Текст книги "Во имя Ишмаэля"

Автор книги: Джузеппе Дженна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Инспектор Гвидо Лопес
БРЮССЕЛЬ
26 МАРТА 2001 ГОДА
13:20

Власть тоже имеет свое отражение в Сатане. Вершина мечтаний о власти: Ребенок, который восседает на земном шаре со скипетром в руках.

Элемире Дзолла. «Что такое традиция»

Перелет произвел на него отвратительное впечатление. Сиденья были плотно сдвинуты, и Лопес вынужден был упираться посиневшими коленями в спинку находящегося перед ним кресла, и когда самолет взлетал, боль была почти раздирающей.

Он постарался заснуть, но у него не вышло. Он слушал с закрытыми глазами, как бьется сердце: перед глазами кружились лица, он мучился вопросом: что он будет делать в Брюсселе? Он не знал, как действовать. Он отказался от мысли искать поддержки Сантовито, который, вместо того чтобы снабдить контактами, отзовет его обратно в Милан ради координации планов обеспечения безопасности в преддверии Черноббио.

На полпути у него началась нервная дрожь. Это был риск: невероятнаяоперация. Возможно, человек из «мерседеса» уже избавился от ребенка, возможно, он далеко от Брюсселя. Это не тот случай, когда нужно информировать о расследовании бельгийские власти. Предпочтительно, чтоб они оставались в полном неведении. Он уже решился отправиться в самое сердце «политического уровня»: еще выше тех этажей, с которых оказывали давление на Сантовито и на Серро в Париже. Он готов был броситься в пучину, бурную, но неподвижную на поверхности. И не знал, как и что он будет делать.

Он поел в аэропорту, в «Макдоналдсе». Мясо было отвратительное, воняло мочой. Рис в холодном салате из круглой пластиковой упаковки с запотевшими стенками пах мылом. Он потерял полчаса, стоя в очереди. Писсуары были загажены, ему пришлось ждать, пока освободятся закрытые кабинки. Запах дезинфицирующих веществ был невыносимым и вызывал смутное болезненное отупение. Спертый воздух в аэропорту – через огромную стеклянную стену, выходящую на летное поле, он увидел, как тяжело поднимается в небо белый грузовой самолет, казалось, он накренился, и у других, наблюдавших за взлетной полосой, создалось то же впечатление: раздался возглас удивления.

Лопес нервно вглядывался в лица, внимательно, как при галлюцинации. Неужели надеется различить в толпе лицо человека из «мерседеса»? Ему не удалось даже улыбнуться про себя. Пошел в обменный пункт. Поменял деньги. Выбрался из здания через боковой выход, но ему не удавалось дышать полной грудью: в окрестностях Брюсселя воздух, пропитанный выхлопами самолетов, клубился вокруг аэропорта, цемент обжигал, несмотря на то, что солнце светило печально и по-зимнему.

Он взял такси. Адрес: Европарламент.

Таксист говорил по-французски и, к счастью, не имел желания задавать вопросы. Брюссель Лопесу не нравился. Низкие дома, сумрачные готические церкви, сумбурные современные скульптуры, желтоватые каналы, многолюдные площади. В какой-то момент таксист указал ему на композицию из металлических сфер, шлифованных, огромных, поддерживаемых и соединенных между собой подпорками из того же сплава, и сказал:

– C'est l'Atomium, Monsieur. [19]19
  Это «Атомиум», мсье ( фр.).


[Закрыть]

«Атомиум»: должно быть, речь идет о современном памятнике лучшей доле. Лопес провел тыльной стороной ладони по сухим губам, и таксист больше ничего не говорил.

Он вышел на улице Бельяр. Между деревьев высились приземистые очертания павильонов. Это был Европарламент.

Улица была пустынна, не считая входа в здание. Много международных автобусов. Лопес стоял неподвижно, наблюдая за местом, где стояли автобусы; шоферов не было видно на парковке. Вдоль улицы по бокам – заросшие кустарником газоны. Он осмотрел участок возле двух пустых автобусов. Пролез между кустов. Достал пистолет. Сложил страницы досье на Карла М. и сунул револьвер в середину. Нащупал у основания кустов ямку. Положил туда сверток. Оборвал несколько веток с кустов вокруг, все так же пригнувшись. Мимо никто не проходил. Вокруг забора Европарламента, на противоположной стороне улицы, не было телекамер. Следовательно, автобусы загораживали его.

