Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Со стороны Барри было разумно дождаться рождения ребенка, прежде чем поднимать руку на Дотти. В тот момент он просто не знал, что еще можно сделать. Это не улучшило ситуацию, но хоть как-то занимало его руки, когда он не пил, не играл в карты и не тестировал танки в Боуэн-Маклафлине. Брак продлился почти три года. За это время Дотти семь раз попадала в больницу: два легких сотрясения мозга, одно чуть серьезнее, перелом ребра, сильное растяжение связок голеностопа, язва желудка и довольно длительное пребывание в психиатрическом отделении Йоркской больницы. Именно во время этого пребывания Барри окончательно исчез из ее жизни, переложив заботу о больной Никки на многострадальных родителей Дотти. Под чутким руководством доктора с поразительной фамилией Гиммлер Дотти провела шесть недель в аду. Она почти ничего не помнила о своем пребывании в больнице, за исключением отрывочных воспоминаний, которые с таким же успехом могли быть снами. Она помнила долгие периоды вопросов и ответов, в которых почти не было смысла. Она помнила собрания анонимных алкоголиков и сеансы со священниками. Она помнила, как кто-то делал ей уколы в ступни. Она помнила несколько странных мест: трущобы, где восстанавливали разрушенные дверные проемы, комнату, где толпилось много подростков, место с белыми стенами, где все раскачивалось в такт музыке. Она помнила, как просыпалась от острой боли в прямой кишке, а потом снова теряла сознание. В конце концов ей поставили диагноз: нерегулярные судорожные припадки. Это были плохие новости. Однако у доктора Гиммлера нашлось для нее кое-что получше: еще больше лекарств. Он также оформил для нее пособие от Департамента психического здоровья Пенсильвании, которое покрывало все расходы: от оплаты дома до талонов на питание, лекарств и визитов к врачу. Дотти выписали из больницы в заторможенном состоянии, без вредных привычек, но с привычкой курить и неспособностью удерживать в голове одну конкретную мысль дольше трех минут. Время лечит, и казалось, что для Дотти оно растянулось навечно. Поэтому, когда через полгода она снова начала пить и думать, никто не удивился.

Несмотря на то, что она не могла найти постоянную работу или удержаться на той, что нашла, она несколько раз подрабатывала уборкой в домах, за что она получала "Маргариту" и кое-какую одежду для Никки. На какое-то время жизнь снова стала почти сносной. А потом однажды вечером в таверне "Газовый свет" она встретила Дейла. И ад разверзся с новой силой...

20 июля

Дорогая Опра!

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз вам писала. С тех пор все стало намного хуже. Иногда Дейл принимает по 12 таблеток перкодана за раз, и если он не избивает меня, то просто вырубается в постели. Его уволили с работы. А тех денег, что я получаю от государства, не хватает, чтобы мы все могли прокормиться. Иногда он выходит из дома и пытается раздобыть что-нибудь, но его семья и друзья давно махнули на него рукой, как и моя семья и друзья махнули на меня. Наверное, я не могу их винить, но все равно тяжело. Я все пытаюсь придумать что-то, что сделает это письмо важным, что-то, что отличало бы его от всех остальных слезливых историй, которые вы когда-либо слышали. Но не могу. Если бы во мне было что-то особенное, я бы, наверное, не оказалась в таком положении. Нет, может, я ошибаюсь. Я сижу здесь и пишу это письмо, и вдруг все обретает смысл. Я не просто обычный человек, потому что обычные люди не опускаются так низко. Я очень особенный человек, но в каком-то странном смысле. Я – особый неудачник от Бога, уж простите за мой французский. Я настолько неудачница, насколько это вообще возможно.

