Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Я не говорю, что они не заметили моего исчезновения и, возможно, даже немного скучали по мне. Я просто говорю, что велика вероятность того, что никто не подумал:

"Кто-то похитил нашего клоуна на парковке".

И не объявил в розыск.

Подобные мысли только усугубляют ситуацию.

Единственные мысли, близкие к хорошим, – это мысли о смерти или мести.

Каждый день она спускается вниз и встречается лицом к лицу со своим демоном. Тот факт, что я не один из них, всегда не имел значения. Для нее это предмет гордости. Видя меня таким слабым, она чувствует себя сильной.

Я ее тотем. Ее плацебо. Ее триумф воли. Я заменяю всех, кто когда-либо причинял ей зло, всех злых клоунов в фильмах, которые она когда-либо видела. Я – причина задержки в развитии ее детского голоса. Источник всех шрамов на ее душе.

И она заставляет меня расплачиваться за все это.

Вот тут-то и появляется Джерри.

Первое, что он сделал после того, как отрезал мне язык, – это пришил этот резиновый шарик обратно к кончику моего носа.

– Не-а-а, – сказал он, ухмыляясь, когда игла вонзилась в него. – Так просто ты не отделаешься.

Затем он аккуратно прикрепил проволокой эти перчатки с Микки-Маусом на толстой подкладке к моим запястьям, стараясь не задеть вену. Так что мои пальцы оказались внутри этих четырех мультяшных пальчиков, и я не мог расшнуровать швы, сопротивляться. Или перегрызть себе глотку, в зависимости от обстоятельств.

Она может навещать меня весь день, когда захочет, в перерывах между перекусами, секс-игрушками и реалити-шоу, на которые она тратит все остальное время. Насколько я могу судить, она никогда не покидает этот чертов дом.

Но ночью Джерри приходит домой. И я – его проект.

Каждый вечер после работы он тащит меня обратно в кресло.

Каждый вечер он наносит ещё немного татуировок на мое лицо.

Он мог бы сделать это все сразу, но он не торопится. Это явно его любимая часть дня. На нанесение только белого ушло два месяца. На губах он провел три недели. Теперь он нарумянивает мои щеки. И я знаю, что на очереди глаза.

Черт возьми, если я не провожу каждую секунду в этом кресле, желая убивать его снова и снова. Его и его глупую подружку. Я наматываю цепи на их шеи. Я втыкаю иглы им в глаза. Я насмехаюсь над ними, мучаю и истязаю их. Глаза в глаза. Нос к носу. Конечность за конечностью. Клетка за клеткой.

Тем временем я сру в водосток на бетонном полу, который является моей кроватью и единственным домом. Он проделал люк в моем клоунском костюме, оставив мою голую задницу открытой. Время от времени они поливают меня из шланга. Я дрожу целыми днями, от меня разит плесенью и потом. Я чешусь и у меня все болит. И это продолжается вечно.

Так что простите меня, если я чертовски грустен.

Я смотрю на корн-дог. Только его части зеленые. Я, к сожалению, благодарю Бога, что больше не чувствую вкуса. В последний раз я ел сладкую вату с гравием, посыпанную таким черствым попкорном, что у меня ломило зубы.

Я думаю, стоит ли мне это есть? Какая-то часть меня страстно желает умереть. Двигаться дальше. Быть свободным. Перевоплотиться в букашку, собаку или дерево. Даже если за гранью нет ничего, кроме черного на черном, это все равно должно быть чертовски лучше, чем это.

Я давно разочаровался в Рае.

Но часть меня упрямо хочет жить. Я знаю, что может произойти что-то чудесное. Потеря уверенности. Эмоциональный прорыв. Открытие. Возможность. Ты просто никогда не знаешь наверняка.

С философской точки зрения, в своих самых заветных мечтах я хотел бы думать, что когда-нибудь смогу помочь им увидеть свет. Изгнать этого идиотского клоуна-демона. Преодолеть их психоз. Пресечь страх. Проложить путь к исцелению и искуплению.

Но больше всего мне хочется разорвать их гребаные глотки и насрать внутрь.

"Я тебя не боюсь", – повторяет она каждый день, как мантру.

Но, думаю, ей следует бояться все больше и больше.