Спрятав пистолет, который обнаружил бы детектор на входе, он встал.

И направился к подъезду для посетителей.

Слева – яйцевидной формы павильон, увенчанный продолговатой вертикальной аркой. Он прочел надпись: «Batiment Spaak». [20]20
  «Строение Шпаак» ( фр.).


[Закрыть]Справа – большего размера здание с более четкой архитектурой, соединенное с павильоном Шпаак посредством коридора. «Batiment Spinelli». [21]21
  «Строение Спинелли» ( фр.).


[Закрыть]

Он выбрал итальянское название. Направился в приемную.

Спросил Карла М., ему предложили подождать, если у него назначена встреча, – и он ответил, что пришел, чтобы договориться о встрече. Огромные круговые лестницы поднимались по спирали, громоздясь вокруг щупальцевидного вытянутого тела – причудливой скульптуры, возвышающейся в центре павильона, как инородная опухоль. Стеклянные стены изнутри выглядели одним гигантским окном. Снаружи они показались ему миллионом окошек, из которых можно высунуться, бросить миллион разнообразных взглядов на город. Внутри был скорее единый взгляд, однородный, слегка тиранический. Изнутри деревья казались сгустками пыли, отфильтрованными затемненным стеклом. Это была вселенская выставка безымянных тел в движении, из поднимающихся и опускающихся лифтов выгружались одинокие небрежно одетые молчаливые мужчины, элегантные женщины, пространство то и дело пересекали группы посетителей, взгляд которых терялся в воздухе, в направлении огромной спиральной лестницы.

Карл М., как сообщил ему секретарь, находится в своем кабинете. У него попросили дополнительный документ. Он оставил на входе паспорт, принялся искать европейские права, не хотел оставлять им удостоверение личности, где указана его профессия. Кабинет Карла М. находился на третьем этаже. Лопес смешался с группой испанских туристов, медленно поднялся по лестнице, ему пришлось посторониться, чтобы пропустить чиновников и служащих, которые, казалось, наизусть знают все маршруты внутри этого широкого, наполненного воздухом пространства.

Никаких трудностей не возникло. Длинный коридор повторял полукруглое движение фасада. Он прочел имена на табличках. Карл М. обосновался в пятидесяти метрах от лестницы. Лопес постучал в дверь.

Его пригласили войти.

Карл М.: меньше ростом, чем Лопес ожидал. Энергичный. Нервный. Шустрый. Он спросил, по какому поводу Лопес попросил о встрече. Карл М. понимал по-итальянски. Но отвечал по-английски. Лопес сказал, что ему необходимо ознакомиться с продвижением законопроекта о налоговых льготах для религиозных организаций. Он назвался представителем итальянского CICAP, Комитета проверки паранормальных способностей, интересующимся также ситуацией с сектами. Карл М. слушал, кивал и не понимал, кроются ли за словами Лопеса нападки или благожелательный интерес. Лопес сказал, что CICAP заинтересован в возможности выступить гарантом по поводу списка организаций, которым следует снизить налоговое бремя, ввиду вероятности принятия законопроекта. Карл М. кивал в знак согласия. Он ожидал подобного посещения от контрольных органов. Сказал, что содержание закона – все еще предмет дискуссии, встал, открыл шкаф – он все говорил и говорил по-английски, очень быстро, и это раздражало Лопеса, – вынул из шкафа папку с документами, спросил, не желает ли Лопес сделать ксерокопию поправок, выдвинутых двумя немецкими парламентариями, которые будут добавлены к законопроекту. Лопес воскликнул: «Фантастика!», и Карл М. позвонил секретарше, попросил по-французски сделать ксерокопию. Две минуты – и секретарша постучала в дверь, забрала папку, оставила мужчин одних. Карл М. открыл электронный ежедневник, попросил у Лопеса координаты: телефоны, е-мейлы, адреса. Лопес импровизировал. Все время глядел на ежедневник. Секретарша вернулась с ксерокопиями. Карл М. просмотрел папку, вынул несколько страниц и вручил остальное Лопесу. Они попрощались, пожав друг другу руки, и Лопес пообещал связаться с Карлом М. в течение ближайших дней.

