Текст книги "Во имя Ишмаэля"
Автор книги: Джузеппе Дженна
Жанр:
Политические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)
Инспектор Гвидо Лопес
МИЛАН
27 МАРТА 2001 ГОДА
11:30
Но что будет потом? Предвижу, что мы будем ждать явления нового героя, героя кататонического, по ту сторону покоя, свободного от каких-либо порывов, переносимого от одной сцены к другой большими, толстыми статистами, чья кровь содержит ретроградные амины.
Меньше четырех часов до начала конца. Лопес пытался думать об ISPES, о прибытии Больших Шишек, но у него не получалось.
Он мог думать только о голосе по телефону, об этом шуме. 27 октября 1962 года.Что это значит? Что произошло 27 октября 1962 года?
Отдельные образы, не связанные между собой, – шквал. Труп на улице Падуи. Хохенфельдер с головой, склоненной на руль, а за окном, слева, – Ребекка. Человек в кожаной маске в здании промышленного склада. Ребенок на Джуриати. Карл М., сползающий на землю. Лаура, которая называет его «вялый хрен». Вунцам, обнимающий его. Сантовито тушит сигарету. «Ты нездоров». Ребенок на Джуриати. Он почти задыхался на Ратхаусмаркт, глотая торт. Ребенок на Джуриати. Ребенок на Джуриати. 27 октября 1962 года. 27 октября 1962 года.
27 октября 1962 года.
Он вышел из кабинета. Прошел по коридору. Лестница. Мимо – множество человеческих тел. Операция ISPES стартовала. Сантовито был уже на улице Филодрамматичи. Третий этаж. Второй этаж. Он пошел по широкому ярко освещенному коридору, в конце которого увидел служащих за стойкой. Быстрее.Поздно, слишком поздно. Растолкал очередь: три агента полиции нравов, ожидающие документов. Это был архив управления.
Он попросил все папки, относящиеся к 27 октября 1962 года.
Попросил отдельную комнату, чтобы изучить их.
Ему дали четверть часа.
Он принялся листать.
Три картонные папки, доверху полные, бесформенные, выцветшие. Открыл. Понял. Одна папка наполовину была посвящена отчетам о смерти Энрико Маттеи. Это был день смерти Энрико Маттеи. Он не понимал. Зачем сообщать ему теперьдату смерти Энрико Маттеи? Какое это имеет отношение к Ишмаэлю? Он лихорадочно искал связи. 27 октября 1962 года.Погибает Энрико Маттеи. Возможно, это убийство, возможно, нет. Это дело открыто вот уже сорок лет с момента тех событий. Маттеи – политик, менеджер государства. Возможно, это американцы устранили его. Сегодня:Ишмаэль угрожает сильным мира сего в Черноббио. Они политики. Люди, в руках которых судьбы мировой экономики и политики. Американцы предупреждают: будет покушение. Возможно, бомба. Здесь прослеживались некоторые аналогии. Но были и различия. Существенные. Что это значит? У него голова пошла кругом. Не получалось думать.
Он пробежал глазами отчеты. Прочел имена. Заря миланского отдела расследований. Омбони. Равелли. Монторси. Монтанари. Секретные отчеты: полно изъятых документов. Они выезжали в Баскапе вскоре после крушения самолета Маттеи. Их рапорты были засекречены прокуратурой. Что они видели? Он прочел то, что мог прочесть. Общие описания. Обычная бюрократическая фразеология. Бесполезное рвение.
Он встал, отправился запрашивать тематическую подборку: дело Маттеи в миланском отделе расследований. Дождался документов в комнате. Тоненькая папка. Он спросил у служащего, все ли здесь. Все здесь. Действительно. 28 октября 1962 года у отдела расследований забрали это дело. 29 октября 1962 года шеф отдела расследований, Ремо Нарделла, был переведен на другую должность, довольно-таки туманную и бюрократическую должность в Рим.