Это самое близкое к демону изображение, которое я когда-либо видел.

Вот так и появляются страшные клоуны.

САМЫЙ ДЕРЬМОВЫЙ ПАРЕНЬ В МИРЕ (РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА)

(2015)

Самый дерьмовый парень в мире свернулся калачиком в своей постели в канун Рождества, пухлый и румяный в своей атласной пижаме. Он инвестиционный банкир, специализирующийся на сомнительных ипотечных кредитах, так что это очень, очень хорошая кровать.

На самом деле, почти все в его 30-акровом поместье в Малибу хорошее, кроме него самого. Его бассейн. Его теннисный корт. Его "Хаммер", его "Тесла", его "Порше", остальные семнадцать комплектов колес из его коллекции. Частный кинотеатр, в котором он показывает фильмы с Адамом Сэндлером и Мишель Бэй, которые приносят ему дополнительно пару миллионов долларов в год, независимо от того, ходит на них кто-нибудь или нет, оборудован по последнему слову техники. Потому что он может себе это позволить. Он может позволить себе практически все.

Ему нравится владеть красивыми вещами. Как можно большим количеством. И делать с ними все, что ему заблагорассудится, и когда, черт возьми, он захочет. По его мнению, он владеет всеми и вся. Они просто еще этого не знают.

Потрясающе-изысканная, покорная, высококлассная эскортница, с которой он провел последние три часа, оскорбляя и мучая ее, была значительно – значительно! – приятнее его.

– Счастливого Рождества, шлюха! – были его прощальные слова.

Он дал ей на чай десятидолларовую купюру, которую бросил на мраморный пол, так что ей пришлось наклониться, чтобы поднять ее, прежде чем отправиться домой к своей замечательной дочери и всему смыслу ее жизни.

Как я уже сказал: это был самый дерьмовый парень в мире.

И вот он здесь: спит как младенец, храпит как лось, накачанный кокаином и коньяком тысячелетней выдержки. По его мнению, он король мира. Этого парня ничто не тронет.

Он не замечает, как ползучие тени скользят по картинам Пикассо, украшающим его стены. Не видит, как отбрасывающие их фигуры размером с пинту подкрадываются все ближе. Его дорогая сигнализация полностью отключена. Его охрана – сплошь жестокие головорезы, но все же в триллион раз лучше его – остается совершенно равнодушной.

И только когда они запрыгивают на кровать, он просыпается в тупом, полукоматозном удивлении.

Но когда первый из них опускается на колени и бьет его прямо в лоб, это определенно привлекает его внимание. Он восклицает "ЭЙ!", от удара падает на подушки, три зуба выбиты и направлены прямо в дыхательное отверстие.

Его затуманенные глаза приоткрываются, и он видит яркую остроконечную шапочку на голове маленькой усатой тени. Рядом с ней еще одна. Одна в красной шапочке. Другая в зеленой. Глаза обеих горят яростью в темноте.

Второй наступает ему на огромный живот, и самый дерьмовый парень в мире садится, ослепленный болью, хватая ртом воздух, с зубов, испачканных кровью, стекает слюна ему на колени.

Он не замечает, как ему на голову набрасывают ярко-зеленый мешок, пока тот уже не душит его, тянут все ниже и ниже, грубые руки приподнимают его задницу так же, как он снимал трусики с эскортницы, а затем стягивают его до самых ног и дальше. До тех пор, пока он полностью не окажется внутри. С узлом на конце.

Следующее, что он помнит, это как его стаскивают с кровати, как он падает, сильно ударяясь о мрамор. Затем его волокут через комнату, в холл и вниз по лестнице, нанося удары один за другим. Визжащий и ревущий, но безрезультатно.

Сквозь ткань мешка он может видеть приглушенные огни своей огромной рождественской елки. Двадцатифутовая елка, каждый дюйм которой покрыт чешуйками чистого золота и украшен блестящими украшениями стоимостью 10,5 миллионов долларов. Каждый год он готовит что-нибудь новое. Это его рождественская традиция.

Когда они подошли к камину, он тут же пожалел, что развел в нем огонь. Это отбрасывало огромные тени на задницу эскортницы, когда он размахивал руками и пригвождал ее, да. Но теперь пламя превратилось в угли.

