Текст книги "Во имя Ишмаэля"
Автор книги: Джузеппе Дженна
Жанр:
Политические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)
Инспектор Гвидо Лопес
ПАРИЖ
23 МАРТА 2001 ГОДА
22:40
Они остались там, растянувшись между маленькими лужицами пива и прочими отходами, которыми был покрыт пол. Таким образом прошли часы, часы общего дыхания; часы, в которые у К. сложилось устойчивое впечатление, что он заблудился или что он столь углубился в чужую страну, как ни один человек прежде него никогда не осмеливался, – в неведомую землю, где самый воздух не содержал ни одного из элементов воздуха родных мест, где он, казалось, задыхался – таким чужим он здесь себя чувствовал.
Франц Кафка. «Замок»
Ишмаэль велик. Ишмаэль держит в своих руках все нити – в Париже одна из них порвалась. В Милане, на улице Падуи, возможно, порвалась еще одна. Гвидо Лопес потерялся в безразмерной темноте, выйдя с набережной. Париж бурлил – ночной водоворот – по ту сторону Сены. Он был в центре.
Его отвезли на Монмартр, в гостиницу. Он вернется завтра. Серо остался в главном управлении, чтобы допросить «перевоспитателя» Клемансо: он вытащил его из «Сайнс Релижн», у мальчика в комнате была его фотография, – как это возможно, что он не был в курсе угроз Ишмаэля? Серо попрощался с Лопесом, пожав ему руку, горячо, по-братски. Между ними установилось почти родственное согласие. Он распорядится привезти ему на следующий день, прямо в гостиницу, распечатки файлов из компьютера Клемансо: ребята из технической группы будут работать над ними всю ночь.
Его высадили у гостиницы. Величественная, ничего не скажешь. Понаблюдал, как удаляется машина управления. Вошел, отдал документы, спросил, не доставляли ли факс для него, – нет, не доставляли. Он был не в состоянии сидеть взаперти в номере. Он задыхался в вестибюле гостиницы. Решил выйти на улицу, побродить немного. От холода покалывало тело. Бульвар кишел путанами, жуликами, одетыми в кожу задницами, сутенерами и продавцами зажигалок. Две задницы нюхали «поппер» на углу узкой перпендикулярной улицы. Он вытащил из кармана самокрутку с травкой и закурил ее. Воздух был чистый, и красные огни «Мулен Руж» раздражали взгляд. Он пересек бульвар и пошел по другой стороне улицы, откуда можно было попасть в разного рода порнографические заведения, расположенные напротив его гостиницы. Тяжелая, как животное, близкое к смерти или к безразличию, гостиница существовала за счет порно: огромная, пять этажей. В витринах он увидел неподвижные тела кукол из превосходного латекса – манекены, более похожие на трупы, чем на искусственных людей, – покаянные, идиотические взгляды, – у них поднимались вверх кисти рук, между которыми было отверстие – такое, чтоб туда мог войти член. Слепки нелюбви, похоронная пластмасса. Взглядом, издалека, Лопес ощутил их тяжесть. Синтетические волосы блестели, как волосы невоздержанной старухи. Рты были полуоткрыты, губы зафиксированы в гримаске, которая изображала экзотическое обещание – времяпрепровождение в ночном клубе. Мертвые были живыми, живые были мертвыми.
Он пошел к подъему на Монмартр. Увидел двух растрепанных туристов – возможно, отца с сыном, еле тащившихся от усталости: отец седоватый и худой, сын – толстый, оба с выпученными глазами, разочарованные, – два одиноких мужчины, сопровождающих друг друга, – и к ним уже пристала крашеная проститутка-блондинка, вся в локонах, которая обращалась к ним по-итальянски и приглашала их зайти в заведение с красными огнями. «Мозет быть, мальсики», – говорила она, глядя на их обувь и по ней делая вывод об их национальности. Значит, это итальянские туристы: Лопес понаблюдал за поведением того, которому было за шестьдесят, который ежился в своем оливковом непромокаемом плаще и отвечал путане горькой улыбкой, полной хищного и далекого опыта, – безнадежным знаком, в котором отразились прежние, прошедшие печали и страсти. Молодой человек был похож на кретина, у него был темный цвет лица, видно было, что ему хочется остановиться и поговорить со шлюхой. Парочка итальянцев прошла мимо, и путане так и не удалось обратиться к ним. Лопес перешагнул порог и вскоре оказался внутри ночного клуба.
