Текст книги "Кривые деревья"

Автор книги: Эдуард Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Нам нужно поговорить, – вспомнила молодая писательница. Ополовинив фужер, она взяла еще одну раковину и выманила другую устрицу. У этой рожки были побольше. «Самец», – решила Стечкина и вилкой придвинула его к самочке. – Кстати, как полагается есть устриц?

– Вытаскиваете за рожки, подкидываете и ловите ртом, – рассеянно, думая уже о другом, отозвался Черказьянов. – А теперь прошу выслушать человека падшего и никчемного, вставшего все же на путь исправления и обретшего идеалы.

Взяв паузу, он обхватил себя руками за голову и выглядел очень импозантно. Любовь Яковлевна закурила двенадцатую за вечер папиросу.

– В детстве я был дурным ребенком, – начал Черказьянов, – нет, не то… В юности я не имел успеха у женщин… тоже не то!.. На службея не пользовался уважением… нет, не так, не так! – Скомкав салфетку, он швырнул ее на пол.

– Начните с сути, – помогла запутавшемуся молодая писательница. – «Будучи человеком до крайности слабохарактерным и испытывая постоянную нужду в деньгах, я связался с людьми преступными и низкими…»

– Да! Да! – Черказьянов благодарно схватил ее за руку. – Именно так! Теперь я смогу. Слушайте!.. Будучи человеком до крайности слабохарактерным и испытывая постоянную нужду в деньгах, я связался с людьми преступными и низкими. – Снизив голос до шепота, он тщательно осмотрелся по сторонам и только после этого продолжил: – Очевидные злодеи, они имеют целью покушение на высочайшее лицо, имя и род занятий которого, впрочем, мне не известны. Сие лицо решено застрелить. Парадокс в том, – Черказьянов презрительно расхохотался, – что эти люди – все ужасные мазилы и из обыкновенного ружья или пистолета просто не в состоянии попасть в цель. Знаете ли вы род занятий вашего мужа? – без всякого перехода обратился к Любови Яковлевне рассказчик.

– Игорь Игоревич… он ездил на завод, – выпуская третью устрицу, тоже самца, отвечала молодая дама. – Думаю, он состоял в должности инженера. – Самцы на тарелке начали отчаянный поединок за самочку, и Любовь Яковлевна желала успеха первому.

– Игорь Игоревич Стечкин, – с пиететом выговорил Черказьянов, – был величайшим изобретателем и оружейным конструктором. Он изобрел пулемет. Эта машина стреляет уже не отдельными пулями, а целыми очередями пуль. Из такой цель поразит любой профан и неумеха… Улавливаете?

– Что именно? – чуть вяло поинтересовалась молодая дама. Обилие съеденной пищи, выпитое вино и самый поздний час определенно располагали ее к сонливости.

– Как вы не поняли?! Злодеям для осуществления плана нужен пулемет, а раздобыть его и обучиться пользованию возможно только через Игоря Игоревича! Низкие люди заготовили к исполнению коварный план. По нему мне следовало соблазнить вас и затем шантажировать, добиваясь, чтобы вы уговорили мужа войти в сношение с преступной организацией… Соблазнить не удалось, – он развел руками, – тогда за вами установлена была слежка. Перовская и Гриневицкий вели открытое наблюдение, а Андрей Желябов, «квасник», следил за вами скрытно. Выяснилось, что вы ведете дневник, который решено было выкрасть… поверьте, это было несложно – подглядеть, куда вы его прячете, а потом ночью по водосточной трубе… – Черказьянов закашлялся, разлил остатки шампанского и выпил свою порцию. – Дневник был похищен, и – о, радость! – неосторожная фраза о том, как именно вы расправились бы со мною. Тут же разработан был другой план. Через своих агентов в полиции репортерам была запущена утка. Некто В. Г. Черказьянов будто бы найден убитым изощренным способом – заколот, застрелен и вдобавок – удавлен. В точности, как изволили вы нафантазировать! На тротуаре для убедительности даже место подыскали и не пожалели томатного соку. Вы ведь туда ходили – видели… Теперь Игоря Игоревича можно было брать тепленьким и подвергнуть длительному воздействию. Разумеется, с ним пробовали и по-хорошему. Гриневицкий совал ему кучи денег, Перовская предлагала тело – все без толку. Боевики проникали в дом, били Игоря Игоревича у него в кабинете – он оказал достойное сопротивление… В день, когда он повез вас на завод и собирался обо всем рассказать, было совершено похищение…