Ему не удавалось понять, какое отношение все это имеет к Ишмаэлю.
Он запросил дополнительные отчеты: 28, 29 и 30 октября 1962 года.
Толстые папки. 28 числа в отделе расследования – собрания. Убийство в провинции: журналист «Коррьере делла Сера», некий Итало Фольезе. Он открыл папку. Расследование поручено инспектору Гвидо Марио Омбони. В качестве помощника – инспектор Давид Монторси. Журналиста убили в Падерно. Три выстрела. Затем – ордер шефа, Нарделлы, на обыск в «Джорно», в ЭНИ и в доме Энрико Маттеи. Результаты: документы изъяты. Он стал искать в папке, относящейся к 29 октября, к следующему дню: дело неожиданно сдано в архив. Лопес: это побочная ветвь расследования о Маттеи, отдел расследований попытался вернуться к делу Маттеи, но эту попытку зарубили на корню.
Он вернулся к 28 октября. Отчеты полиции нравов. И тогда он понял. Нашли мертвого ребенка на Джуриати.
Он прочел рапорт. Это был кошмар, бред – погребальныйбред. Лейтенант Джанни Болдрини: рутинное расследование. Не было отчета об обнаружении трупа. Отчет о вскрытии из отдела судебной медицины имелся. Его охватила дрожь. Внутренние повреждения. Кровоподтеки. Лопес уставился в пустоту. Он понял: это было как если б он читал отчет о вскрытии другогоребенка, того, которого он видел, безжизненного, под плитой, на Джуриати, не далее как этим утром. Однако ему не все было ясно. Голос по телефону указал ему на 27 октября 1962 года. Он перечитал отчет Болдрини. Указания голоса по телефону были точны: ребенок был найден 27 числа, дело поручено отделу расследований, потом передано полиции нравов. Ответственный из отдела расследований – инспектор Давид Монторси. Лопес вернулся к папке за 27 октября. Последокументов, посвященных Маттеи, – отчет Давида Монторси о деле ребенка с Джуриати. Лопес побледнел: то же самое место, под мемориальной плитой. Свидетельские показания охранников спортивного поля.
Половина второго. Поздно, слишком поздно.
Возможно, отдел расследований передал дело полиции нравов, потому что они зашивались с расследованием гибели Маттеи. А Фольезе? Какое отношение к этому всему имел Фольезе? У него осталась папка за 29 октября.
Отчет: Нунция Ринальди, изуродованная проститутка; Антонио Сораче, ее сутенер, найденный мертвым в Ламбрате; Лука Форменти, сотрудник Банка Италии, – заявлено о его исчезновении. На этого Луку Форменти были дополнительные данные: он жил на улице Сан-Марко, в самом центре Милана. Это была важная птица. Молодая, но важная. На это дело мобилизовали нескольких инспекторов. Труп был найден на лугу, вблизи Пеллегрино Росси, на севере, 31 октября. Тело изуродовано. Ему вышибли зубы. Документов по дальнейшему ходу дела не было.
Потом у него перехватило дыхание.
29 октября 1962 года, второй рапорт за этот день: в 9:30 утра по анонимному звонку в здании склада в местности Рескальдина нашли труп женщины. Днем ее опознали. Это была Маура Монторси, жена инспектора. Ее убили. Она была беременна.
Он бросился к стойке архива. Запросил дела инспектора Давида Монторси после 2 октября 1962 года.
Ждал минут десять.
Служащая вернулась с пустыми руками.
С 29 октября 1962 года не было никаких следов Давида Монторси.
Инспектор Давид Монторси
МИЛАН
29 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
00:10
Просперо: «Безутешен будет мой конец, если только мне не поможет молитва столь проникновенная, чтобы могла тронуть само Милосердие и освободить от всякой вины. Итак, как вы хотите быть прощенными за ваши грехи, – сделайте так, чтобы ваше снисхождение даровало мне свободу».
Уильям Шекспир. «Буря»
Это была Маура. Она была мертва.