Он выпил пива, пока усталая тридцатилетняя гладкая фигуристая женщина танцевала стриптиз. Пол был грязный от пива, чеков и мокрого сигаретного пепла. У хозяйки бара между пальцами были слишком разросшиеся перепонки, и Лопес представил себе, как это упадочное амфибиеподобное существо выросло там, в темноте, разливая пиво и слушая треп разного рода нигилистов – морской порт без моря, сексуальный пупок без пола, – Лопесу казалось, что можно было бы трахаться под столами и диванами возле стойки, обжиматься там с путаной всю ночь, терять себя, заснуть.
Пока он с трудом хлебал пиво, противно пенистое, к нему подошла путана. Она была хорошенькая, бледная, миниатюрная, взгляд ее блестел в наполненном дымом развратном полумраке, – это была путана, которая несла в себе идею далекой чистоты, которая ничего общего не имела с ней, – образ места, возможно, местечка в горах, где она родилась. Лопес улыбнулся. Путана тоже улыбнулась. Ее звали Клодин. Ей не хотелось говорить о себе. Лопес хочет трахнуться?
Ты можешь войти в нее без презерватива и перестать думать о том, чтоб потерять себя, и всей кожей почувствовать сопротивление ее не смоченных стенок, и в то же время наблюдать за сморщенным лицом, которое изображает отчужденное, лживое удовольствие. Это ласка по обязанности – за проигранную войну. Можешь толкать судорогами, предчувствуя тот момент, когда все это окажется напрасно – не пусто, но бесполезно, – здание, само по себе искусственное, мнимый ты, который обрастает плотью, начиная от напряженных больших пальцев на ногах, которые толкаются вперед. Ее маленькое тело скрючивалось от каждого толчка, как бумага для подарочной упаковки, шуршащая, когда ее складывают, – неподатливая податливость, которой определяется трудность, с которой мы оборачиваем коробку, чтобы подарить ее. Маленькое игольное ушко, в которое невозможно вставить толстую свернутую нитку, смоченную слюной, чтобы она вошла, – а она не входит. Толкай до предела, до того момента, как мгновенно и болезненно соприкоснешься головкой с ее шейкой матки, – после чего на минуту ее лицо исказится от боли, и наружу вылезет правда, на которую она не была способна раньше. Она бормочет слова на знакомом, но неизвестном языке. А ты толкай, толкай, до тех пор пока в этом акте продвижения вперед и разрыва ткани все не забудется, чтобы это подвешенное состояние залечило раны, на которые были наложены швы, и чтобы познать смутное чувство прочности в конце, когда ты снова входишь в мир, а мир снова входит в тебя, своим свинцовым присутствием. Толкай, толкай, чтоб кончить… Далека от возбуждения эта тупая механическая боль, которая обездвиживает ствол члена и оставляет изнуренной и сухой ее – без кровинки, бледную, и поток слюны, который мог бы излиться с твоих губ на ее губы, не течет, потому что тебе давно уже запретно всякое подобие любви.
В конце Клодин, путана, на своем итальянском инспектора Клузо спросила, о какой это женщине он думал, пока трахал ее, а Лопес не ответил и закурил новую самокрутку, и они вместе курили в тишине на разобранной постели, которая воняла пылью и, может быть, чужим потом, в комнате под потолком ночного клуба.