– Постойте! – Любовь Яковлевна выжала на устриц половинку лимона, проглотила их одну за другою и через силу запила подвыдохшимся вином. – Какая связь между дневником… моей фразой и похищением мужа?

– Самая прямая! – Черказьянов торопливо слил остатки из бутылок в фужер. – Преступники боялись огласки. Игорь Игоревич – сирота, родственников у него нет, друзей тоже. Кто мог поднять шум в случае его исчезновения?.. Только вы! А теперь – никто! Разве вам не намекнули в полиции сидеть тихо, не то под воздействием неопровержимой улики пойдете в Сибирь по этапу?!

Потянувшись, Любовь Яковлевна перехватила фужер с опивками и выплеснула все себе в рот.

– Выходит, полиция заодно со злодеями?

– Выходит, так.

– А что же на службе? Игорь Игоревич ведь более не является в присутствие.

– На завод отправлено подметное письмо. Мол, дескать, уехамши за границу отливать пули на тамошних медеплавильнях… Ждите…

Молодая писательница не могла скрыть своего удовлетворения и даже радости. Еще бы! Роман обогащался пространнейшей главой, читатель получал изрядную порцию ответов на давно возникшие вопросы, а интрига ничуть не угасала и даже закручивалась с новой силой…

Теперь – домой и спать! Любовь Яковлевна спрятала за корсаж испещренную заметками салфетку, Черказьянов разбудил официанта и, плюнувши ему на лоб, прилепил к оному катеринку.

В гардеробной им вручили вычищенные пальто. Ночной извозчик включил фонари у козел. Над Петербугом занимался рассвет. Сытые лошади несли сани с сытыми седоками.

– Василий Георгиевич… вы можете сообщить мне, где содержится муж? – сама не зная зачем, спросила Любовь Яковлевна.

– Я разузнаю… обещаю вам.

– Скажите… а почему, собственно, вы решили открыться мне?

– Совесть замучила. И еще – я ведь люблю вас. Вы знаете…

Промчавшись по Знаменской, кони внесли их на Эртелев. Черказьянов выпрыгнул, протянул руку. Молодая дама выставила сапожок на порошу. Встречавшие хозяйку Герасим и Муму почтительно замерли в некотором отдалении. Черказьянов вынул из саней арбуз, вложил его в руки Любови Яковлевне.

– Позвольте вопрос и мне. – Он наклонился к самому ее уху. – Вы пишете роман… я знаю. Как сложится моя судьба?

Молодая писательница промолчала. Ей не хотелось огорчать этого в сущности неплохого человека.

34

Теперь для успешного завершения романа молодой писательнице во что бы то ни стало нужно было выяснить судьбу похищенного злодеями мужа, но обещавший предоставить все необходимые сведения Черказьянов, как на грех, куда-то запропал.

Время шло. Любовь Яковлевна встретила Новый, 1881 год. В газетах писалось о необходимости радикальных преобразований, одни были за конституцию, другие за Земский собор, финансовая роспись имела дефицитом пятьдесят миллионов, Высочайший указ отменял налог на соль, яростные споры велись по вопросу отмены подушной подати, здоровые силы общества требовали незамедлительного и полного замирения с Польшей – до всего этого молодой женщине не было ни малейшего дела.