Они вспыхивают на секунду, когда его бросают на них. Кричащего.

А затем он поднимается по трубе.

Пять секунд спустя он со свистом приземляется, как мешок с мясом, на крышу. Пару секунд спустя он слышит глухие удары с обеих сторон. Прямо перед ним раздается звериное ржание незнакомого вида. Его тащат к нему. Он чувствует запах спутанной шерсти.

Он слышит стоны других, затем они становятся все ближе, приглушенные, как его собственные. Он чувствует, как его поднимают сильные сердитые руки. Затем он приземлился на что-то, что извивалось под ним.

Двадцать секунд спустя они начали лететь.

С этого момента только свирепый ледяной ветер и головокружительная скорость, которая, кажется, будет длиться вечно. Он едва слышит стоны десятков людей, которые окружают его, каждый в своем праздничном мешке для похищения.

Он цепенеет задолго до того, как холод становится по-настоящему арктическим. И наконец они приземляются.

Самого дерьмового парня в мире одним из первых сдергивают со спины, швыряют на землю и волокут через лязгающую дверь подземелья в уродливую каменную камеру с тусклым освещением, где вонь отчаяния лишь немногим сильнее, чем непрекращающийся вой проклятых.

Только когда он слышит, как за его спиной открываются и закрываются стальные ворота, он, наконец, может снять мешок с головы.

Он находится в огромной средневековой тюрьме. Он может видеть тысячи других тюремных заключенных. Каждый из них напуган не меньше, чем он. Все до единого не могут понять, как они могли оказаться в таком ужасном месте.

– Что, черт возьми, я наделал? ВЫ ЧТО, НЕ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ? – вопит один пленник за другим.

Никто не может кричать громче, чем самый дерьмовый парень в мире.

В этот момент вдалеке со звоном открывается металлическая дверь, и по коридору выходит невзрачная, но очаровательная маленькая старушка в рождественском фартуке и платье. По бокам от нее охрана из низкорослых эльфов в остроконечных шляпах и со свирепыми глазами. Двоих из них он, как ему кажется, узнает.

– Вон тот, – говорит она, указывая на человека, и идет по проходу. – Мы действительно любим наших нераскрытых серийных убийц. О, из этого может получиться что-то хорошее. Мне нравятся его нефтяные сделки с саудовскими корпорациями, то, как он платит террористам и эксплуатирует всех женщин.

Однако, когда она доходит до самого дерьмового парня в мире, ее старушкины глаза загораются. Они освещают его, как прожекторы.

– О, но ЭТОТ парнишка! – громко смеется она.

И это знак одобрения.

Следующее, что он помнит, это как его вытаскивают из камеры и грубо толкают по коридору мимо тысяч и тысяч других людей. Пока он не доберется до входа в мрачный серый лестничный колодец, и его будут подталкивать вверх, вверх, вверх, прочь от все более гулких воплей отчаяния.

И навстречу нарастающим звукам теплого и неистового смеха.

И, о, запахи, которые манят сверху...

Дверь на верхней площадке лестницы ведет в огромную, просторную и совершенно очаровательную кухню в стиле старинной сказки. О такой кухне можно только мечтать, она расширена почти до бесконечности. Божественно освещена. Она одновременно и скромно-причудливая, и откровенно великолепная.

Сотни мерцающих горшочков висят рядами на потолочных стойках, которые тянутся все дальше и дальше. Полированные деревянные шкафы простираются настолько далеко, насколько хватает глаз. Вдоль стен, одна за другой, тянутся печи размером с холодильники в морге. На стольких плитах кипит огонь, что уму непостижимо, и все это доставляет обонятельное наслаждение.

А от запахов захватывает дух. Это запахи самого сладкого рая.

Самый дерьмовый парень в мире восклицает:

– Вау!

Впитывая все это. Ему сразу же захотелось это попробовать. Прикидывая, во сколько обойдется приобретение этого. Уже мысленно обсуждая сделку.

В центре кухни стоит длинный-предлинный стол для приготовления пищи. Пятьдесят футов? Сто футов? Миллион футов? Кто знает? Как и кухня, он простирается за пределы возможного.

– Эй! – говорит он. – Кто здесь главный? Я думаю, мы сможем договориться...

БАМПС!