Когда он вышел, в лицо ему ударил ветер. Шлюха с белобрысыми локонами все еще была там, она все время что-то говорила резким голосом, завлекая возможных клиентов и обращаясь к прохожим на разных языках, определяя их национальность по модели обуви. Он вернулся в гостиницу. Никакого факса от Калимани. Взял ключ, поздоровался с ночным портье, поднялся по лестнице – шаги его приглушило алое пушистое, слишком толстое ковровое покрытие, – открыл дверь номера, бросился в постель.
Проснулся без четверти семь. Распечатки файлов с жесткого диска компьютера Клемансо уже прибыли, когда он спустился вниз, чтобы позавтракать. Он не помнил своих снов. Он мог сказать только, что побывал в каком-то горячем отсутствии мысли. Никаких кошмаров. Он чувствовал себя таким уставшим, как будто и часа не проспал. Ему вручили запечатанный пакет. Патрульная машина оставила его для инспектора, когда не было еще семи часов. Он сел подальше от парочки, которая завтракала и болтала вполголоса. Повидло вызывало у него отвращение. Техники работали всю ночь. Сверху в папке лежал отчет о техническом состоянии: никакого пароля, никакой защиты, допотопные программы-антивирусы. Им пришлось работать с буферной памятью, чтобы постараться реконструировать пути интернет-навигации Клемансо. Поскольку в почтовом ящике хранились обычные мейлы – спам, просьбы вступить в сетевой клуб, краткие, малоинтересные письма кродственникам, – техники заподозрили, что важные для Клемансо письма находятся в почтовом ящике в интернете. Они попытались обнаружить его, расшифровав кэш-память. Они вошли на сервер провайдера Клемансо, чтобы обнаружить следы маршрутов его IP. Проверили самые известные почтовые веб-сервера: iName, Hotmail, Yahoo. Клемансо мог также удалить все содержимое своего ящика. Это была безнадежная попытка. Им бы понадобился ордер на просмотр бэк-апа миллионов пользователей. Хозяева могли отказаться открыть серверы, сославшись на протоколы приватности.
В конце концов им удалось.
Они искали вне егокомпьютера, потому что внутриего компьютера не было ничего. Искали наиболее банальным способом, каким можно было искать: спрашивали. Они задавали различные параметры в поиске: «Клемансо», «Жорж», «Киссинджер», «Сайнс Релижн». И еще, разумеется, «Ишмаэль». Результат появился поздно ночью – ответ на запрос «И. + Жорж». Это был бесценный случай. Поисковая система выдала ответ. Компьютер вывел список результатов. Веб-страницу, которая удовлетворяла параметрам поиска. Она была расположена на неком почтовом сервере, а именно Wanadoo.fr. Разумеется, эта страница уже не была доступна. Бог знает, каким способом поисковая программа перехватила этот текст, пробившись через защитный фаервол сервера. Из ответа, выданного программой, угадывались первые строчки мейла, который получил Клемансо:
Этих данных было достаточно. Техники из парижской полиции вошли на сервер Wanadoo.fr. Логин почты Клемансо был «льюис». Пароль – «иисус». Клемансо был придурок. Удалось восстановить три мейла. Один принадлежал Бобу. Адрес соответствовал: это был тот же Боб, что и в электронном письме, предоставленном Сантовито американцами, – единственная ниточка, ведущая к Ишмаэлю, которой они обладают на данный момент. Смысл вычленить не удавалось.
От: bob@liebernet.de
Дата: 10 февраля 2001
Кому: lewis@wanadoo.fr
Тема: Гамбург
Жорж,
И. все устраивает в Париже по плану. После последних поручений в Гамбурге действуй же. Ребята ждут тебя 15. Встреча будет в Банхофе, в месте, о котором – в письме прошлой недели. Распоряжения относительно К. остаются неизменными. Будет также Ребекка и еще один человек из шведской ячейки. Великий американский дуб будет повержен, теперь это наверняка.
Дай мне знать о твоем возвращении.
Помни, что мы работаем вместе ради славы Ишмаэля. И да пребудет с тобой тоже слава Ишмаэля. Твой Боб.