Просматривая ли отчеты о полицейских расследованиях за карельской березы рабочим столом, лежа ли в горячей ванне под повешенными здесь портретами троих Любегиных, расположась ли поперек кровати с неизвестно как попавшей в комнаты брошюрой Михайловского или же играя с полюбившимся ей Муму, – Любовь Яковлевна поминутно ждала появления Василия Георгиевича, на худой конец – письма от него.

«Что же он медлит? – думала Стечкина. – Так я и не закончу никогда».

Снова посылала она Дуняшу за газетами, разворачивала какое-нибудь «Новое время» или «Голос», пробегала глазами все подряд, но не находила ничего об Игоре Игоревиче.

Раздраженно смяв листы и передав их на растопку, молодая женщина механически направлялась в ванную комнату, куда незамедлительно доставляли дорогие тонкие папиросы и вазочки толченого с имбирем сахару. Поджидавшие ее архиереи в клобуках и турок в чалме покрывались крупными каплями пота, стоило ей только сбросить одежду – откровенно поддразнивая похотливцев, Любовь Яковлевна намеренно выставляла из воды грудь или бедро, чувственно облизывала серебряную ложечку, окутывалась клубами дыма и скрывалась от горящих взоров.

Выбравшись из пенной купели, со сладким привкусом во рту, немедленно осведомлялась она, не наносил ли визита краснобровый молодой мужчина в крепких кожаных перчатках, не кричал ли ее кто с улицы, не приходил ли с письмом выживший из ума почитатель бальных танцев. Неизменно получая отрицательный ответ, в оранжевом, лиловом или сиреневом с петухами пеньюаре падала Любовь Яковлевна поперек мягчайшей своей постели, и рука сама тянулась к непозволительной брошюре.

«Что такое прогресс?» – значилось на захватанной обложке, и ответ, простой и однозначный, давался сразу во вступлении.

«Прогресс для мужчины, – брал быка за рога Николай Константинович Михайловский, – это, несомненно, когда сегодня у него одна, завтра две и послезавтра три. Для женщины же прогресс – это когда сегодня у нее двое, завтра четверо и послезавтра – восемь!»

Немало смеясь, Любовь Яковлевна читала наугад кусок, мысленно спорила или соглашалась со страстным публицистом – после, накинув что-нибудь, спускалась в дворницкую, на пальцах спрашивала Герасима (догадливого, как и все глухонемые), не лез ли кто через забор и не писали ли чего под окнами на снегу, – трепала за ушами могучего Муму, скармливала счастливому псу порцию студня с хреном или залежавшейся наперченной корейки, возвращалась к себе, снова отправляла горничную за газетами, раздражалась, не находя в них ничего нового, дразнила в ванной троих запотевших братцев, смеялась и спорила с лукавыми доводами Михайловского, снова спускалась вниз и спрашивала о Черказьянове.

…Она лежала в горячей воде, с отвращением курила, через силу сглатывала толченый сахар с имбирем (изнемогавшие Любегины пялились вытаращенными, как у Крупского, глазами) и, казалось, никогда не выберется из порочного, замкнутого, самоей ею установленного круга – газеты, ванна, кровать, дворницкая, – внезапно дверь распахнулась, и вбежавшая в дымный пар Дуняша прокричала о приходе гостя. Выплеснув с полведра, Любовь Яковлевна выхватила у дуры визитку.

Тут же испытала она разочарование, удивление и, признаться, немалый испуг.

Явился вовсе не тот, кого она так упорно ждала.

«Тертий Филиппов, – золотом было вытеснено по пергаменту. – Епитроп Иерусалимской церкви. Государственный контролер и ревизующий сенатор».

Строя предположения самые фантастические – одно мрачней и нелепее другого, молодая писательница велела горничной подыскать одеяние поскромнее и с бьющимся от волнения сердцем сбежала вниз по ступеням.

Свет в диванной отчего-то был прикручен. В самом темном углу различила она неподвижный массивный силуэт.

– Ваше высокопреподобие, – сбивчиво заговорила хозяйка дома. – Ваше высокопреосвященство… право же… такая честь… чем обязана?