Внезапно его толкают вперед и поднимают в воздух, как поднос с деликатесами, ударяя спиной и черепом о столешницу с такой силой, что он едва помнит, кто он такой, пока маленькая старушка не нависает над ним. В руке у неё мясницкий нож.

Он начинает кричать, и кто-то сует ему в рот яблоко. Оно застревает у него в зубах и остается там, как кляп.

Руки эльфа стаскивают с него атласную пижаму, приподнимают его задницу, выставляя его обнаженным на всеобщее обозрение. По меньшей мере дюжина эльфов удерживают его, раздевают или стоят в стороне с бритвами наготове в руках.

Как только все волосы на его теле будут сбриты, очаровательная старушка выпотрошит его задницу от члена до адамова яблока, методично вытаскивая по пути каждый неаппетитный орган. Пораженный раком кишечник. Атрофированное сердце. Пока он кричит, кричит и кричит.

Затем они покрывают его густой медовой глазурью, добавляют пикантные специи и запекают в духовке, как им кажется, миллион лет.

Каждую микросекунду жгучей боли он чувствует себя бодрым и живым. И каждая крупинка этого блюда – монументальна. Словно гореть в аду. Во веки веков.

Только тогда дверца духовки открывается, и он оказывается на столе. Вырезанный до костей. И его выносят на блюде, нарезанным ломтиками и мотками, к источнику тепла и смеха.

Его голова цела. И его глаза, хотя и запеченные, могут смутно видеть огромный праздничный стол, на который его положили. По обе стороны от него сидят голодные, веселые эльфы, чокаясь кубками.

Во главе процессии стоит очаровательная пожилая женщина и ее не менее очаровательный муж-херувим. В классическом красном костюме и с огромной белой бородой. Они радостно хихикают, предвкушая предстоящий праздник.

– Давайте помолимся, – говорит Санта.

И все остальные склоняют головы.

– Каждый год в этот день, – продолжает он, – мы воспитываем в себе дух благотворительности. Это прекрасно.

Аплодисменты за столом.

– Но нет щедрости без баланса. Нет награды без жертвы. Ни один подарок не обходится без цены.

Самый дерьмовый человек в мире отчаянно пытается назвать свою цену. Но не может. Ему затыкают рот яблочным шариком. У него не осталось мужества и не на что опереться. Он – нарезанное мясо на столе.

Самый позорный конец из всех.

– Итак, сегодня вечером, – говорит Санта, – мы снова вкушаем грехи самых худших из нас. Примите их несправедливость, их глубокий эгоцентризм, их бесконечное и произвольное злоупотребление властью и преобразуйте это во благо. Примите это в себя. И передайте хотя бы немного этого каждому живущему в трудной жизненной ситуации человеку на Земле, которому не помешало бы немного чистой любви сегодня вечером.

Бокалы чокаются в знак признательности за чистую любовь.

А потом они приступают к делу, откусывая по кусочку. Он вздрагивает от каждого крика. Снова и снова. А потом все заканчивается.

Но где-то в Северном Голливуде очаровательная дочь очень милой и дорогой эскортницы, которая неоднократно искупала все грехи мира – от одного безжалостного парня за раз – получает объятия и на пару подарков больше, чем она могла бы надеяться.

Как и все остальные, с кем он когда-либо дерьмово поступал. Везде. По всему миру. Делая их жизнь чуточку лучше. Это даже отдаленно не справедливо, но любая мелочь помогает.

Рождество. Да, это грязная работа.

Но кто-то же должен ее делать.

ДРАКА ЗА ЕДУ

(2015)

РУБИ ЛИНН

Меня зовут Руби Линн Коул. Сегодня мне исполнилось 30 лет. И я так рада, что ты пришел на мою вечеринку. Я в женской тюрьме. У меня своя камера.