Давид Монторси попытался отойти, у него не получилось, он захромал, споткнулся и упал на колени, руки стали как мозоли, все тело превратились в одну сплошную мозоль. Тогда он завыл. Это был абсолютный вой. Как воет голый человек в пустыне, так и он завыл, и это был вой, в котором высвобождалось что-то нечеловеческое. Ему казалось, будто он вращается вокруг какого-то белого ядра, сделанного из пустоты. Чего-то яйцевидного. Он выл и чувствовал, как барахтается вокруг совершенного ядра времени, чувствовал как будто песок в горле и выл. Вой, который возник до человека, вой по ту сторону боли. Он не ощущал. Не ощущал, что воет. Это была сирена боли, мощная и сжатая, но он ничего не видел. Он видел, как маленький светящийся пучок – его сын, маленький кусок плоти, – растворился в более ярком свете. Он чувствовал запах Мауры, застоявшуюся сладость гниющей магнолии, что-то похожее, он терял понятие о действительности; слова во всей этой белизне, во всей этой белизне в нем пресекались слова. Он выл. Долго. Стены, казалось, вибрируют снаружи. Жили древние люди, это была не боль, это была не чистая боль, она шла пятнами, бесплотная, пустая и несказанная, жили древние люди, зажигали костер, голые, в этом вое. Время рушилось.
Он почувствовал себя отяжелевшим, упал на четыре лапы, на колени, касаясь руками земли. Дыхание закончилось, а он продолжал выть, он выл в молчании, мучнистый голос без голоса. Он ничего не видел, он видел темноту, потом снова стал видеть, увидел маленький труп Мауры, изорванной, вывихнутой, вся она была вывихнута… ее веснушки, теперь более темные, выделялись на голубоватой коже.
Он увидел глаз Мауры. Пустой, без выражения. Один глаз широко распахнут, другой полузакрыт. Нога была вывихнута, повернута в неестественном положении, карикатурном. Ей размозжили рот. Расколотые зубы валялись на земле, ей разбили их молотком, молоток лежал на земле, в метре от нее.
Белые губы, ряд зубов из слоновой кости, – ты, которая изливала на меня мед слов и мед «завтра» – ты не существуешь больше. Ты не существуешь больше. Ты была рядом со мной, болезненная светлая тень. Ты питала меня светом и «завтра», ты была плотью всех моих сладких «завтра». И ты больше не существуешь, больше не существуешь.
Он перестал выть. Теперь это был стонущий, жалобный плач. Он подобрал с земли большим и указательным пальцем зуб, почти целый, почерневший, – резец, это был резец. А она застывала в смерти.
Холодная рука, подними меня вновь. Подними меня внутрь света, холодная рука. Если нет тебя, то нет и меня.Он не в силах был подумать «я». Ты улетела, маленькая светящаяся тень, ты пропадаешь в голубоватом дрожании вселенной. Ты падаешь дождем, но становишься солью. Я подбираю тебя, если беру в руки землю.Ему казалось, что это земля, маленькая шепотка земли, – этот зуб. Скорее я умру, чем ты умрешь, легкая и янтарная, маленький белый призрак, в котором ты будешь жить каждую ночь, отныне и навеки, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь…
Он был опустошен. Он прекратил свой вой, вой кончился стоном, кончился тишиной.
Она была мертва. Маура была мертва. И вместе с ней, внутри нее, убили его сына, его сына, его сына, его сына, его сына.
Убили его сына.
У него не получалось выть. Монторси упал на локти, опустошенная шкура животного на четырех лапах. Поток времени стал протекать через него вертикально. Он видел косые фигуры людей вокруг, видел их невыразительные белые лица, почти ощущал пространство между черными нитями их одежды. Он видел Крети и не узнавал его. Видел молочного цвета ткани, которые раньше были парашютами, видел голубой пузырь неба снаружи, светящийся пузырь цвета индиго, видел, как отдаляется от всех предметов, как тают тела, видел, как сам он покидает собственное отяжелевшее тело на грязном полу, увидел с новой высоты, из угла под потолком ангара маленький труп Мауры.