Сдавленные звуки, какое-то зажатое клокотание, протяжный мучительный стон были ей ответом.

С зашевелившимися волосами, в мгновенно охватившей все тело испарине Любовь Яковлевна до конца вывернула фитиль – и громкий, более не сдерживаемый хохот буквально сотряс стены.

– Иван Сергеевич! Ну как вы могли! – Стечкина без сил опустилась на диванные подушки.

– Решил немного разыграть вас… уж не серчайте! – Выпятив раздвоенный подбородок, Тургенев отсмеялся, перевел дух и откровенно любовался ею. – Экая, однако, вы раскрасавица!.. А я, собственно, шел мимо… из шахматного клуба – дай, думаю, проведаю. – Знаменитый писатель вынул из жилетного кармана регалию, втянул ее аромат крупным чувственным носом. – Вы так внезапно исчезли тогда… сидели напротив в гостиной, помнится, я рассказывал о Любегиных, и – нате вам! – растворились в воздухе. – Он раскурил сигару и закашлялся. – Я ведь реалист, – чуть другим голосом продолжил он, – и более всего интересуюсь живою правдою людской физиономии, ко всему сверхъестественному отношусь равнодушно, ни в какие абсолюты и системы не верю, люблю больше всего свободу!

На Любовь Яковлевну явственно пахнуло хрестоматией.

С некоторым подозрением оглядела она гостя. Нет, несомненно, это был ее Тургенев, разве что чуть хуже выбритый.

– Сейчас я вас покормлю, – спохватилась молодая хозяйка. – Сегодня у нас кабачки, фаршированные баклажанами, нашпигованный рябчиком бекас, авокады, сваренные в грушевом компоте.

– Что это вы такое говорите? – неприятно удивился Иван Сергеевич и, подойдя к окну, брезгливо выбросил на Эртелев едва початую сигару. – Экая гадость!

– Так как же с едой? – Любовь Яковлевна не знала, что и думать.

– Велите принести бутерброд с сыром! – ворчливо, по-стариковски потребовал Тургенев, сбивая наметившийся настрой главы и чуть ли не ломая повествование в целом, – по счастью, в тот же момент внутри у классика громко щелкнуло, его глаза снова озорно заблестели, а пальцы извлекли новую регалию.

– Давайте все! – замахал он руками. – Кабачки, чирка, эти ваши… мандрагоры. И не трудитесь с чаем – мы запьем вот этим. – Иван Сергеевич поднял с пола большую бутыль с неизвестной Любови Яковлевне коричневой жидкостью.

– Что это?

– Американский лимонад. – Тургенев взболтнул бутыль, и внутри нее побежали быстрые пузырьки. – Новинка сезона. «Кола Брюньон»!

Немедленно был сервирован стол. Хозяйка и гость с аппетитом поели и запили еду чудесной новомодной колой.

– Куда же вы тогда исчезли? – С удовольствием вобрав дыму, знаменитый писатель вернулся к начатой теме.

– Мне нужно было встретиться с одним человеком… этого нельзя было отложить – требование композиции… некто Черказьянов, если помните…

– Как же! – Иван Сергеевич выделал из дыма фигурку тетерева. – Тот негодяй, что пробовал вас изнасиловать!.. Постойте, – спохватился он. – Вы встречались с покойником?

– Никакой он не покойник! – Молодая беллетристка вкратце пересказала содержание двух предыдущих глав.

– Так вы ждали его? – с горечью вскричал Иван Сергеевич. – Молодого, привлекательного, отличного танцора?

Любовь Яковлевна носом выпустила параллельные струйки дыма.

– …отличного танцора, которому, заметьте, более ничего не мешает. Существенная деталь, не правда ли?

Тургенев хлопнул по знаменитому лбу.

– Серпом по яйцам! – развеселился он. – Как я мог забыть!

Они допили коричневый лимонад и загасили окурки в пепельнице.