От: lewis@wanadoo.fr
Дата: 11 февраля 2001
Кому: bob@liebernet.de
Тема: Re: Гамбург
Боб, билеты пришли. Поэтому все ОК.
Да славится И.
Жорж
От: lewis@wanadoo.fr
Дата: 16 февраля 2001
Кому: bob@liebernet.de
Тема: Все хорошо
Боб, я не написал тебе сегодня ночью, потому что был в депрессии. Поблагодари всех из группы за доверие. Никакой проблемы не было. Документы превосходные. Если воля Ишмаэля исполнится, мы должны будем увидеться уже 25.03 в Стокгольме. Я буду ждать тебя там. А ты тем временем передавай привет от меня прекрасным ребятам из Гамбурга, которые отлично поработали.
Да славится И.
Жорж.
P.S. Ребекка превосходно подходит на главную роль. Действительно, она прекрасна!!!
Замысел складывался постепенно. Клемансо опирался на других членов церкви Ишмаэля – людей из Гамбурга, из Стокгольма. Не выплыло пока ни одного итальянского имени. Киссинджера должны были убить в Париже. Великий американский дубдолжен быть повержен и будет повержен, «это наверняка». Но почему? Кто такой Ишмаэль, чтобы распоряжаться покушением на Киссинджера? Почему именно Киссинджер? Это бывший «сильный мира сего» и даже не первого ранга: не президент, а его советник… В Гамбург Клемансо действительно ездил (Лопес инстинктивно искал два билета на самолет в квартире на бульваре Распай, – они были там). А в Милане? Будет ли Ишмаэль покушаться на Киссинджера и в Милане тоже? В Черноббио? Не было никаких следов, указывающих на связь Ишмаэля с итальянской группой. И потом: с какой группой? У Лопеса не было того элемента, от которого можно было бы оттолкнуться. Он располагал единственной общей уликой: синяки. Синяки на разорванном теле Клемансо и синяки на трупе с улицы Падуи. Возможно, ритуалы.В Соединенных Штатах – облава на группу Ишмаэля во время чего-то вроде садомазохистского ритуала. В Франции – аналогичный ритуал. В центре всего – дети. Все было расплывчато, масса географических названий, имен людей. Киссинджер, педофилы, покушения, церкви. Это было слишком:слишком много элементов, слишком много данных, слишком много преступлений, слишком много перспектив, слишком много городов, слишком много тайн, которые не нанизываются одна на другую…
Он перечитал мейл. Ребекка отлично подходит на главную роль– на какую роль? Лопес пробормотал: «В задницу». Он поднялся в номер. У него было время на то, чтоб покурить травки, и он это сделал. Два часа спустя он был в аэропорту.
Сидя в самолете, он свысока наблюдал за ангельскими слоями сверкающих воздушных облаков и думал о том, что должен размышлять о чем-то глубоком, но ему не удалось; он все еще испытывал горечь, когда сошел с самолета – через бесконечные ряды кресел, глядя сквозь двойной пластик иллюминатора, размывчатый от царапин, – в Милане, в Линате.
Инспектор Давид Монторси
МИЛАН
27 ОКТЯБРЯ 1962
17:40
Конечно, не случайно именно в этот период были задуманы и осуществлены наиболее грандиозные совместные операции на тайном уровне – между секретными службами общего и разного профиля, американскими и итальянскими, которые все чаще и чаще шли на контакт с секретными службами других, восточных стран, лишь внешне и формально поддерживая с ними статус конфликта.
Карло Палермо. «Четвертый уровень»
Монторси почти не верилось. Пока Фольезе сыпал именами, датами, названиями мест, Монторси казалось, что он находится в самом центре совпадения, в самом центре сложного механизма цепочки интуитивных озарений.
