Текст книги "Во имя Ишмаэля"

Автор книги: Джузеппе Дженна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Американец
МИЛАН
23 МАРТА 2001 ГОДА
19:10

Под слоем прессованной глины

Покоятся тела вампиров, напившихся крови.

У них кровавый пот и влажные губы.

У.Б. Иейтс. «Масло и кровь»

Тяжелые дни жертв приближались. Американец вышел из конторы Инженера, его захлестнула толпа людей, которая лилась потоком по направлению к Корсо Буэнос-Айрес – улице с иллюминацией, где продают часы по низкой цене и забегаловки набиты неграми. Он позволил человеческому потоку нести себя: неуверенные шаги между телами – к середине улицы, еще более многолюдной, тучной от оживленного движения. Перед барами горели красные фонари. Цветы в витринах молча смирились с минеральным ветром сточных канав. Он вошел в кафетерий, вдыхая сладкий горячий воздух, острый запах кипящего шоколада и серебристый дым зажженных сигарет. Закрыл за собой стеклянную дверь заведения, разглядывая вдруг замолкшую толпу, автомобили и витрины на улице – механистического, нечеловеческого кентавра, который разворачивал свой мощный хвост на Порта-Венеция по направлению к Центру.

Заказал кофе. Стал размышлять.

Инженер был один из священников Ишмаэля в Милане. Он ответил на все вопросы, мысленно отметил для себя все сомнения, которые выразил Американец. Он кивал: худое лицо, странным образом дряблое вокруг жидких усов; на затылок, маскируя лысину, зачесаны тонкие, похожие на пух волосы; неестественно чистые прозрачные очки. Он был спокоен и собран. Американец боялся входить в контакт с еще одним неподготовленным связным, как в случае с пакистанцем, которого прикончил Старик. Из-за этого пакистанца он чуть не погиб. Инженер успокоил его. Это был холодный человек, в особых обстоятельствах он был бы безжалостным.

Он организовывал садомазохистское общество. Американец знал, что Ишмаэль использовал такое общество как канал: он распространял послания, инструктировал по поводу ритуалов, предупреждал об обязательности встреч его членов. Ишмаэль снизошел на Инженера, как палящее солнце на засушливую землю. Инженер годами вел свою работу от имени Ишмаэля. В Милане он был одним из тех немногих, кому открыт доступ на более высокий уровень, кто может приблизитьсяк Ишмаэлю. Ишмаэль велик. Американец поможет ему принести жертву. Инженер это знал.

Он попросил ребенка. Инженер ограничился тем, что ответил:

– Это можно устроить.

Американец настаивал:

– Это нужносделать.

Инженер кивнул. Это было сложное дело. Время поджимало. Через два дня ребенок должен принять участие в ритуале. Исключительном ритуале. Ритуале, чрезвычайноприближенном к Ишмаэлю. Инженер понял.

На следующий день миланские послушники Ишмаэля соберутся на церемонию. Нужно произвести посвящение двух новых адептов. Они будут использовать ребенка. Они благословят его во имя Ишмаэля. Встреча будет проведена в пригороде Милана. В промышленном строении, согласно точным инструкциям Ишмаэля. Инженер лично организовывал церемонии, маскируяих под садомазохистские сборища. Мало кто знал об Ишмаэле. Большинство воспринимало все это как садомазохистские игры. Указания Ишмаэля: скрытьинформацию о ритуале. В последний момент объявить место и время собрания. Американец знал процедуру, он одобрил планы Инженера. Попросил, чтоб ему сообщили координаты заранее. Он должен быть осторожен. Рассказал Инженеру о Старике. Поведал об ошибке, допущенной пакистанцем. Инженер покачал головой. Потом вручил Американцу шифрованную записку: адрес и время встречи приверженцев Ишмаэля на следующий вечер. В конце церемонии он отдаст ребенка в руки Американца. Он был горд, что Ишмаэль избрал его для ритуала. Проблем не будет. Полиция не имеет никаких данных касательно Ишмаэля. Много лет ритуалы в Милане совершались в надежных местах, и никогда не возникало никаких проблем. Американец попрощался. Инженер спросил, есть ли у него в распоряжении соответствующая экипировка, чтобы принять участие в ритуале. Тот ответил, что да, есть – в сумке, которая лежит в камере хранения на вокзале (но этого он Инженеру не сказал).