– Вы сказали, что Черказьянов обещался доставить сведения о муже. – Большими холеными ладонями Иван Сергеевич несколько разогнал дым. – На кой шут они вам сдались?

Стечкина пожала плечами.

– Роман близится к завершению. Пора расставить точки над «ё».

– А если этот тип не явится?

– Я знаю – он не придет. – Любовь Яковлевна качнула прекрасною головкой. – И потому немедленно отправляюсь в полицию. Я подала объявление… они обязаны… я буду требовать!

– Оставьте опасную затею! – Тургенев вплотную подсел к молодой женщине. – Здесь замешана политика, а это не наше с вами дело! Вы же писательница! Ну и придумайте про мужа сами… несколько строк в послесловии – здравствует или почил… А в следующей главе сама напрашивается любовная сцена… умудренный жизнью мужчина, живой классик… прекрасная дама… страстные лобзания… все такое…

– Подобная сцена была. – Любовь Яковлевна сняла руки гостя со своих колен. – И повторять ее вовсе не обязательно… Придумывать про Игоря Игоревича я тоже не стану – пусть все будет по-честному. – В прихожей она зашнуровала высокие кожаные ботинки. – Вы проводите меня?

35

Молодая писательница не стала подряжать извозчика – день выдался погожим, благосклонный Цельсий приятно нарумянивал щеки, солнечные лучи плашмя падали с выси и слепящими длинными полосами прокатывались по слежавшемуся белому насту.

Далеко упрятав зябнувший подбородок в складки повязанного на французский манер пухового цветастого шарфа, Иван Сергеевич тяжело ступал рядом и иногда, зайдя вперед, в сердцах колотил по водосточной трубе ногою или палкой.

Любовь Яковлевна знала, что ни один мужчина, будь он сам Толстой или Тургенев (разве что Михайловский?), не в состоянии понять непредсказуемого и переменчивого мира женщины. Перепрыгивая через прокатывающийся поперек дороги шумливый ледяной ручей и уворачиваясь от острых сосулек, Стечкина всякий раз физически ощущала обиду, клокотавшую внутри знаменитого ее провожающего.

По счастью, пока он не требовал объяснений. Да и что могла она объяснить? Любила ли она этого, принявшего в ней горячее участие немолодого тучного господина?.. Да, безусловно. Но так, как любит искренний автор своего удачно прописавшегося на страницах героя, как любят по весне мальчишки пускать кораблики в лужах или как все мы любим из коробки есть хрустящие свежие конфеты. Быть может, реформаторы так любят реформы, моряки – свежий ветер в парусах, а какое-нибудь шершавое насекомое – повалять ножки в изобильно просыпавшейся липучей и мягкой пыльце… Но женщина в ней НЕ ЛЮБИЛА мужчину в нем, и для Любови Яковлевны это был доказанный факт.

Спрямляя путь или делая изрядный крюк – сие обстоятельство признано было молодою беллетристкой несущественным, однако же употреблено по необходимости соблюсти ритм, – они вошли в Михайловский сад и замерли, плененные развернувшимся перед ними видом. Сверкающие снежные холмы и впрямь смотрелись на редкость красиво.

– Должно быть, всякий человек влюблен в природу! – не отрешившись от раздумий по поводу, вслух дополнила самое себя Любовь Яковлевна. – В ней и только в ней одной разыщем мы ответ на все животрепещущие вопросы!

Живой классик сардонически расхохотался.

– Природа, – он стукнул по стволу так, что сверху на них обрушилась лавина снегу, – будит в нас потребность любви и тихо гонит в другие живые объятия, а мы не понимаем и чего-то ждем от нее самой!

Положительно, с Тургеневым было не договориться.

– Иван Сергеевич! – С надеждой переменить тему Стечкина просунула ладошку под локоть мэтра. – Давеча обещали вы рассказать о Любегиных!.. Потомственные землекопы… люди удивительной судьбы! Не они ли раскопали канаву вокруг Аничкова?!