Голос журналиста добрался до людей, связанных со шведскими спецслужбами. Фольезе раньше был женат. Его бывшая жена была как раз шведка. Он был знаком с ее друзьями, там, в Стокгольме, они остались в хороших отношениях. Время от времени они передавали ему информацию о персонажах, связанных с итальянскими спецслужбами. У журналиста в блокноте всегда есть что-нибудь в таком роде, сказал Фольезе. Информаторы за пределами Италии – чтобы понять, что происходит в Италии. И вот таким образом от шведских информаторов поступили эти данные. Международная ситуация постепенно ухудшалась. Кубинский кризис наглядно демонстрировал это. Конфликт с русскими разыгрывался также, и прежде всего в Европе, – также, и прежде всего в Италии, с участием КПИ, которая насчитывала наибольшее число членов сравнительно с другими коммунистическими партиями Европы, и главным образом с участием самого могущественного в государстве человека, Энрико Маттеи, который балансировал между интересами США и СССР. Американцы не только разместили в Италии впечатляющее количество своих агентов. Они не только организовывали штаб-квартиры. Не только налаживали координацию с военными базами. Они были готовы организовать что-то вроде гражданской вербовки.Что-то вроде религии, насколько стало известно из последних уточнений, во время последних бесед со шведскими друзьями. Светская религия – в общем, секта. Которая заведет досье на итальянских адептов, соберет информацию об их друзьях, об их знакомых. Которая будет использовать в своих целях каждый голос, любые средства, какие только приходят на ум. Группа, которую нужно «пересадить», ex novo, подальше от ватиканских кругов. Субсидировать, устроить так, чтоб она разрослась. Нечто, что в подходящий момент сможет преобразоваться в оппозицию высокого уровня. В первое время она будет только поставлять американцам информацию. Практически опорный пункт – подвижный, действующий на самой территории. Организация вне всяких подозрений. В ходе второй фазы эта свободная ассоциация может легко трансформироваться в силовую группу, влиять на политические процессы, диктовать свои условия на высоком уровне. Они все просчитали. Связные в Стокгольме открыли ему, что американцы готовы были рыбачить в море проповедников, которые существовали у них на родине. На операцию были выделены значительные средства. Они подобрали людей.
– Людей? – спросил Монторси.
– Человека, сказать по правде.
– Какого человека?
– Того, вокруг кого будет вертеться группа.
– Святошу…
– Ну, я полагаю… Об этом я ничего не смог узнать. Только имя.
– Имя?
– Имя.
– Ишмаэль?
– Именно, Ишмаэль.
Американцы, Маттеи.
Американцы, Ишмаэль.
Ребенок под плитой на Джуриати. Маттеи передмемориальной доской на Джуриати.
– Ты что думаешь об этой истории с Джуриати? – спросил Монторси.
Журналист перенес свой вес на другую ягодицу, перекинул ногу на ногу.
– Здесь есть два интересных момента. Я бы отталкивался от них.
– Какие моменты ты имеешь в виду?
– Ну… Первое – это, разумеется, доска. Если кто-то убивает ребенка, то есть если этот кто-то маньяк, то первое, что он делает, – это пытается спрятать труп, разве нет? Если ты спрятал труп – значит скрыл преступление. Если только ребенок не был похищен или, как я понимаю, о его исчезновении не заявили. Но даже в этом случае такое заявление должно произвести много шуму. А мне кажется, что не…
– Нет, я проверял. Хотя чиновник из полиции нравов, который знает об этом больше, чем я, говорит, что круг педофиловсуществует и что, вероятно, речь идет о круге очень высокопоставленных персон, неприкосновенных.
– Такие вещи, впрочем, всегда существовали… Нет, но дело в том, что оставить его там, на виду, рядом с доской, – это значит прежде всего пойти на риск: тебя могут увидеть, это общественное место, так или иначе… А потом, в любом случае ты знаешь, что его скоро найдут. Сколько часов прошло между временем смерти и временем обнаружения?
– Мало. Мало.
Фольезе, задумчиво:
– Вот именно… Я вижу в этом что-то вроде предупреждения. Не знаю… сигнал… возможно, ритуал…
– Это почти тот же вывод, к которому я пришел. Тогда должна быть какая-то связь с доской…
– Да, в том смысле, что иначе… какое содержание у этого знака? Как понять значение такого рода деяния?