Парочки пили жидкий кофе, три старухи тараторили, тяжело дыша, за столиком в углу около двух стен, обитых потертым красным бархатом. За стойкой молчаливый, деловой бармен педантично рассчитывал часы своей работы. За пределами кафетерия, по Корсо Буэнос-Айрес, продолжали двигаться люди и предметы – молчаливый поток, за которым сосредоточенно наблюдал Американец, человеческая река, что размывает великие события. Он испытывал досаду.

Он отправится на Центральный вокзал. Заберет сумку. Нужно постараться поспать. Нужно найти надежное место. Старик беспокоил его. Он забрал заключение о вскрытии трупа с улицы Падуи. Он знал, что ему не удалось уничтожить Американца.

Он развернул записку, которую дал ему Инженер. Минут за десять расшифровал код. Кофе перестал дымиться, он был почти холодным, Американец принялся хлебать его с отвращением. В двадцать минут первого ночи. Там он получит ребенка, который нужен Ишмаэлю. Потом он должен отдать его. А потом он вернется. В Черноббио. Во Франции они потерпели неудачу. Его ждал Киссинджер.

Он заплатил, вышел, пересек запруженный людьми проспект, пройдя через грязные зазоры между машинами, сквозь толпу, бесконечно стремящуюся в двух противоположных направлениях: из города и в центр. Пешком дошел до вокзала. Оттолкнул наркоманов, которые спрашивали что-то непонятное, мямля на каком-то корявом наречии. Забрал сумку из камеры хранения. Ступая по мраморному полу, прислушался, как его шаги эхом отдаются от холодных стен огромного пустого вестибюля. На улице темноту разрезали отблески на белом мраморе стены здания и громадный рекламный куб, подсвеченный маленькими фонариками.

Он пошел по бульвару, который пролегал перед вокзалом, в поисках места, где можно надежно спрятаться на ночь, и двинулся дальше по направлению к центру Милана, во мраке, по этой пустынной улице, безлюдность которой нарушали только отдельные шатающиеся фигуры наркоманов.

Инспектор Давид Монторси
БАСКАПЕ (ПАВИЯ)
27 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
19:35

Тебе не позволено убивать крепкое племя овец. Но если какое-нибудь животное согласится, склонив голову к святой воде, я говорю тебе, о Евскопий, что принести его в жертву – справедливо.

Оракул № 537. «Дельфийский оракул»

Монторси в большой спешке возвращался в управление между двух рядов высоких темных домов, во рту было сухо, там скопилась плотная белая слюна. Начинался дождь. Недавно была половина восьмого – он видел это на мутных часах с циферблатом, запотевшим от попавшей внутрь воды.

Энрико Маттеи мертв.

Он бежал под яростным дождем, машина отдела расследований ждала его в конце улицы Сената. Он договорился непосредственно с Омбони, позвонил ему среди этого безумного человеческого землетрясения, которое началось в зале редакции «Коррьере»: грохот слов и мыслей, все в движении, в то время как директор разгоняет толпу, выдавая указания и распоряжения: «позвони в АНСА» – «иди» – «найди Монтанелли, найди Монтанелли» – «ступай, десять страниц о Маттеи» – «история, история жизни» – «позвони в РАИ» – «найди родственников, жену» – «если не жена, то не подходит» – «кого-нибудь из внутреннего круга, я сам позвоню, непосредственно для интервью, по одному из двух номеров ЭНИ». Он пересек человеческую стену, которая двигалась рывками: каждый следовал за своим вдохновением или шел исполнять какую-нибудь директиву – огромный сбившийся с курса корабль, момент противостояния невидимых сил, время, когда веревки и каркас должны сдерживать тряску.

Монторси и Фольезе ошарашенно застыли. Маттеи мертв. Директор сказал, что «его убили». Монторси немедленно позвонил в управление. С трудом дождался длинного гудка, стоял, приклеившись ухом к трубке, ему было больно, настолько сильно он прижимал ее. Попросил дать трубку кому-нибудь из отдела расследований. Ответил Омбони. Его было плохо слышно.