Мне это нравится. Так я танцую лучше, когда обнажена. Я танцую сейчас, обнаженная, со своей тенью, наблюдая, как она извивается на стене. Мои бедра покачиваются. Ее – вытягиваются. Мои руки тянутся к потолку. Ее руки действительно касаются его. Я мотаю головой из стороны в сторону, и из ее волос вырываются змеи, улетая прочь. Я танцую под музыку ветра. Под твой голос. Его ритмы пульсируют во мне, набирая силу. Я чувствую, как ты наполняешь мое тело вибрирующими частицами пыли и песка, субатомными частицами, ставшими плотью, чувствую, как в ответ на это из меня поднимается тепло. Я – женское начало. Ты – мужское. Это прелюдия. И от нее я становлюсь все более страстной. Скоро я утону в звуках, которые мы издаем вместе. Но пока я танцую, расслабляюсь. Смотрю, как моя черная зеркальная поверхность становится все ближе. Я в женском уединении. Но ненадолго. Эта вечеринка взорвет это место.

ЭМИЛИ

Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Мне 27 лет. Мой рост – 160 сантиметров, я ношу деловой костюм и кроссовки, вешу 47 килограммов. Я не крупная. И вот я стою на коленях посреди коридора на шестом этаже Центра психического здоровья "Голден-Каньон" и смотрю, как ситуация выходит из-под контроля, пока вокруг бушует буря. На полу подо мной лежит одна из охранниц. Ее зовут Кэт, по крайней мере так кричат остальные, пока мы отчаянно пытаемся ее обездвижить. Она очень крупная, похожа на обезьяну, объевшуюся "ангельской пыли", и в руке у нее все еще звенит окровавленное кольцо с ключами. Примерно в трех метрах слева от меня лежит тело последнего человека, которому она вонзила их в глаз. Это был доктор Карл Лили, тот самый человек, который попросил, чтобы меня доставили сюда из Лос-Анджелеса в 5 утра. Три минуты назад мы с ним разговаривали, стоя в лифте вместе с санитарками и их тележками с едой. Он нервно извинялся за то, что мужчин уже накормили, а тележки предназначались для женской палаты. Я сказала, что понимаю, что нельзя делать все сразу. Я пыталась успокоить его, чтобы он не нервничал из-за своей неловкости и не чувствовал себя виноватым из-за сексистских предрассудков, укоренившихся в больничной политике, и из-за того, что он украдкой поглядывал на мою грудь. Я приняла его извинения и сказала:

– Эй, я почти уверена, что не вы устанавливали правила, так что не переживайте.

Но рев песчаной бури, возможно, заглушил мои слова. Я и сама с трудом их слышала. Невероятно, как громко все это было, когда мы вышли в главный коридор и тележки покатились влево. Отделение кризисной стабилизации F разделено на две части: мужская палата справа, женская – в другом конце коридора, залитого резким светом. Тощая, взвинченная администраторша кричала в телефон на посту медсестры, но, похоже, никто ее не слушал. Я хотела сказать: "Наверное, телефоны не работают", – но это и так было очевидно для всех, кроме нее.

Вот только вокруг больше никого не было, хотя обычно в этой шумной больнице я весь день сновала по коридорам, уворачиваясь от одного кризиса за другим.

Доктор Карл вопросительно посмотрел на меня, словно ему только что пришла в голову та же мысль.

А потом из-за поворота в конце мужского коридора показались тени, растекшиеся по полу, словно жидкость. И я воскликнула:

– О нет! – еще до того, как появились первые человеческие фигуры, которые бросились к нам, отбрасывая длинные тени.

Сначала один, потом трое, потом восемь – они бежали, словно футбольная команда, преследующая своего квотербека. Потом двое замыкающих повалили того, кто бежал прямо перед ними. Это был первый крик, который я услышала. Потом все стало громче и ближе, и я поняла, что все они что-то кричат. Но их крики сливались с завыванием ветра. Кэт была впереди. Я увидела ее форму, ее фигуру, но, как ни странно, это меня не успокоило. Те, кто бежал за ней, тоже были в форме. И они не выглядели такими безумными, как она. Они просто пытались ее догнать.

Первый из них схватил ее за левую руку и развернул к себе. Она ударила его ножом в лицо так быстро и сильно, что он не удержался на ногах и рухнул на задницу, а из его глазницы хлынула кровь. Она отдернула руку, и он остался лежать неподвижно.

Следующий отбросил ее на пару шагов назад, но он был меньше ростом, так что у него был только инерционный толчок. Они боролись меньше трех секунд, после чего она свернула ему шею – я скорее почувствовала, чем услышала, как хрустнула его шея, – и бросилась бежать.