Когда немец закрыл дверь, Лопес огляделся: в коридоре пусто. Осмотрел кабинеты: на многих табличках не было фамилий, Лопес решил, что это пустые комнаты либо они принадлежат соседним конторам. Прошел дальше, чтобы посмотреть, как сидят секретарши: видно ли им коридор. Заметил дверь в туалет на этаже. Вошел.

Закрылся в центральной кабинке. Проверил: если забраться ногами на унитаз, видно умывальники и писсуары. Убедился также в том, что сверху может наблюдать за соседними кабинками. Вне зоны контроля оставалась только самая дальняя кабинка. Он вышел. Вышиб дверь этой дальней кабинки, так, чтоб она оставалась открытой. И приготовился ждать, надеясь на внезапную удачу.

По меньшей мере десять минут туалет оставался пустым. Потом открылась дверь, Лопес услышал шум воды в умывальнике. Встал на цыпочки: это не тот человек, который ему нужен. Ему пришлось подождать еще несколько минут. Потом послышалась какая-то возня вокруг кабины, у которой он вышиб дверь. Потом открылась и сразу же закрылась дверь кабинки слева от него. Он прислушался к шуму. Увидел седоватый затылок незнакомца.

Вдруг – Карл М. Лопес вовремя успел спрятаться, заметив фигуру немца. Услышал, как открываются краны. Он не знал, что делать. Если б они были одни, он мог бы выйти и оглушить этого типа. Он подождал. Карл М. вошел в кабинку справа от Лопеса. Лопес слил воду, открыл дверь, вышел из туалета. Справа негромко переговаривались два чиновника, нисколько не стесняясь его. Он повернул к кабинету Карла М., налево.

На всякий случай постучал. Если секретарша, занимавшаяся ксероксом, или кто-то еще был в кабинете, он сказал бы, что забыл свои записи. Кабинет был пуст. Он вошел.

Он действовал очень быстро. Открыл ящик, из которого немец доставал ежедневник. Положил его в карман, закрыл ящик, вышел. В коридоре – никого. Он не стал спускаться на лифте, смешался с группой посетителей. Оглянулся назад. Он искал глазами Карла М., хотя тот и не мог заметить пропажи в такой короткий срок. С Лопеса лил пот.

Он прошел мимо стойки портье. Его не узнали. У выхода для посетителей его не задержали. Он вышел наружу, но дело еще не было закончено.

В автобусы возле кустов, где он спрятал пистолет, садились туристы. Лопес пошел в обход. Добрался до кустов. Никто не смотрел в его сторону. Пистолет лежал там же, где он его оставил.

Он шел быстро. Налево: рю Ван Маерланд. Прямо. Налево, направо, снова направо. Он искал площадь. Автобус открывал двери на остановке. Люди садились. Он тоже решился. Потом передумал.

Зашел в темное кафе в подвальном этаже. Заказал себе «Гиннесс». Начал пить. Спросил на плохом английском, где можно арендовать машину. Ему указали адрес.

Спустя четверть часа он сидел за рулем «BMW-520». С трудом различал названия рюи штраатов. Он рисковал. Когда Карл М. подаст заявление, его имя окажется в базе данных полиции, его наверняка сопоставят с именами, зарегистрированными в пункте проката автомобилей. Они найдут «BMW» и выяснят, что Лопес – итальянский полицейский. Он провел расчет. У него оставалось еще добрых пять часов полнойанонимности.

Он припарковался на Гар Леопольд, на углу с улицей Бельяр. Оттуда можно было наблюдать за служебным входом в Европарламент. Он будет дожидаться, пока выйдет Карл М., и тем временем копаться в ежедневнике.

Он открыл электронный ежедневник Карла М., принялся перебирать клавиши.

Взгляд перебегал с ежедневника на Парламент – и снова на ежедневник.

Никаких следов Карла М. Сплошной поток людей: чиновники, служащие. На скамейках перед входом огромный старик кормил крошками голубей, какие-то дети с матерями, которые смотрели за ними, переговариваясь.