Монторси нахмурил лоб.
– Однако есть какое-то значение для того, кто действительно знает о том, какова связь между ребенком и доской, разве не так?
– Да, но ты знаешь, что первой его нашла полиция. Или это было предупреждение кому-то внутри полиции, или же они надеялись, что об этом узнает… кто-нибудь из газетных кругов, нет?
Снова уныние – у Монторси.
– Нужно работать с тем, что мы имеем. Информация о партизанах и о доске… Практически ничего. Карточки на партизан отсутствуют. В этом ты, Фольезе, правда можешь быть очень полезен. Ты можешь двигаться, а я…
– Так вот второй факт, который мне кажется относящимся к этой истории, – то, что у тебя забрали дело… Мне кажется, у тебя его забрали, потому что ты не закрыл его…
– Это как посмотреть. Это нередкое явление. Не в первый раз у меня забирают расследование…
– Да, но если у тебя его забрали, это значит, что кто-то это предупреждение, ну или смысл того действия, понял.
– У нас, в управлении?
– Если предпосылки верны, а у тебя забрали дело… ну, скажем так, чтобы притормозить его… так вот это значит, что кто-то в полиции, кто-то над тобой, понял, что некоторые вещи не следует трогать.
Теперь они смотрели в пустоту – некую форму мысли в пространстве между их взглядами, – момент, когда все может свершиться, но ничего не приходит на ум: никакой стратегии, никакого плана. Ничего.
Монторси промолвил:
– У нас мало сведений. Имена партизан. Даты. И как максимум – фотография открытия мемориальной доски.
Фольезе засмеялся:
– Фотография с Маттеи и прочими.
Монторси тоже улыбнулся:
– Но я даже не знал, что он был партизаном, Маттеи.
– Да. Он был командиром Корпуса добровольных борцов за свободу.
– То есть?
– Белые партизаны, католические. С одной стороны, коммунисты. С другой стороны, бойцы из Партии действия, светские, республиканцы. Чтобы дорисовать треугольник, были нужны католики. Маттеи был в элите, на вершине иерархической лестницы белых партизан. Впрочем, странно. Присутствие Пайетты и Лонго, коммунистов, а также президента АНПИ, Союза итальянских партизан – а они красные – рядом с Энрико Маттеи. Если хочешь, я отсюда начинаю свое расследование.
– А я тем временем пойду поговорю с Арле из отдела судебной медицины…
– Когда?
– Завтра.
– В таком случае и я попробую откопать немного подробностей об этой казни.
– Да, попробуем таким образом. Прощупаем почву.
– Возможно, это нас ни к чему не приведет.
– Во всяком случае, мы хотя бы попробуем. Хуже мы, уж во всяком случае, не сделаем.
Фольезе, сияя:
– И даже если мы ничего не найдем, ты дашь мне первому знать о ребенке, правда?
– То есть?
– То есть если ты узнаешь, что они хотят созвать пресс-конференцию, ты предупредишь меня?
– И так ты обойдешь всех. А ты стервятник, Фольезе. – Монторси смотрел ему прямо в глаза, но благодушно. Фольезе не был стервятником. Это механизмы. Техника безразличия, которая называется журналистикой.
– Говорю тебе, Монторси… Я хочу со всем покончить здесь. Я хочу перейти в «Джорно». Все, что поможет мне вырваться из этой братской могилы, приветствуется.
– В «Джорно»?
– В «Джорно».
– К Маттеи?
– К Маттеи.