Он рухнул. Закрылся. Почувствовал, как трепещет плоть. Вобрал в себя смерть. Она вошла в него – косое черное острие внутри позвоночного столба.
Это была не боль. Это было за пределами боли.
Потом, много часов спустя, он начнет испытывать боль, раздирающую боль.
Человек из спецслужб, Джузеппе Крети, подошел к нему. Монторси, казалось, дремал. Он жалобно скулил. Он исторгал из себя тихий женский плач. Он лежал, вытянувшись, почти прилипнув к земле. Он был одного цвета со своей женой. Он хрипел. Крети подождал, пока уменьшится сила рыданий. Монторси постепенно слабел. Крети взял его руками под мышки, с трудом поднял, свирепым, не терпящим возражений взглядом удалил остальных людей. Монторси был огромной куклой, вывихнутой во многих местах, как труп его жены. Крети прислонил его к себе, ощутил его давящий вес, горький запах дурного пота. Почти хромая, нетвердыми шагами вынес его из ангара. Монторси сложился пополам, потом начал шумно дышать. Он разорвался на части в какой-то далекой плоскости, растворился в этой плоскости – и в то же время пытался набрать воздух в легкие.
Я тебя любил. Я любил тебя всегда, навсегда. Я рожден, чтобы любить, рожден, чтобы любить.
Крети оттащил его к машине, посадил так, что ноги и голова были снаружи кабины, чтоб он мог дышать.
Тот мужчина лет сорока, в темном пальто, все еще стоял рядом с машиной; он некоторое время молчал, потом спросил Крети:
– Хуже, чем ты ожидал?
Крети кивнул.
Он оставил мужчину рядом с мешком рыхлого мяса – Монторси, среди душераздирающих рыданий. Пошел прочь, вернулся ко входу в ангар, обернулся, прежде чем исчезнуть внутри, увидел, что Монторси снова начало рвать, – второй агент, опустив руки в карманы черного пальто, молча глядел на него.
Крети начал давать указания людям вокруг трупа женщины. Велел сделать фотографии – около сотни. Молоток, которым ей размозжили рот, лежал в нескольких метрах от тела, возле глухой стены ангара. Некоторые отправились с мощными фонарями в темные углы. Один фотографировал следы на участках пола, особенно сильно покрытых пылью. Было множество вспышек. Крети огляделся по сторонам. Потом отдал приказ очистить место, когда все будет сделано. Они сообщат о трупе, как только закончат осмотр посещения. Крети велел позвонить с анонимного телефона в управление полиции.
Его люди оставались там несколько часов. Они осмотрели все, что можно было осмотреть.
Крети вернулся к машине. Монторси накрылся пальто второго агента, стоял, баюкая себя, упершись взглядом в пожухлую траву.
– У вас есть где переночевать?
Монторси посмотрел на него растерянно, как будто к нему обращался человек, которого он никогда раньше не видел. Потом он будто вернулся – кто знает откуда. Пробормотал:
– Дома… У нас дома…
Склонил голову, как бездыханное тело.
– Нет, не у вас дома, инспектор. Там ненадежно.
Тот снова тяжело поднял голову:
– Нет? Ненадежно?
– Нет.
Телефонный звонок получили непосредственно спецслужбы на номер, которого не было в списке. С номера, который, возможно, использовался в Милане. Они открыли рот от изумления, те два агента, что отвечали на звонок. В самом деле было невероятно, что кто-то, не принадлежащий к спецслужбам, знает номер. Им указали место. Сообщили о трупе женщины. Велась запись. Крети терпеливо, много раз прослушал запись. Голос без акцента, шум от записи, помехи на заднем плане.