В этот момент я почувствовала, как доктор Карл Лили подошел ко мне сзади. Он не убегал, а просто съежился, пока я стояла на месте. Он схватил меня за руку.

Я стряхнула его руку и выпрямилась.

Меня зовут доктор Эмили Джеймс. Я специализируюсь на паранормальной психологии. То есть на психозах, которые достигают такой степени, что проявляются в сверхъестественных формах.

Я зарабатываю этим на жизнь. Это непростая работа. Иногда дело доходит до физического насилия. Иногда магию и безумие невозможно отличить друг от друга.

В любом случае нельзя дать им себя одолеть.

За десять секунд до того, как мы столкнулись, санитар-мужчина бросился к ногам Кэт, пытаясь сбить ее с ног. Она обошла его, улыбнулась и бросилась вперед, размахивая окровавленными ключами, как уже завоеванным трофеем. Я посмотрела ей в глаза – ты всегда смотришь им в глаза – и увидела знакомый черный вакуум. Она думала, что снесет меня. Я позволила ей так думать, ведь я такая хрупкая.

– БЕГИТЕ! – крикнула я доктору Лили.

Затем пригнулась, уперлась ладонями в пол, рванула вперед ногами и ударила Кэт по обеим коленным чашечкам, так что они хрустнули и вывернулись в обратную сторону. Она вскрикнула и упала на меня, а я увернулась и откатилась в сторону. На этом все должно было закончиться. Но доктор Лили не убежал. Она опустилась на пол рядом с ним, схватила его за лодыжки и поползла вперед по его телу, пока он не упал на спину. Он уже получил сотрясение мозга, когда она вонзила ключи ему в левый глаз и провернула их. Только после этого подоспели остальные. Они оттащили ее от него, пока он умирал. И вот мы здесь. Мы прижали ее к полу. Я сижу на ней верхом, как клоун на родео, упираясь коленями ей в подмышки и вцепившись руками в волосы, чтобы она не могла приподняться, пока люди гораздо крупнее меня пытаются оттащить ее. Нас трое, и я не знаю, сколько еще мы сможем ее удерживать.

– КЭТ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ОТПУСТИ! – вопит чернокожий парень слева от меня.

Это он пытался сбить ее с ног, а теперь прижимает ее руку к полу. Я вижу, как его рабочий ботинок давит на руку с ключами, вдавливая каблук в костяшки пальцев, пока они не хрустят. Ее окровавленные пальцы все еще сжимают связку ключей, но теперь это просто украшение. Ключи больше не работают.

Но я не ожидала, что он сломает ей локоть коленом, схватит ключи и убежит обратно в мужскую палату. Наверное, я должна была это предвидеть.

– ДЖО! – кричит санитар справа от меня. – ПОДОЖДИ МЕНЯ! – и отпускает правую руку Кэт, смеясь. – Ты красивая, детка, – говорит он мне и уходит.

Кэт приподнимается на последней оставшейся у нее конечности, и я выворачиваю ей плечо, прежде чем она успевает меня сбросить. Теперь она – самая сильная в мире парализованная женщина. Она падает на пол и начинает метаться, как раненый краб. Я поднимаюсь над ней, сердце бешено колотится, и смотрю, как двое мужчин исчезают за поворотом. А женщина за сестринским постом смотрит на меня широко раскрытыми глазами и что-то бормочет в телефон.

Не прошло и трех часов с тех пор, как меня доставили на вертолете в эту богом забытую аризонскую глушь, как раз вовремя, чтобы успеть до песчаной бури. Я до сих пор не встретилась с Джоном Доу. До сих пор не знаю, в чем заключается моя миссия. Но я никогда не видела места, которое было бы так пропитано безумием. И теперь я молю Бога о подкреплении. Но этого не случится. Я совсем одна.