– Тут черт знает что творится, Монторси… Ты где?

– В «Коррьере»…

– Какого дьявола ты делаешь в «Коррьере»? Немедленно приезжай сюда. Нас всех вызвали. Упал самолет Маттеи. Нужно быть на местах.

– Выезжай за мной, Омбони. Мне слишком много времени понадобится, чтобы самому вернуться.

Он вскочил на ноги, Фольезе последовал за ним. Проводил его к выходу.

– О Боже!

– Господи милосердный…

– Это такой удар… Это…

– Это конец… конец Италии, говорю тебе. – И Фольезе тряс головой.

– Убит…

– Да, вот увидишь. Они отбросят прочь этот вздор о несчастном случае.

– Да, но кто поверит в это.

– Вот именно. Но ты увидишь, увидишь… Насколько я знаю эту страну, объявится кто-то, кто поверит. И в конце концов поверят все.

– Но представь себе… Всего лишь только нечастный случай, который стирает с лица земли хозяина Италии. Того, кто половине мира наступил на больную мозоль.

– Самой богатой половине мира – на них он наступал.

– Какой удар.

– Вы едете туда? Все эти типы из отдела расследований?

– Все. Представь себе расследование такого рода. Они там передерутся из-за полномочий. Особенно если дело нечисто… Как они грызутся, ты бы видел!

Фольезе покачал головой.

– Кто это сделал, как ты думаешь? – Слова Монторси перекрывал грохот, человеческий скрип – стая скрипящих мышей.

Фольезе посмотрел на него, медленно хлопая веками, выбирая жесты, – он шел рядом, слегка подпрыгивая.

– А ты как думаешь?

– Американцы.

– Соединенные Штаты. Он слишком уж сидел у них в печенках. Представь себе, как Семь Сестер начинают бороться с революцией, источником которой является итальянец. Они бы потеряли 50 % доходов от нефти на Ближнем Востоке. Его просто убрали.

– Его убрали. Смотри, какое это крупное событие.

– Крупное, да. Со времен Муссолини и с конца войны не случалось таких крупных событий.

Они вышли из редакции. Рев журналистов приутих. Они почти бежали. Нужно встретиться с Омбони – Монторси больше ни о чем не думал. Он вздрогнул, когда журналист сказал ему:

– А мы? Теперь, когда…

– А что мы должны делать? Меня бросят на дело Маттеи, вот увидишь. Нас всех бросят на дело Маттеи. Как ты думаешь, могу ли я продолжать расследование о ребенке, если есть дело такого рода?

– Там будут спецслужбы. Это будет грязное дело.

– А ты что планируешь делать, Фольезе?

– Если хочешь, я буду продолжать это расследование о ребенке. Между делом…

Монторси:

– Ты думаешь, здесь есть связь?

– Между ребенком и Маттеи?

– Да. Ты ведь говорил о каком-то ритуале сначала?

– О ритуале секты. Да. Но я ведь имел в виду…

Но Монторси уже устремился вперед, он был во внутреннем дворике и сказал ему:

– Может быть, это всего лишь совпадение, нет? – И уже он вышел, его поглотил ледяной отвесный дождь.

Совпадения сотканы из того же ментального вещества, что время и мысли.