– Ишмаэль подарил новый символ. Вы можете найти его в местности Рескальдина. Там есть маленькая заброшенная вертолетная площадка. Внутри ангара. Это женщина. Ишмаэль жив вплоть до исполнения его времени.
Спецслужбы получали сигналы от Ишмаэля. Они знали о расследовании Монторси на Джуриати. Они настояли, чтобы он занимался этим делом, надавив на шефа отдела расследований. Монторси вырыл верный ход. Он шел, как собака, ноздрями к голой земле, прямо к сердцу Ишмаэля. Они вот уже более года были предупреждены о прибытии Ишмаэля. С прибытием Ишмаэля спецслужбы оказались расколоты. Всего несколько подразделений сопротивлялись власти Ишмаэля. Джузеппе Крети стоял во главе одного из подразделений, не поддавшихся этой власти.
Его звали не Джузеппе Крети. Это было фальшивое имя, выданное ему в тот момент, когда было решено, что подразделение итальянских спецслужб будет стараться – настолько, насколько это возможно, – противостоять экспансии Ишмаэля. Об Ишмаэле, однако, он знал довольно мало. Он знал гораздо меньше, чем знал Монторси. Когда они попытались изъять ленты с пишущих машинок журналиста из «Коррьере», лент уже не было. Крети подозревал, что это сделал Монторси. Он держал его в поле зрения. Крети видел, как тот крутился среди пропитанных бензином стволов прошлой ночью в Баскапе. Он видел, как тот ругался со своим шефом. Это была другая история. Джузеппе Крети знал в мельчайших деталях о проекте преобразований в государственных учреждениях, начиная от спецслужб и кончая силами правопорядка. Со смертью Маттеи начиналась другая эпоха. Ишмаэль постепенно набирал жизненные силы. Он выбрал Италию как мост в Европу. Американская разведка питала его, поддерживала его восхождение. Скоро он захватит все.
Ишмаэль вот-вот обовьет своими кольцами всю Европу.
Крети сухо сказал:
– Мы предоставим в ваше распоряжение квартиру. Я оставлю с вами на эти несколько ночей моего помощника. Сейчас я вызову вам врача. Вам нужны успокоительные. Вы должны скрыться на некоторое время, Монторси. Завтра я зайду перекинуться с вами парой слов.
Он подошел к своему ассистенту. Того звали Андреа Мальджолио. Они работали вместе уже год и несколько месяцев: со дня основания организации, которой должен был руководить Крети. Ишмаэль казался черной тучей – угрожающей, но неуловимой. Им удалось оторвать лишь несколько незначительных кусков. Они знали о журналисте, Фольезе. Знали о людях, внедренных в полицию нравов, в отдел судебной медицины. Миланский отдел расследований был чист, он падет последним. У шефа были тесные контакты с Маттеи. Сам гнойник был в Риме. Ишмаэль начинал медленную и неуклонную работу по проникновению на политический уровень. А потом Италия станет Ишмаэлем. Крети в точности не понимал смысла работы своего подразделения. Оно казалось ему шлюпкой, удалившейся от захваченного корабля, оказавшегося теперь уже во власти иных и более свирепых организмов.
Он ясно представлял себе общую картину. У него ускользали из поля зрения детали. О них он поговорит с молодым Монторси, как только будет возможно.
Он договорился с Мальджолио. Они решили вернуться в Милан. Вместе выбрали квартиру на улице Подгора. Ее использовали редко. Она находилась в центре, между Ротонда делла Безана и Дворцом правосудия. На данный момент она пустовала. Мальджолио останется с Монторси по крайней мере на неделю. Они договорились о дежурствах, о том, кто его будет подменять. Крети сказал ему, что зайдет утром, попозже. Он повернулся, сделал знак, подзывая одного из своих. Тот поспешил ему навстречу. Это был штатный врач. Крети попросил его следовать на машине за Мальджолио и Монторси. Попросил не жалеть транквилизаторов. Он боялся, что Монторси совершит отчаянный поступок, но в глубине души улыбался: он в это не верил, это были чрезмерные предосторожности.