ВИННИ

Меня зовут Виннифред Сейлз. Я качу тележку, полную обеденных подносов, по коридору женского отделения в корпусе F. Сейчас 18:00. Мне 46 лет. Я работаю здесь уже 16 лет. Шесть плюс шесть плюс шесть. Мне было 6 лет, когда ушел мой отец. 16 лет, когда мой отчим впервые меня трахнул. 26 лет, когда я вышла из реабилитационного центра, очень похожего на этот. Получается, что у меня в жизни было три шестерки. Не знаю, может, поэтому меня так тянет к дьяволу. Может, это совпадение. А может, дело в цифрах. Я никогда особо не задумывалась о цифрах, пока не начала изучать дьявола, и доказательств стало все больше. Снаружи я слышу его вой, чувствую, как песок скрежещет по окнам и стенам, словно пытаясь процарапать себе путь. Но ему это не нужно. Он уже внутри нас. Теперь я слышу его в каждом голосе, в каждой комнате, в каждом конце этих гулких коридоров. Возможно, сегодня его ночь. Но я ему не дамся. Я на службе у Господа.

ШЕР

Меня зовут Шерил Казепис. Мне 22 года. Иди нахуй. Меня заперли в женском изоляторе. Угадай, почему? Я смотрю на щель в двери, через которую приносят еду. Мне не нужны часы, чтобы понять, сколько времени. И ты мне не нужен. Как только она просунет поднос в щель, я потяну его на себя, чтобы она протянула руки вперед. Потом я схвачу ее за руки, отодвину поднос в сторону и втащу ее сюда через эту узкую щелочку. Мне все равно, какая она толстая. Мне все равно, сколько мяса с нее сойдет, сколько кусков от нее оторвется. Мясо для меня ничего не значит. Но она будет проскальзывать в щель, кость за костью, вена за пульсирующей веной. Когда локоть хрустнет, я втащу ее за кожу, раздену, как стриптизершу, когда с нее сползет бюстгальтер. К тому времени он придет и спасет меня.

Ты даже не захочешь знать, что мы с тобой сделаем.

ПЕННИ

Меня зовут Пенелопа Пеникс. Мне 64 года. Пишется как П-Е-Н-И-К-С. Произносится как "Пен-икс". Вот как это нужно произносить. Я не родилась с этим именем.

Нет. Я сама его выбрала. Когда вышла замуж за Пэта. До этого меня звали Пенелопа Пуп. Пишется как П-У-П. Произносится как "Пуп" с буквой "п" в начале. Не надо смеяться. Это некрасиво. Нельзя смеяться над человеком. Человек не может не быть тем, кто он есть. Он просто... он просто человек. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. О, вот и еда.

Это хорошо. Да, я голодна. Очень даже. Я пойду поем. Я не хочу больше разговаривать. Я не люблю разговаривать. Не люблю, когда люди смотрят, как я ем. Не люблю, когда на меня смотрят.

ДЖЕЙД

Меня зовут Джейд, и, черт возьми, я голодна. Мне все равно, насколько невкусен этот мясной рулет или из какого пакета было это картофельное пюре. Я просто хочу съесть его прямо сейчас. Мммм-нммммм-нмммммм. Мне это нужно.

Тебе действительно нужно знать, сколько мне лет? Это дерьмо, о котором я даже себе не говорю. Я не хочу знать. Ты тоже не хочешь знать. Можно мне поесть? Не возражаешь? Я уже называла тебе свое имя.

Заткнись. Нет, заткнись. Ммммм-нммммммм-нмммммммм. Я даже не слушаю тебя.

Что я буду делать, когда выйду отсюда? На этот раз я буду целиться выше. Найди поезд с подливкой. Добавь немного салата-латука. Сделай из жизни настоящее блюдо.

Что? Я тебя не слышу. Ветер воет. Мне кажется, он воет, выкрикивая мое имя.

ВИННИ

Меня зовут Мисс Виннифред Сейлз, и четыре из пяти – не такой уж плохой расклад, если подумать. Даже сумасшедшим нужно есть. У меня нет времени спорить с сучками, которые едва ли заслуживают права на жизнь, не говоря уже о том, чтобы учить выживанию людей, которые и не хотели выживать. Посмотрим, кто выйдет из этого живым. Весы в руках Господа. За одних я болею, на других мне плевать, и я молюсь, чтобы худшие из них умерли, умерли, умерли, умерли, умерли! Надеюсь, никто не встанет у меня на пути до самого конца коридора. Мне нужно кое с кем поговорить.