На машине – в Павию. Дальше Павии. Туда, куда упал самолет Хозяина Италии. В молчании, слушая только шум шин, приподнимающих пленку воды над асфальтом, в то время как дождь и ветер грохотали по кузову машины, Монторси, Омбони, Равелли и Монтанари – четыре инспектора отдела расследований – следили взглядом за тем, как удаляются и приближаются габаритные огни шедшего перед ними автомобиля, где находились еще четверо из отдела расследований. Шеф отбыл минут на десять раньше их, он, должно быть, уже в Баскапе. Влажная тишина машины – стекла тем временем запотевают от дыхания. Они походили на четыре трупа – согнутые, сидящие, движущиеся все быстрее и быстрее под бичующим их небом. Поля вокруг машины казались темной пучиной, непроницаемой для взгляда. Но они не глядели. Скособоченные, подавшись вперед под действием движения, вдыхая воздух, пропахший плесенью и влагой и кожаной обивкой сидений, они слушали шорохи и громы вдалеке, а «дворники» качались вправо, влево, потом снова вправо. Автомобиль перед ними бесшумно поднимал по бокам стены воды. Они двигались почти вслепую – слепые мертвецы. Кожа Монторси была иссиня-бледной, ткань пальто вытянулась из-за дождя и пропиталась водой, теплой по сравнению с ледяным телом, к которому она проникала. Он отчетливо почувствовал, как морщины разрезают ему подушечки пальцев; сидя в кабине, он начал потеть, между ноздрями и верхней губой начали быстро расти волоски, напитанные теплом и потом. У него опускались веки, стук в правом ухе был непрерывном, монотонным, раздражающим. Даже от тиканья стрелки поворотника, казалось, образовывалась трещина в воздухе, и все четверо вздрагивали. Заднее стекло было покрыто каплями воды, мотор гудел, как барабан, им было тесно, они молчали. Известие о смерти хранило в себе что-то, смутно исходящее от самой смерти. Они выехали из конуса света под фонарем, чтобы снова вернуться в темное пространство, которое примыкало к освещенному пятну и поглощало его.

Омбони закурил сигарету. Никто ничего не сказал.

Они двигались в пустоте, в молчании, казалось, они и приехали из пустоты, и едут в пустоту.

Потом машина, шедшая перед ними, включила поворотник и замедлила ход.

Они поползли по грязной фунтовой дороге, между деревьями, свет фар разбивался на пучки в густой темной листве, а потом вдруг они увидели смутный купол слабого света: свет становился сильнее по мере того, как они приближались к центру. К земному центру водоворота.

Они вышли из машины в грязь. Ботинки запачкались полностью. Грязь доставала даже до брюк. Монторси ощутил липкий холод в пятках. Омбони выкинул сигарету. Фигуры людей четко выделялись на фоне света бесконечного количества фар. Дождь, казалось, превращался в пар в этом потоке света. Лужи полыхали пламенем, в воздухе стоял мерзкий запах жареного человеческого мяса. На деревьях висели горящие кусочки ткани, которые постепенно гасли. На одной ветке была спортивная куртка. Повсюду были люди, которые бежали в разные стороны, черные фигуры, уже покинувшие основной поток ослепляющего света, машины, громоздящиеся на грязных мокрых кочках, затоптанная темная трава, пятна, шум, сирены.

Справа, в луже, он увидел половину черепа, раздутую, распухшую, блестящую. Волосы были опалены и слиплись с кусочками кожи – почерневшая, пузырчатая масса, похожая на застывшую смолу. Монторси вспомнил мумию. Их заливал свет, из-за языков пламени вдалеке испарялся дождь повсюду вокруг, они стояли под горячим, лучистым куполом – признаком цивилизации, которая явилась на помощь слишком поздно, – чтобы засвидетельствовать признаки конца – и будущие смерти.

Они разделились.

Прямо перед собой, под старым густолистым деревом, он увидел тающий лед. Большой фрагмент крыла самолета был очень белым, на нем налипли комья грязи. Он лежал там, неподвижный – искусственная оцинкованная масса, явившаяся бог знает откуда, – на лужайке, которая покоилась в податливой тишине, прежде чем ее нарушили обломки, упавшие с неба. Небо было красноватым, набухшим, взвихренным. Не чувствовалось, что идет дождь. Деревья казались стрелами, выпущенными вверх с земли. Люди, темные силуэты, разговаривали, кричали, бегали туда-сюда, сталкиваясь, – беспорядочное, судорожное, бессильное движение. Нельзя было разобрать ни единого слова.

Два запаха – почти вонь: бензин и горелое мясо.

Вокруг трех офицеров неизвестно какого подразделения стояла, собравшись кольцом, группа репортеров-хроникеров. В центре, видимо, находился свидетель. Издалека видно было, как он спокойно рассказывает что-то, зонт его слегка раскачивался, мутно-зеленые сапоги вязли в грязи, лицо поглупело от холода. И он говорил, говорил, говорил… Монторси подошел поближе, оттеснив журналистов. Три офицера посмотрели на него, не говоря ни слова. Свидетель лепетал с раздражающим акцентом – на дурацком архаичном ломбардском диалекте. Возможно, идиот. Он видел, как все случилось. За тканью слов, слогов, букв трагедия разворачивалась снова, взяв реванш над временем: снова гремел взрыв, еще и еще, – взрыв, который невозможно понять, невозможно представить себе.