Как будто у каждого с рождения есть свой особенный ангел-хранитель, понимаете, о чем я? И вы живете себе, живете, но каждый раз, когда дело доходит до катастрофы, он приходит на помощь. Он проводит вас через все это, как бы поглаживая по голове, и говорит: "Все в порядке, Дотти, ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю". У вас тоже есть свой ангел-хранитель. Это совершенно очевидно. Я смотрю на вас на экране телевизора, и совершенно ясно, что вы знаете, зачем вы родились. Вы смеетесь, плачете, задаете правильные вопросы и собираете миллионы людей вместе пять дней в неделю, чтобы помочь нам вспомнить, зачем вообще Бог создал нас. Это тихий голос ангела в вашем ухе, который говорит: "Помнишь меня? Ну, давай же! Нам есть куда пойти и кого повидать!" Но я потеряла своего, клянусь богом, и теперь не знаю, что делать. Как будто я пошла в одну сторону, а он – в другую, и в какой-то момент мы оказались в глуши, за тысячи миль друг от друга, и пути назад нет, потому что пути назад нет. Все всегда говорили мне, что пути назад нет, и теперь я не могу не верить им, потому что я совершенно, совершенно потеряна. Так о чем же я могу думать? Вот о чем. Я думаю, что я должна была его потерять. Думаю, что я должна была стать примером того, чего делать не стоит. Понимаете, о чем я? Я чувствую себя солдатом, который идет на войну и знает, что погибнет, и знает, что выхода нет, и единственное, что он может понять, – это то, что где-то есть картина побольше, и он станет одной из ее деталей, одним из тел, сложенных в кучу на странице учебника по истории, который кто-то заставит читать своих детей, чтобы они, возможно, не повторили его ошибку. Они будут держаться за этого ангела и не отпустят его, пока не придет время умереть и он не улетит навсегда. Может, это и есть то самое? Я не знаю. По правде говоря, я, наверное, никогда этого не сделаю. Я не могу отделаться от мысли, что если бы я пришла на ваше шоу и меня смотрели бы 50 миллионов человек, то, может быть, мой ангел-хранитель увидел бы меня и успел вовремя. Но у меня не хватило смелости отправить последнее письмо, так что, держу пари, и это я не отправлю. Иногда мне кажется, что я не увижу своего ангела-хранителя до самой смерти, и от этого мне хочется умереть поскорее. Понимаете, о чем я? Я сама не понимаю, о чем говорю. У меня в голове как будто судороги. Как вообще можно думать, когда в голове судороги? Так что, может быть, я не так уж и не права. А вы как думаете? Я люблю вас, Опра. Мне жаль.

С любовью,

Дороти Эбигейл Нефф

ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "Б"

Большая часть самой сложной работы была сделана прошлой ночью, до того как Дейл, пошатываясь, пришел домой, изнасиловал ее и избил. Она уже все подготовила. И многое из того, что она сделала, было продиктовано простым расчетом: разбросанную повсюду одежду, валяющиеся повсюду газеты, дешевую мебель, ковры и обшивку стен, из которых состоял ее дом. Плюс еще кое-что... Дальше все зависело от стратегического расположения предметов и выбора времени. Да, время было решающим фактором, как и покупка трех канистр с жидкостью для розжига. Оставалось только одеться. И позвонить. И привести все в порядок. Дотти натянула зеленый топ на бретельках и рваные шорты, которые оставила в гостиной накануне вечером. Сбоку от входной двери стояла обувь. Она выбрала рыжевато-коричневые кожаные шлепанцы. Надевая их, она подумала:

"В этой одежде ты и умрешь".

Эта мысль беспокоила ее не так сильно, как должна была бы. Забавно. Когда она думала о Баззе Ройере в его угольно-черном костюме, нелепом полосатом галстуке и с лысеющей макушкой, ее охватывала волна отвратительной жалости, которую быстро вытесняла мысль о том, что он умер таким же, каким был при жизни. И если это означало, что он был дураком, то, по крайней мере, он умер таким, каким был, и не пытался притвориться кем-то другим. Она надеялась, что ей удастся хотя бы в этом проявить честность. Всю дорогу по Леман-стрит она поражалась тому, как ярко все вокруг. И дело было не только в солнце, которое последние десять дней палило над бедной многострадальной землей, устанавливая рекордную жару. Все вокруг было ярким: сочная зелень деревьев и газонов, белый, кирпичный и рыжеватый цвет домов, выстроившихся вдоль улицы, разноцветные машины и цветы, голубое и белое небо. Ей казалось, что перед ее глазами словно сняли толстую тонировочную пленку. Это было почти как под кайфом, сплошная эйфория.

В задней части пиццерии "Джим и Нина" был таксофон. Массивный кондиционер на стене над головой с гигантской бесполезностью гонял по маленькой комнате воздух, нагретый до 43 градусов, но его бессмысленный рев более чем надежно скрывал ее от глаз девушки за стойкой. Дотти достала из заднего кармана мокрую бумажку, вставила в щель четвертак и набрала номер. После семи гудков мужской голос сообщил ей, что она дозвонилась до отдела новостей 8-го канала.

– Я хочу сообщить о пожаре, – сказала она.

7 августа

Дорогая Опра!

