с обоими! – Горничная озорно повела глазами. – Хотим, значит, французскую семью… чтобы, как у Ивана Сергеевича…

Любовь Яковлевна залпом выпила шампанское.

– Пусть кровать вам будет пухом!..

Побродив по дому, она зашла в детскую.

Маленький Яков в заржавленных железных очках корпел над листом ватмана. Любовь Яковлевна погладила сына по голове.

– Ты так быстро растешь… кем хочешь стать?

– Зачем спрашивать очевидное? – Мальчик смотрел неприятно знакомым взглядом. – Ябуду оружейным конструктором…

Одевшись, она вышла из дома и сразу была обласкана живительным теплом солнца.

Снега не существовало.

Повсюду были цветы – красные, белые, синие. Они росли прямо под ногами, а над ними роями вились насекомые – зеленые, желтые, оранжевые.

По Невскому, следом за солдатами, бежала, выпучив глаза, испорченная девочка-подросток. За нею с плеткой наготове гнался ее несчастливый отец.

Приветливо помахав на прощание, молодая женщина вошла в ряды. Меланхолический старый шарманщик стоял в галантерейной линии, и мудрый предсказатель в перьях, нахохлившись, сидел на его плече.

Она положила червонец, и птица по обыкновению заглянула ей в глаза.

«Сегодня вы закончите роман, – гласило прорицание, – и он обязательно найдет читателя!»

Теперь следовало поторопиться…

…Крашенный желтым наемный экипаж уже стоял на углу Шестилавочной и Графского. Прислуга выносила вещи. Дверь квартиры в бельэтаже была распахнута.

– Вы уезжаете… во Францию… и более никогда не вернетесь?..

Старик в креслах, седобородый и изможденный, по-гоголевски тяжело поднял усталые веки.

– Старость – это тяжелое, тусклое облако, заволакивающее и будущее и настоящее, и даже прошедшее, так как делает его печальным, стушевывая и надламывая воспоминания. Надо защищаться от этого обмана…

– Защищаться? – С жалостью она смотрела на немощного, сломленного человека. – Но как?

– А вот так! – Великий мистификатор вскочил, сорвал бороду, прошелся колесом, легко подхватил молодую женщину и принялся кружить по комнате.

– Любегины… – смеялась она и не могла остановиться. – Что с ними?

– Стали натурщиками. – Тургенев махнул ладонью. – Неплохо зарабатывают.

Большая тяжелая муха влетела в форточку и тяжко заметалась под потолком.

– Иван Сергеевич, – глаза в глаза спросила молодая писательница. – И все-таки – в чем смысл человеческой жизни?

– В движении!

– А у насекомых?

– В жужжании!..