– Небо… было красное… оно горело, как огромный костер… искры сыпались повсюду… Самолет… Самолет загорелся, и обломки… они падали на поле, в воду, – говорил он.

Репортеры, склонившись над своими блокнотами, все записывали – все, что произошло на поле, в воде.

Чуть дальше – еще одна кучка людей. В центре – полицейские. Два репортера непрерывно записывали, и шел дождь, так же непрерывно шел дождь. В центре маленькой группы стояла старуха – еще одна свидетельница. Она кивала, указывала в небо тощим бледным морщинистым пальцем, поднятым вверх, в самый дождь. Широко раскрытые глаза лихорадочно блестели, почти в слезах, но голос – тот же самый идиотский лепет и ломбардский диалект крестьян – звучал твердо и сухо. На ней была бледно-зеленая шаль, теперь намокшая от воды. Было холодно. Монторси разобрал несколько слов – разрозненные обрывки:

– В небе – яркая вспышка… взрыв… искры падали вниз… они казались падающими звездами… маленькие кометы…

Полицейские кивали, журналисты записывали. Монторси развернулся и пошел обратно, под деревья.

Он одиноко бродил меж черных стволов густолиственных, увядших из-за дождя и этой катастрофы деревьев. Оглядывал ветви и землю, смотрел на пятна засохшей крови, жженой, жареной, отвердевшей. Остальные из отдела расследований тоже осматривали место происшествия, медленно передвигаясь с фонарями, несмотря на мощные фары, – повсюду вокруг, выискивая следы, пытаясь восстановить траекторию падения. Крестьянин и старуха все еще разговаривали с репортерами, полицейские ушли.

Кровь стала плотной, коричневатой из-за высокой температуры взрыва. Монторси прикоснулся к большому пятну. У него была консистенция пластилина. Палец не оставил на нем следов. Он посмотрел на подушечку своего пальца. Дождь, смочив сухую кровь, снова превратил ее в жидкость. Он увидел, как запекшаяся полоска растворяется на коже. Подумал о крови.

Поднял фонарь вверх, к ветвям, к листве, которая шумела от падающей воды. Теперь было очень холодно. Туман поднимался с полей к этому жидкому леску. Он посветил на листья рядом с пятнами крови (он насчитал их пять, довольно-таки широких). Ничего.На нижней стороне листьев, той, что ближе к земле, не было следов крови. В нем зажглась искристая нить интуиции, он вздрогнул. На первый ствол он не смог вскарабкаться. За второй сумел ухватиться ногами и приподняться. Схватился за ветку свободной рукой. Верхняя сторона листьев, та, что была повернута к небу, была испачкана кровью, загустевшей от жары.Он спустился, проверил третье дерево. Снова загустевшая кровь на верхней стороне листьев. Он сопоставил все это с пятнами крови на земле. Дерево за деревом: на каждом слепящий свет фонаря обнажал бронзовые пятна крови, высохшей во время взрыва. Кровь дождем пролилась с высоты.Они взорвались в воздухе, а не на земле. Он уже собирался позвать остальных, как вдруг ему в голову пришло новое соображение.

Он стал искать, один за другим, обломки самолета. Одно крыло осталось практически целым и, падая, разрубило два тонких дерева (видны были их зеленые раны, откуда капал сок), другие обломки являли собой жалкую картину: куски металла, облупившаяся краска. Он разыскал штурвал. На одном из деревьев, застряв между ветвями, висела спортивная куртка. Деревья были целыми. Не может быть, чтобы самолет упал. Он взорвался, еще не коснувшись земли. Если б он упал, не взорвавшись, перед тем, как разлететься на куски, он сокрушил бы деревья, сломал бы их, повалил на землю. Но деревья были целыми. Речь шла о взрыве на большой высоте.

Перед ним, в атмосфере отчаяния, в суете огней и слов, было место преступления.