Он собирался сделать Монторси предложение.
Он знал, что тот отвердеет душой. Он знал, что тот согласится.
Инспектор Гвидо Лопес
МИЛАН
27 МАРТА 2001 ГОДА 15:40
Ты – культура, которая содержит нас всех, время вот-вот истечет, так скорее же говори, больше почти нет времени, расскажи нам.
Дон де Лилло. «Экстаз атлета, принятого в небо»
Было поздно. Слишком поздно.
Лопес: немногим менее часа до начала Черноббио. Где они нанесут удар? В ISPES, перед Медиобанком? Или прямо в Черноббио? Ктонанесет удар?
То, что он нашел в бумагах, не годилось. Никуда не годилось. 27 октября 1962 года: вероятно, начало всего. Энрико Маттеи, вероятно, стал первой жертвой Ишмаэля. Инспектор Давид Монторси – вероятно, второй жертвой.
Однако раньше всех был ребенок на Джуриати. И теперь тоже – еще один ребенок на Джуриати.
Бесполезно. Все бесполезно. Ишмаэль велик.
Он искал сведения об отставке инспектора Давида Монторси. Официальная бумага, составленная спустя шесть месяцев после смерти его жены: «СЛУЖЕБНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ – ОТСТРАНЕН». Ничего больше. Никакой мотивировки. Никакого намека на последующее назначение.
В телефонном справочнике – никакого Давида Монторси. В списках управления – никакого Давида Монторси.
Два часа. Нужно двигаться.
* * *
На машине. Всего несколько минут пути: вылетели пулей. Улица Филодрамматичи. Здание Медиобанка – скромное, мрачное. У входа в ISPES, Институт политических, экономических и социальных исследований, впечатляющее сборище народу. Сантовито беседовал с каким-то американцем. Калимани переговаривался с группой агентов. Четырехугольная площадь была оцеплена. Лопес бросил взгляд на крышу Медиобанка: люди, одетые в темное, каски, винтовки с оптическим прицелом. Из Медиобанка выходила группа американцев: возможно, и там все проверяли. Повсюду – саперы.
Он пошел на пьяцца делла Скала. Там плотной стеной стояли карабинеры. Их оставили вне больших игр, они распоряжались в районе за пределами четырехугольника. Несколько туристов. Несколько прохожих.
К Палаццо Марино, туда, откуда прибудут машины с Большими Шишками, – бесконечная цепь агентов управления.
Он узнал нескольких приятелей из спецслужб. Остановился поговорить с ними. Они все знали об Ишмаэле. Знали о Париже, о Гамбурге, о Брюсселе. В конечном счете они были оптимистами: ведь и в Париже Ишмаэль потерпел поражение. Лопес попрощался с ними. Подумал о ребенке с Джуриати. О Маттеи. О Монторси.
Ишмаэль никогда не терпит поражений.
Вошел в бар в начале улицы Манцони, рядом с книжным магазином. Кофе – отвратительный. Позвонил Лауре – занято. Вернулся к ISPES.
Сантовито, Калимани, Лопес – совещание-летучка. Они будут играть в качестве свободных защитников, внутри здания. И на вилле д'Эсте тоже, и в Черноббио. Усилили патрулирование на дороге между Миланом и Черноббио – ничего подозрительного. Американцы с детекторами проверили все внутри ISPES – место было чистым, никаких взрывных устройств. Калимани со своей командой займется первым этажом. Лопес со своими – конференц-залом на втором этаже.
Начали. Оставалось двадцать минут до прибытия приглашенных.