Он нервно стучал пальцами по клавишам. Алфавитный список. Встречи. Мейлы. Номера телефонов.

Группа парламентских служащих быстро-быстро тараторила. Женщина на тротуаре потягивалась. Старик продолжал крошить хлеб голубям. Матери прощались друг с другом и расходились вместе со своими детьми.

В ежедневнике: заметки, календарь, снова заметки. Он открыл архив «Контакты».

В точку.

Запись о Ребекке, на немецком. Два телефонных номера. Сотовый Ребекки и внутренний телефон «Форбаха». Ничего больше. Поискал Боба. По нулям.Попробовал с Ишмаэлем. Ничего.Номера телефонов депутатов и их помощников – бесполезные.

Адрес Карла М. он проверил по карте: тот жил примерно в километре от Парламента. Возможно, он зря взял машину.

Он подумал: нужно позвонить Вунцаму, чтобы тот перевел запись о Ребекке. Это были три неполные строчки. Не годится. Лучше продолжать наблюдение.

Порыв отчаяния.

У старика кончился хлеб, он свернул бумагу, бросил ее в корзину, снова сел. Еще одна группа чиновников – перед входом.

Лопес зевнул.

Снова сфокусировал взгляд.

Из здания выходил Карл М.

Инспектор Давид Монторси
МИЛАН
28 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
17:50

Заказчик этой операции остается неизвестен. Была выдвинута гипотеза, что это мог быть президент ЭНИ, Маттеи, который в этот период вел жесткую борьбу с транснациональными нефтяными компаниями и для этого завязал контакты, в том числе при посредничестве спецслужб, со многими арабскими правительствами.

Джузеппе Де Лутиис. «Секретные службы в Италии»

Три машины. В первой – Монторси и Омбони. Движутся по направлению к Метанополи, резиденции ЭНИ, принадлежавшего Маттеи, – к маленькому городку, возведенному на окраине Милана: огромные застекленные здания, отражавшиеся в низких небесах долины, повсюду вокруг – каналы. Две машины – в «Джорно». А шеф лично проведет обыск в доме Маттеи, настолько осторожно, насколько возможно. Он решил предупредить вдову, сказав, что придет сам, чтоб она не беспокоилась. Монторси присоединится к нему позже, сразу же после Метанополи, – чтобы искать то, что ему было нужно. Он будет искать следы Ишмаэля.

Еще и шести не было – а уже темно. «Альфа-2600» ехала с включенными фарами, монотонный вой сирен издалека возвещал их приближение. Какая-то женщина бежала вокруг площади за собакой, которая неслась с громким лаем по направлению к Корветто. На эстакаде, ведущей на бульвар Пулье, была пробка. «Фантини Козми», огромный комбинат на площади Болоньи, испускал толстые струи дыма из проржавелых труб.

Чахлый кустарник, сточный канал, пересекающий бульвар Лукания, где очень высокие новые дома стояли как заслон от ветров, дующих в город с окраины. Они прибавили газу и поехали в сторону туманных пригородов. Пучки фонарного света поверх смога, плотно лежащего на поверхности матовых кузовов машин, цвета сурового миланского неба – и уже становилось видно, как высоко поднимаются в небо вертикальные струи дыма, немного косые и размытые, с «Фантини Козми». Ближе к бульвару Омеро, между плохо пригнанным настилом тротуара и асфальтом проезжей части, стояло множество бидонов, а в десяти метрах впереди – грузовик; несколько рабочих грузили бидоны под серый тяжелый навес грузовика, а из следующего подъезда вышла консьержка, чтобы посмотреть на них; с противоположной стороны шли женщины с тяжелыми матерчатыми сумками, раздутыми от продуктов; тротуары начали растрескиваться от белесой травы, блестящей на фоне угасающего вечера, и прямо впереди открывалось высокое небо – там, ближе к Кьяравалле, – подернутое всегдашней паутинкой разрывов в облаках.