Маура Монторси
МИЛАН
27 ОКТЯБРЯ 1962 ГОДА
21:10

Юноша влюблен в прекрасную девушку, у которой, скажем, голубые глаза мечты. Эти глаза для него – не просто конкретная вещь, ибо они рождают в нем также чувство безграничной красоты, неистощимой доброты – они являются воплощением многочисленных желаний, более или менее смутных, – и то же самое относится к другим ее чертам. Быть с ней рядом – значит проникнуть во вселенную, полную обещаний, которые ее красота начинает осуществлять. Мужчина, не чувствующий идеальной красоты в девушке, которую любит, – это мужчина, не ведающий или забывший, что такое любовь.

Игнасио Матте Бланко.

«Бессознательное как бесконечная совокупность»

Маура и Лука прибыли на вечеринку порознь. Комолли жила на улице Иллирико, за бульваром Аргонне. Необъяснимый аромат жасмина пробивался сквозь дождь, наполняя собой внутреннюю лестницу. Было темно. На лестничной клетке было открыто окно, и со двора доносились близкие шорохи. Капель. Трепет темных неподвижных деревьев, ставших как бы стеклянными от дождя. Вечер, его закоулки на окраине Милана. Запах жасмина прочно держался в воздухе. Ступени были низкие, гладкие, чисто вымытые. Оконное стекло протерто до блеска. Между стеклом и черной выщербленной железной рамой облезла штукатурка. Виднелась коричневая сухая стена. Огни переднего фасада освещали лестничную клетку с открытым окном, и морозный ветерок доносил уже не миланские ароматы – жасмин. И крольчатина. Под соусом. Маура подумала: «Кушанье террони. [10]10
  Терроне ( ит.terrone) – так в Италии северяне называют южан. Слово происходит от «terra matta» – «сумасшедшая земля».


[Закрыть]Террони умеют готовить еду». В темноте она опиралась на перила. Металл оказался теплее, чем можно ожидать, как если б кто-то прикасался к нему до нее, к этому металлу, и нагрел его. Огни на лестнице были выключены. Этажом выше – закрытое окно, хотя зазор в штукатурке и мешал закрыть его полностью, и Маура ощутила на губах новое дуновение холода, душистое послание от жасмина с улицы, со двора. На четвертом этаже она остановилась.

Постучала в первую дверь. Уже слышно было музыку, щебечущую болтовню, легкую атмосферу вечеринки. Внутри коллеги по лицею разговаривали, пили. Она устало подумала о Давиде. Маура уже слышала объявление по радио. Разбился самолет Хозяина Италии. Энрико Маттеи погиб, подлетая к Милану. Она подумала, что он там сейчас, Давид.

Судороги, сильные. День, проведенный с Лукой, немного успокоил их. Она позвонила в звонок.

Открыла Комолли. Они поцеловались. Обменялись дежурными приветствиями. Муж Комолли выглянул из гостиной в прихожую, опершись о косяк: одна рука в кармане, другой поправлял очки. Маура знала, что нравится ему. То, как он краснел, она всегда относила на счет своих чар. Веснушки, огромные голубые глаза с выражение расчетливой невинности, светлые губы, тонкие руки. «У тебя бедра матери», – говорил ей Давид. Она нравилась и знала это, и ей нравилось кокетничать с этим своим образом: вся светлая, белая кожа, благоухание сдержанного желания. Внутреннее бормотание, пущенное вспышкой против всего общества, чтоб потушить пустые огни собственной неуверенности. Тревога, которая пожирает день. Потрясающе, как ей удавалось отделить себя от себя самой – она наблюдала со стороны за тем, как ее невинная красота, маленький рост и незащищенность рождают в мужчинах нежность, вплоть до пароксизма желания. Она завоевывала этим других, она могла признаться себе в существовании некой магнетической волны, исходящей от нее. Казалось, от нее нет спасения. Никому. Аура, исходящая от ее пшенично-белой кожи, от дрожащей воды глаз, от волнистой массы волос, почти белых. И все же, хотя она и могла рассчитывать на это, когда она была одна – а она всегда, постоянно была одна – одна, наедине с собой, – ее красота не имела значения. Внутренний трепет, невозможность узнать, откуда происходят эти ее толчки и судороги, угнетали ее. С самого рождения. Она не знала, что делать с ребенком. Она уже обдумала это еще раз. С гинекологом разговаривать не станет. Поговорить ли с Лукой? Она считала, что ребенок пробудит ее от внутреннего оцепенения, хорошо ей известного, и это приводило ее в ужас. Мысль о припадкеприводила ее в ужас.