* * *
На втором этаже – дурные вибрации. Черныевибрации. Мраморный пол, очень блестящий. Стены грязно-белого цвета. Лопес выбрал шесть человек. Охрана в туалете. Входили и выходили американцы, люди из спецслужб. Служебные посещения – пусто. Кабинеты – пусто. Коридор, идущий вдоль четырех стен здания. Шестнадцать кабинетов, и в центре – конференц-зал. Почти каждый угол поставлен под видеонаблюдение. Не под видеонаблюдением: кабинеты, служебные помещения и туалет. На верхнем этаже архив, превращенный в зал по координированию операций – вероятно, совместных операций американцев, спецслужб, полиции и карабинеров. Лопес расставил цепочку своих людей: по одному с каждой стороны, чтобы всеконтролировать. Два оставшихся агента – в конференц-зал. Он сам будет свободно передвигаться по помещению.
В конференц-зале – техники аудио– и видеотрансляции, работы вокруг экрана; агенты спецслужб, проверяющие кресло за креслом: нет ли чего-либо подозрительного; повсюду американцы. Рации, наушники.
Сигнал. На первом этаже открывают двери для приглашенных.
Лопес спустился ко входу. Калимани был в исступлении. Сантовито находился в архиве, в зале по координированию операций, на третьем этаже. Участники должны показывать свои приглашения на трех заградительных кордонах. Американцы и люди из спецслужб следовали за ними, проверяли также между одним кордоном и другим. Три пропускных детектора и двое американцев с ручным детектором – более чем достаточно.
Список приглашенных: 572 человека. Мерзкая работенка. На это потребуется полчаса. Потом прибудут Большие Шишки.
Среди гостей – воротилы миланской экономики; политики из Рима; журналисты всех основных изданий. Они медленно двигались по зданию: операции контроля были сложными. Обыскивали сумку какого-то журналиста: разразился скандал.
Калимани вдруг лихорадочно заговорил:
– Джакомо говорит, что американцы отдали распоряжение не пускать журналиста.
– Кто он такой?
– Американец. Я не понял. Его зовут Линдон Гэллоудет. Если он окажет сопротивление, вмешиваемся мы. Американцы намереваются остановить его.
Они прочли список: «Линдон Гэллоудет, „Интернэшнл интеллижденс ревью“». У них не было ни малейшего представления, кто это такой.
Замешательство. Громкие голоса. Четыре агента спецслужб – одновременно на одного человека. Лопес и Калимани бросились туда. Это был Гэллоудет. Его остановили.
Ситуацию взял под контроль Лопес. Журналист поднял шум, это был молодой парень. Он хотел войти и честил всех вокруг. Лопес велел увезти его прочь на машине. В управлении надо будет вечером проверить задержанного, как только окончится переезд в Черноббио.
Красивые сучки, как на показе мод. Ни в одной Лопес не заметил ничего подозрительного. Морщинистые старики, один из них закутан в белый шарф, кашне, на которое ушла бы пара зарплат Лопеса. Журналисты – лавиной. С той стороны подъезда – стена фотографов.
У Калимани – паранойя. Сантовито поблизости не показывался: кто знает, как он там развлекается, в центральном зале, наверху, в архиве, среди Тех, Кто Имеет Значение. Он начал свой тур вальса. После Черноббио – прочь из отдела расследований, чтобы принять назначение в Риме. Кусок дерьма. Лопесу вспомнился шеф отдела расследований 1962 года, которого отстранили от дел.
Рано или поздно отдел отстранят и Сантовито.
Политики, важные персоны. Мэр Милана: он пожимал руки, улыбаясь на восемьдесят два зуба, с блестящей лысиной, очки в легкой оправе. Раздражающее впечатление. Наикатоличнейший губернатор региона. Депутаты, мелкими группами, улыбающаяся говядина. Женщины за пятьдесят – пергамент с дорогой косметикой. Дерьмо. Дерьмо повсюду. Воспоминание о том, как Лаура сказала ему накануне вечером: «Почему ты этим занимаешься?»
От отчаяния. Он занимается этим от отчаяния.
Никаких следов Ишмаэля. Последние гости, с одышкой. Маски беспокойства. Козлы.
Потом – шум.
Прибывали машины Больших Шишек.