Потом они свернули к улице Эмилии, въехали на мост, все поворачивая и двигаясь вверх, в то время как Милан оставался внизу: странная дымка и рой из мириадов холодных огней – прямые линии пересекающихся улиц и округлые ядра площадей. Потом они снова спустились, пересекли обводной канал Сан-Донато – по прямому шоссе, ведущему в Метанополи, к въезду в центр, построенный Маттеи: через въездные ворота видны были переливчатые стекла главного здания ЭНИ, они, как зеркало, отражали свет близкого заката, а вверху видна была ткань плаката, там, в той стороне, – бесформенная от ветра форма, которая в какой-то момент распрямилась, чудесным образом натянулась, и все увидели, что там изображена желтая собака о шести лапах, извергающая из пасти огонь, – символ, выбранный Маттеи для АГИП.

Здание ЭНИ напоминало зуб, разрушенный кариесом. Смерть Маттеи высосала его изнутри, как быстрый, мгновенный рак, болезнь, поглощающая людей и предметы. Холл был светлым, доверху наполненным цветами, источающими неестественный запах сладковатой смерти, и ароматом бубликов, теплым, клейким духом, который, казалось, пропитывал ткани и кожу. Все полицейские, там, внутри, были бледными, включая Монторси, а Омбони тем временем принимал вице-президент, костлявый небольшой человек, все время говоривший о «несчастье», он произнес это три или четыре раза: «несчастье», «несчастье», «несчастье».

Это он проводил их в кабинет Маттеи. С начала операции прошло сорок минут.

Кабинет был просторным и пустым. Мебель отполирована с таким усердием, что казалось, это оно, усердие, нимбом блестело на гладком дереве. Несколько книг. Вице-директор ЭНИ следовал за ними, показывал им бумаги, они фотографировали, фотографировали все.

Монторси сразу же нашел то, что искал. Досье об Ишмаэле за подписью Фольезе лежало во втором ящике сверху. Маттеи подчеркнул все, практически каждое слово.

Он знал, что станет первой добычей Ишмаэля.

Остальные остались фотографировать и конфисковывать то, что возможно конфисковать. Монторси уехал, направившись к центру Милана, быстро, по уже опустевшим улицам. Мальчишки играли в мяч на асфальте ближе к улице Тоффетти.

Спустя полчаса он был на улице Москова, под дверью дома Энрико Маттеи.

Там у подъезда было три машины. Монторси вошел, широко шагая, взлетел вверх по лестнице (тонкий, почти прозрачный мрамор, сладковатый запах воска) к распахнутой двери, которую охранял агент: он узнал инспектора, поприветствовал его, но тот уже был в темной прихожей, в коридоре, заполненном теми же цветами, какие он видел в холле в Метанополи; на стене, бежевое в сумерках, под стеклом, висело изображение шестилапой собаки – возможно, оригинал графического проекта, – собака, извергающая пламя посреди коридора, среди благоухания мертвых цветов.

В комнате в конце коридора приглушенно разговаривали два голоса. Шеф сидел в кресле, выдвинутом вперед, перед женщиной, свесив руки между колен, – они оба посмотрели на Монторси, когда тот входил. Женщина была вдова Маттеи, вся белая и тонкая, как тростник, с заметным отпечатком горя, не имеющего четких границ, на лице, и все же в воспаленных глазах с темными мешками читалась гордость, ненадежное ощущение собственного бытия, что-то угрожающее и нестабильное, возможно, та самая сдерживаемая боль, сжатая до пределов нерассасывающегося кусочка неуверенности, возможно, след осознания тщетности всего. Она жила перед лицом конца света. Своего конца света. Ее муж взорвался над тяжелыми грозовыми тучами, разбился после стремительного полета, который длился целую жизнь, – и теперь она тоже была мертва, мертва дурной смертью. И все же высокомерие, как бы присутствие иной реальности, казалось, уже овладело ею – присутствие автоматическое. Как если б она могла стать другой женщиной. Как если б через короткое время она могла, несмотря ни на что, вонзить когти в иную плоть.

Заметное глазу могущество женщины.

В этот момент казалось, что это она – та бездна, что поглотила Маттеи, что это она – тот водоворот, что пожрал его. Его смерть будто восстановила ее изнутри, построила внутри нее новый скелет – светлый, крепкий, гибкий.