Муж Комолли пожал ей руку. Голоса из гостиной звучали так, будто хотели быть услышанными, они дрожали в порочном воздухе, на повышенных тонах. Они говорили о смерти Маттеи.

На минуту она заглянула в гостиную. Лука сидел там. Снова дрожь. Лука смотрел на нее. Она смотрела на него.

Здесь была Кри, еще одна коллега, преподаватель математики. Ее муж Луиджи, который трогал себя за подбородок. Здесь был Фабио, философия. Один, он неженат. И Луиза, философия, со своим мужем. Нино, кажется. Кажется, его звали Нино.

Она поздоровалась со всеми, резко повернулась и пошла в ванную.

Яркий свет переливался на белых блестящих плитках. Она рассматривала себя в зеркале. Лилась вода. Судороги становились все сильнее, она корчилась от них. Шум в голове, похожий на шорох песка.

Что она будет делать с ребенком? Почему ее муж стал, день за днем, воспоминанием? Она жила с воспоминанием… Десять лет назад, когда руки его, кожа его, слова его, но прежде всего руки его были для нее как наваждение… Он получил в обмен на уверенность, которую ей давало его присутствие, безграничную любовь. Вместе они постигли, что это был контракт, непристойный вначале и невозможный потом. В ней, в глубине души, существовала как бы внутренняя бездна, мощная и заключенная в скорлупу, которая требовала смысла. Возможно, ответом будет ребенок, эта жизнь, полностью связанная с ее собственной. Тени цвели, мысли разрастались, и ничего, ничего не оставалось. Она поглядела в свои бесконечно голубые глаза в зеркале. В середине радужной оболочки была черная точка, дальше которой нельзя было проникнуть взглядом. Невозможно было полностью рассмотреть себя. Там была пустота, мрак. Там были дни. В том числе те, что прошли. Ей показалось, что она наполнена теплой волной любви – дрожью, которая шла из будущего, как будто кто-то из ее прошлого – из будущего посылал ей могущественную утешительную мысль о чистой любви. Как если бы ее жизнь и жизнь незнакомца, который любил ее в прошлом и в будущем, нуждались в новом круге. Как если б она должна была возродиться, и незнакомец тоже, чтобы довести до конца это окончательное соединение.

В гостиной звучал джаз, как фон, беседа была теплой, приятной, хотя и разрозненной, случайной. Лука по-прежнему смотрел на нее. Они разговаривали. Как если бы были просто знакомыми. Казалось, ему весело. Маура чувствовала себя лучше. Судороги постепенно ослабевали. Она постаралась расслабиться. Музыка была приятной, как некий звук, внушающий светлый, дремотный покой, в котором ее вел голос Луки. Он смотрел на нее так, будто хотел трахнуть ее на глазах у всех.

А души улетали далеко-далеко.

Он проводил ее домой. Лука вел машину. «Дворники» мягко рассекали воду, делая пейзаж более четким и определенным.

Она подумала: скажу ему о ребенке. Сейчас. Что я беременна. Что не знаю, что делать. Я привяжу себя к нему. Вот сейчас.

Она почувствовала, что тает.

Ей не удавалось заговорить.

Он остановил машину, припарковался. Повернулся к ней. Положил ей руку на затылок. Приблизился. Поцеловал ее. На мгновение, всего лишь на мгновение, усталость, которую внушала ей жизнь, исчезла. Они долго целовались. Языком она прошлась по его шее. Его тонкие изящные пальцы трогали ее лицо, ощупывали его, прилипая к поверхности, почти проникая в каждую веснушку. Она убрала свой язык, закрыла глаза, прикасаясь очень белыми руками к его лицу, чувствуя тепло его гладко выбритого подбородка. Они сидели так, на расстоянии дыхания, трогая лица друг друга, как если б она была слепой, пытающейся прочесть его, а он видел все, что будет потом, и от этого ей было хорошо, – две капли крови, затерянные во вселенской ночи.