Внезапно что-то переменилось в застоявшемся воздухе огромного круглого зала. Это была какая-то вибрация, нарастающий шум. Казалось, даже круглый пандус и балконы-кабинеты дрожали. Постепенно нарастала тряска, которая разрывала воздух. Голоса вдруг затихли. Все лица, удивленные, перекошенные, повернулись к центру. На арене огромная толпа, как в день Страшного Суда, идущий кругом пандус – колоссальный памятник недеянию, идущий к слепой галерее, наполненной тишиной. Затем возник глухой шум, шум, который, казалось, был источником всех звуков. Воздух сжался, потом расширился горячим потоком. Лица погасли. Что-то темное и лучистое, казалось, взорвалось в огромном помещении и будто разрезало его на два полукружия. Как оползень во времени, как опасная радиация, которая затронула все и всех. Потом медленно возник в центре лифт-клетка, внутри стояла неподвижная прямая фигура, она медленно поднималась из глубины, являясь на свет в центре зала. Это был директор. Он был одет в темное, с восковым лицом, с лихорадочными глазами, уставленными в одну точку, туда, где стояли Монторси и Фольезе, но дальше, – взгляд, потерявшийся в бескрайней дали, за пределами круглых стен. Лифт остановился. Дверь открылась. Шатаясь, как умирающий, директор сделал несколько шагов в безжизненной тишине, среди десятков немых белых тел, которые плотно наполняли собой зал. В воздухе возник второй оползень, поменьше, ощутимый вокруг фигуры директора. Он говорил тихо, рот его дрожал, в то время как с губ, словно тяжелое, гладкое яйцо, падала массивная Новость, которая эхом расходилась от центра к стенам, теряясь и разбавляясь в пространстве, чтоб потом снова разрастись, отдельные слоги, сначала «мер», потом постепенно, в повторениях оно искажалось: «мру», почти «мр», – а после тишина.
Директор сказал:
– Он умер. Он умер. Убили Энрико Маттеи.
Спустя несколько минут в руках у Монторси и Фольезе была сводка новостей.
Офис АНСА. [8]8
Национальное агентство печати.
[Закрыть]27 октября 1962 года. 19:10РАЗБИЛСЯ САМОЛЕТ МАТТЕИ
Милан.После последнего выхода на радиосвязь с контрольной вышкой Линате в 18:57:10 реактивный самолет I-SNAP с инж. Энрико Маттеи, президентом ЭНИ, на борту, не подтвердил сигналы начала процедуры приземления. Согласно уточненным на данный момент данным, самолет разбился в местечке Альбаредо, в коммуне Баскапе провинции Павия. В живых никого не осталось. На борту самолета вместе с инж. Маттеи находились пилот Ирнерио Бертуции и американский журналист Уильям Фрэнсис Мак-Хейл.
Они прочли заметку. Было слишком поздно, бесконечно поздно.
Нью-Йорк Таймс
5 ноября 1962
Смерть серого кардинала
Вашингтон Ди-Си.Бывают случаи, когда смерть отдельного человека, который не пользовался особенно широкой известностью, обретает мировое значение. Так, возможно, будет и в истории с Энрико Маттеи, погибшем несколько дней назад в авиакатастрофе.
Маттеи, хотя и был известен только как глава топливной монополии своей страны, был, вероятно, самым влиятельным человеком в Италии. В любом случае он предпочитал вести закулисную игру, выступать в роли éminence grise. [9]9
серое преосвященство ( фр.).
[Закрыть]Его влияние распространялось на итальянскую политику, на равновесие между Западом и Востоком в холодной войне и, косвенно, на дипломатические отношения сил НАТО с коммунистическим блоком и афроазиатскими политиками, занимающими нейтральную позицию. Маттеи был человеком большого обаяния, ума и мужества. […] Он не был коммунистом, и ему было не по пути с коммунистами, хотя он и развивал в последние годы активную антиамериканскую и антинатовскую деятельность.
Поскольку на него возложен был груз ответственности за итальянские интересы на нефтяном рынке, он внезапно открыл, что существует огромное соперничество с европейскими и американскими конкурентами. Он выдвинул теорию, согласно которой государственной политикой западных стран тайно руководят их нефтяные компании.
[…] Худой, с красивым хищным лицом, он походил на кондотьера эпохи Возрождения, а вел себя как мошенник и шулер XIX века.