Это было одно мгновение. Они пожали друг другу руки, вдова и Монторси, – в знак неожиданной взаимной антипатии.

Шеф:

– Синьора Маттеи заверила меня, инспектор, что вы можете искать сколько хотите. Это трагический момент для синьоры, но она согласилась сотрудничать с нами.

Монторси не знал, что искать. Он протянул доклад об Ишмаэле шефу. Сказал, почти заикаясь:

– Он был в кабинете. Он его читал. Он многое подчеркнул. Он знал. Он понял.

Шеф взглянул на папку, кивнул молча.

Монторси сел рядом с вдовой Маттеи, которая подтянула ноги к себе, целомудренно сдвинув их. В этой женщине сочетались трепет и уверенность.

– Синьора Маттеи… Я побеспокою вас в самом деле ненадолго. У меня только один вопрос…

– Пожалуйста. – Она кивала с выражением крайнего и фальшивого целомудрия. Заметно было, что это форма защиты, молчаливое и все же ясно читаемое предупреждение.

– Синьора… Ваш муж…

– Да.

– Ваш муж когда-нибудь произносил в вашем присутствии имя «Ишмаэль»?

– Ишмаэль?..

Она раздумывает? Или это поза, временная, легкая поза? Кожа – как снег. Она казалась молодой, особенно запястья.

– Ишмаэль – да… Возможно, что-то касающееся американцев… Американцев в Италии. – Она улыбнулась сдержанной улыбкой, поднеся руку ко лбу. – Господи… Он был одержим этим. Мой муж был этим одержим. Американцами…

Сколько ей лет?

– Он всегда говорил только об американцах. Однако мне он мало сообщал. Ругался иногда тут, дома, после какого-нибудь телефонного разговора… Ругал американцев.

Шеф кивнул в знак поддержки.

– Кто чаще всего звонил? Я имею в виду – сюда, домой.

– Его никогда не было дома. Те, кто звонил, знали, где его найти… Он сам сообщал о своих перемещениях. Особенно Джорджо. Джорджо Ла Пира.

– Так, значит, имя «Ишмаэль» ничего вам не говорит?

Она замолчала, опустив глаза, фальшиво пытаясь сосредоточиться.

– Я уже сказала вам, инспектор. Я думаю, это новые платформы на Ближнем Востоке… Это южное имя, Ишмаэль, – да?

Монторси поглядел на шефа. Тот молча покачал головой. Разговор окончен.

– Да, возможно, речь идет о чем-то ближневосточном. – Он встал. – Прежде чем уйти, синьора…

Глаза шефа расширились от замешательства. Он надеялся, что вопрос закрыт. Прекратить эту неловкость. Оставить вдову Маттеи одну.

Она подняла взгляд – темный, пронизывающий, тонкий:

– Да?

– Последний вопрос, синьора. Ваш муж хранил альбом фотографий?

Там был десяток коробок, набитых в большой шкаф со стенками, отделанными гладким бархатом цвета зеленой плесени. Цветы в коридоре постепенно увядали, источая все более сладкий запах – не запах меда, а сладковатый привкус разлагающейся плоти, что-то азотистое, гниющее. Коробки были до невозможности забиты фотографиями. К счастью, Маттеи отмечал годы – писал ручкой малюсенькие цифры через копирку, – один период времени на каждую коробку фотографий. Вдова оставила Монторси одного в комнате, освещенной двумя тусклыми лампами с абажурами. Постоянно звонил телефон, она отвечала на все звонки. Он слышал, как она бормочет что-то в подвижной тени коридора. Шеф остался в гостиной, составляя компанию вдове между одним звонком и другим.

Монторси вытащил одну, две коробки. Там были сотни фотографий. Маттеи с человеком на костылях, который улыбается рядом с ним. Маттеи с женой за столом, рот Хозяина Италии полураскрыт, на лице – гримаса, представляющая нечто среднее между смехом и воодушевлением. Маттеи с рабочими на залитой солнцем платформе – мощный, непреклонный свет. Монторси охватило медленное отчаяние. Он не найдет фотографию, которую ищет, – ту, что была снята на Джуриати. Другие изображения, десятками, сотнями. Маттеи записывал все. Дату, год, людей рядом с собой, ситуацию, в какой была снята фотография. Человек с костылями был Джорджо Ла Пира, он появлялся на многих фото, далеких друг от друга во времени и пространстве.