ЛИЗ

Меня зовут доктор Элизабет Броуди. Мне 43 года. Я постоянно напоминаю себе, что я здесь главный специалист. Что мой голос звучит авторитетно. Я потратила на это годы. Я потратила на это годы. Но это тяжело, потому что ветер теперь такой сильный, что кажется, будто кто-то царапает ногтями по школьной доске у меня в ушах, а вой, крики и громкая беспорядочная болтовня пациентов выматывают меня, доводят до нервного срыва. Даже персонал в панике, никто не слушает, никто не делает то, что ему говорят. Я все пытаюсь дозвониться до доктора Бромфорда, но он не отвечает, его кабинет заперт, а доктор Лили мертв, и какая-то странная женщина что-то бормочет мне, и все ужасно. Куда ни глянь, везде что-то случилось, но, похоже, никому не нужна моя помощь. На меня смотрят как на бесполезную, если вообще смотрят, а я не знаю, что делать.

– Я ПЫТАЮСЬ ПОЗВОНИТЬ! – кричу я женщине в деловом костюме и кроссовках.

А когда она пытается забрать у меня телефон, я кусаю ее за руку. Не помню, что было дальше.

ФРАНКИ

Меня зовут Франсин Огливи. Мне 36 лет. Мой рост – 190 сантиметров. И если кто-то еще раз надерзит мне, будь то администратор, какой-нибудь придурок или кто-то еще, я дам ему в зубы. С меня хватит.

Я иду по коридору, ключи звенят у меня на бедре, в руке дубинка, я стучусь в двери одну за другой и кричу во все горло:

– ЗАТКНИТЕСЬ!

Они отступают, если знают, что для них лучше.

– Не заставляйте меня заходить туда и ЗАСТАВЛЯТЬ вас ЗАТКНУТЬСЯ!

Винни и Мэг везут по коридору тележки с обедом, и это нормально. Я к ним претензий не имею. Они делают свою работу. За это им и платят.

Я не вижу, чтобы они психовали и размахивали своими маленькими ручками, как доктор Броуди, самая тупая и недалекая девица по эту сторону психушки. Она – либеральный кошмар, бесхребетная сострадательница, у которой вместо позвоночника – кусочек сливочного масла, растаявший на солнце. Это, черт возьми, отделение кризисной стабилизации. Я здесь для того, чтобы стабилизировать ситуацию. И какая-то часть меня не может дождаться, когда мы дойдем до конца коридора и окажемся в женском изоляторе. Вот где самое интересное. Там самые безумные из безумных. Пусть лучше не злят меня.

СЭЙДЖ

Меня зовут Сэйдж Роузуотер Рейнн. Мне 23 года. Моим родителям было по 50, когда я появилась на свет. Они говорили, что это чудо. То, что моя мать смогла зачать, а потом выносить меня, было сродни встрече кармы и дхармы, как в мистической сказке в стиле нью-эйдж. Потом, когда мне не было и 10, они оба умерли. И вот я здесь, выросшая вегетарианкой, с лицом, залитым теплой пульсирующей кровью, грызу мягкое мясо на внутренней стороне левого локтя. Я пробовала грызть запястье, но оно оказалось слишком твердым и неглубоким, чтобы его прокусить.

Но здесь, в сгибе локтя, моя кровеносная система уютно хлюпает и брызжет. Я могу подставить лицо под струю, чтобы напиться жизненной эссенции. С самого рождения я хотела только одного – умереть. Я не хотела этого тела. Я не хотела этой жизни.

Когда в дверь просовывается поднос, уже почти пустой, я начинаю смеяться.

– Нет, спасибо, – говорю я, набив рот собственным мясом. – Я уже ем.

Я слышу, как кто-то смеется вместе со мной у меня за спиной. И только тогда мне становится страшно.

МЭГ

Меня зовут Мэган МакИлвин. Мне 51 год, но ты бы этого не сказал. Я вру о своем возрасте, о муже, о детях, которые уже взрослые, но ни один из них не похож на того, за кого я их выдаю, и все они меня ненавидят. Я вру о том, как мне нравится моя работа и коллеги. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану лгать. Я говорю женщинам в больничном отделении, что им нужно есть, чтобы поддерживать силы. Я говорю им, что буря скоро утихнет. Я говорю им, что все будет хорошо. Я открываю дверь за дверью и подаю им яд. Это была идея Винни. В этом я не вру.