Импозантная пара вышла на Садовую. Вся улица была обклеена фотографиями человека с лицом жестким и самолюбивым. «Пржевальский, – не смогла увернуться от аршинных букв молодая женщина. – Выступления в географическом лектории». К чему это? Она не знала и не хотела знать никакого Пржевальского! Заметно было, что сей напыщенный усонос равно неприятен Ивану Сергеевичу. Какие-то дамы в жаккардовых на меху жилетах, узнав, спросили Тургенева об автографе, и знаменитый писатель, вынувши вечное перо, размашисто расписался поперек лоснящейся горбоносой физиономии, предоставляя поклонницам отдирать афишу от тумбы.

– Вам действительно интересно… о Любегиных? – Тургенев недоверчиво покосился на Любовь Яковлевну. Очевидно было, что ему до смерти хочется рассказать о троих братьях.

– Как вы можете сомневаться! Я просто изнемогаю от любопытства! Да не томите же! – горячечно вскричала молодая женщина.

Уворачиваясь от оскаленных лошадиных морд, они перебежали дорогу. Иван Сергеевич поправил сбившийся набок пуховой берет и ловчее перехватил палку.

– Слушайте же… Я сидел в березовой рощеосенью, – мысленно унесясь в подвластные ему одному дали, знаменитый писатель принялся разворачивать живописное полотно. – Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь…

Молодая женщина обеспокоенно смотрела напризнанного большого художника – с нею оставалась лишь бренная его оболочка, сомнамбулически сопровождавшая ее в сторону уже показавшейся Фонтанки – сам Иван Сергеевич, бесплотный и отрешенный, полностью пребывал в мирах заоблачных и прекрасных.

– Внезапно, словно бы исторгшись из самых недр земли, – торжественно вещал Тургенев, – передо мною, признаться, немало опешившим, возник оборванный худой крестьянин, должно быть, годов тридцати двух или сорока трех, похожий если не на обессилевшего после долгого перелета знакомого каждому болотного журавля – разумеется, без ярко-красного, как схваченная ранним морозцем рябина, костяного жесткого клюва и белых со смоляною бахромою крыльев, – то на загнанного науськанною сворою зайца, лишившегося в одночасье шерстки и свисающих своих ушей, как если бы они уже оторваны были вошедшими в раж безжалостными борзыми; назвавшийся Любегиным, он сжимал в руках перепачканный глиною заступ, и казалось, что вырви вдруг у него из рук черенок – и несчастный тут же упадет бездыханным, настолько сросся он с немудреным своим инструментом за долгие годы беспросветно тяжкого труда; трое мальчишек, чумазых и дрожавших, с заступами поменьше, держались за тятькину рубаху, похожие то ли на птенцов, выпавших из гнезда, то ли на выгнанных из норы половодьем зайчат…

Давно уже стояли они у мрачного здания полицейской Управы.

– …Первому, старшему изо всех, Феде, – не унимался знаменитый рассказчик, – вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчик, с красивыми и тонкими, немного мелкими чертами лица, кудрявыми белокурыми волосами, светлыми глазами и постоянной полувеселой, полурассеянной улыбкой. У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклокоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. Лицо третьего, Илюши, было довольно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губы его не шевелились, сдвинутые брови не расходились – он словно все щурился от огня…

Ноги молодой женщины замерзли, день давно перешел в вечер, история братьев Любегиных, меж тем, грозила затянуться до бесконечности.

– Иван Сергеевич! – Стечкина дергала мэтра за рукав, махала перед холеным лицом яркой шерстяной рукавичкой, с треском зажигала спички перед невидящими, повернутыми внутрь глазами. – Ива-ан Серге-евич!!

– А? Что? Где я?! – Очнувшийся классик с недоумением озирался по сторонам.

– Пришли. – Любовь Яковлевна отстучала снег с ботинок. – Мне – сюда.