Монторси сосредоточился. Напряг память. Ему вспомнилась улыбка Итало Фольезе накануне, в «Коррьере». Он попытался вспомнить хотя бы год статьи в «Коррьере», той, с фотографией, на которой был Маттеи, безоружный, потерянный во времени, рядом с Лонго и Пайеттой. Он вспомнил фразу из доклада Фольезе об Ишмаэле: «Монторси не смог узнать нашего человека среди людей, изображенных на фотографии». Телефон звонил не переставая, лепет вдовы доносился из комнаты, достигая его ушей, казалось, он становится громче, громом раздается среди запаха нафталина внутри шкафа. Какой это был год? Он погрузился в облако равнодушного безмыслия. Он не слушал даже телефонных звонков. Потом, напротив, услышал, как шеф бормочет что-то в трубку, – после того, как зазвонил телефон, и пока он слушал, воспоминание вдруг ударило в него, блестящее, мгновенное. 1949-й. Год был 1949-й. 12 февраля 1949-го.

Он нашел коробку, на которой Маттеи начертил ровным почерком:«1949–1950». Начал быстро перебирать фотографии. У него болели подушечки пальцев, его раздражали неровные края фотографий. Голос шефа по телефону в коридоре становился все более дрожащим.

Фотография была зарыта в середине коробки. Ему вдруг показалось, что это не то же самое изображение, что было напечатано в «Коррьере», то, о котором они с Фольезе разговаривали в редакции накануне вечером. Это было шире. На нем все было лучше видно. Однако здесь не было других людей – кроме тех, узнанных или неузнанных, – что фигурировали на фотографии в газете. Он резко перевернул карточку. Увидел сделанную острым, правильным почерком Маттеи запись: Милан. 11 февраля 1949 года. На церемонии, посвященной мученикам-партизанам на поле Джуриати. Рядом со мной: Лонго, Пайетта, Анноне, мэр Греппи. Сзади: Рекалькати и Арле, бывшие товарищи по добровольным формированиям.

Он остался стоять молча, среди острого запаха нафталина, и свет, казалось, погас. За Маттеи стоял Арле.Старый товарищ по партизанской борьбе. Человек Ишмаэля, на которого намекал Фольезе в своем рапорте, – это был Арле. Это было недостающее звено. Он его нашел. Прежде чем Ишмаэль поймал его, Давид Монторси поймал Ишмаэля.

В эту минуту на пороге появился шеф – с восковым лицом, с щеками, подернутыми нездоровой краснотой. Напряженная, тяжелая тишина. Нельзя было разобрать, идет ли речь о начале или о конце. Монторси улыбнулся и в сумеречном свете показал ему фотографию. Он сидел на корточках с черно-белым изображением, зажатым между большим и указательным пальцем, и, улыбаясь, сказал:

– Дело сделано, шеф. Он у нас в руках. Дело сделано.

Шеф молчал, потом вдруг обвалился сам в себя, плечи опустились, ему с трудом удавалось высоко держать голову:

– Ничегошеньки не сделано, Давид. Все кончено. Завтра меня вызывают на совещание к высшему руководству. У нас отобрали полномочия по этому расследованию. Я должен ехать в Рим. Меня переводят. Это на сто процентов.

И он повернулся, не оставляя времени ни выслушать, ни ответить, и ушел, находясь вне какого-либо возможного ответа.

Монторси с погасшей улыбкой остался сидеть на корточках. Он оставался там еще несколько минут, ни о чем в отдельности не думая, опустошенный, свободный от какой-либо воли или безволия. Он скользнул взглядом по неузнаваемому лицу Арле позади древнего, серо-черного лика улыбающегося Маттеи. Новые хозяева убрали Хозяина. Вот суть истории, истории об истории. Все рушилось. Все менялось. Он засунул фотографию во внутренний карман, поставил на место, в геометрическом порядке, одну на другую, коробки с фотографиями, закрыл их в их гробнице из тени и нафталина.