Если вы это читаете, значит, я, должно быть, мертва. Не расстраивайтесь. Я и сама не расстраиваюсь. Смерть не может быть хуже, чем была моя жизнь, и у меня такое чувство, что дальше будет намного лучше. Но я хочу, чтобы вы знали, что произошло, потому что я хочу, чтобы вы поняли. Тогда, может быть, вы сможете провести шоу без меня, но люди все равно узнают эту историю, и, может быть, другим не придется делать то, что сделала я, просто чтобы показать миру, что они больше не могут терпеть. Все началось вчера, когда я смотрела телевизор. По утрам я смотрю канал 2 из Балтимора. В девять показывают вас, в десять – Фила Донохью (он мне нравится, но не так, как вы). Наверное, это потому, что он не женщина. Иногда мне кажется, что он разговаривает со мной свысока, а я и так натерпелась от Дейла. В общем, в 11 начинается "Колесо Фортуны", и мне нравится Пэт Саяк, он такой забавный. Так что я смотрю до 11:30, а к этому времени Дейл обычно просыпается, чтобы проглотить что-нибудь, прежде чем снова вырубиться. Но вчера, когда они уже готовились к бонусному раунду, в эфир вышел специальный выпуск новостей. Вы, наверное, слышали. Мужчина по имени Базз Ройер выстрелил себе в голову прямо во время пресс-конференции, которую транслировали по национальному телевидению. Не знаю, видели ли вы это, но это было нечто. Я имею в виду, что этот бедняга, казалось, умирал от боли. Думаю, его поймали на том, что он воровал деньги у государства, он был казначеем штата или кем-то в этом роде. В общем, он был в глубоком дерьме, это было сразу видно. И вот он стоит за своей маленькой трибуной, и вдруг достает из конверта пистолет, все начинают кричать, он засовывает его себе в рот, и тут раздается ужасный звук, и он исчезает за трибуной, и не успеваю я опомниться, как все заканчивается. Но знаете, что я подумала, когда у меня появилась такая возможность? Я подумала, что тоже могу это сделать. Я хочу сказать, что все закончилось очень быстро. Хуже всего, наверное, была пресс-конференция: думать об этом, разговаривать со всеми этими людьми так, будто он еще будет с ними выпивать, притворяться, что он не знает, что все кончено, кроме стрельбы. (Плохая шутка, извините.) Но на то, чтобы спустить курок, ушла всего секунда. Секунда – и все кончено. Я хочу сказать, что его даже не было видно, вот насколько все было кончено. И я подумала: боже, если для этого нужно всего лишь мгновение, то чего, черт возьми, я жду? Хуже всего, конечно, думать о Никки. Но я не могу отделаться от мысли, что она была бы счастливее со своим настоящим отцом, или, может быть, с моими родителями, или даже если бы ее удочерили. По крайней мере, она больше не будет жить с нами с Дейлом. И по крайней мере, я знаю, что увела ее до того, как Дейл что-то предпринял. Боже, если бы вы только видели, как Дейл вел себя со мной, когда мы только познакомились. Меня предупреждали о нем, но я не верила, потому что он казался таким милым. Мы ходили в бары и на вечеринки, а потом возвращались домой, занимались любовью и просто болтали часами напролет. Тогда он прислушивался к тому, что я говорила. Думаю, он был таким же, как и я, – настолько потрясенным от мысли, что кто-то может его любить, что он был готов на все, лишь бы быть со мной. Я знаю, что чувствовала то же самое. Но потом, когда он добился меня, все изменилось. Он как будто боялся остаться без меня, боялся, что кто-то другой найдет меня привлекательной (ха-ха!), боялся, что я его брошу. Дошло до того, что мы ходили на вечеринки, а он даже не мог выпить пива, потому что его начинало тошнить, но у него всегда была с собой бутылочка сиропа от кашля. Вы когда-нибудь видели, как кто-то просто сидит и пьет сироп от кашля? Сначала это даже кажется забавным, но потом понимаешь, насколько это отвратительно. Как сказала та женщина-врач, это все из-за чувства собственной значимости. Как и у тех, кто переедает, ворует в магазинах, изменяет и даже насилует и убивает, – я видела их в вашем шоу. Кажется, все всегда сводится к этому. Если бы у него была хоть какая-то гордость, ему не пришлось бы меня унижать. Но у него ее нет. Думаю, единственный человек, которого он ненавидит больше, чем меня, – это он сам. И если бы он мог это признать, возможно, ему не пришлось бы ненавидеть ни меня, ни себя. Конечно, если бы у меня была гордость, я бы тоже с ним не церемонилась. По-моему, я должна была сказать вам, что Дейл был певцом. Я слышала, что он был по-настоящему хорош, хотя к тому времени, когда я с ним познакомилась, он уже почти забросил музыку. Он говорил, что всегда знал, что станет звездой, но так и не уехал из города, а через какое-то время у него начали выпадать волосы, появились проблемы со спиной, и, по-моему, он просто устал. Но, должно быть, что-то в нем умерло, когда он решил сдаться, потому что все говорят, что с тех пор он сам не свой. Ну что ж. В любом случае, завтра утром я отправлюсь в путь на старом "Баззи-Ройере". Дейл и весь остальной мир пусть сами разбираются со своими гребаными проблемами. Не то чтобы я винила его или кого-то еще. Ты рождаешься, с тобой что-то происходит, и в конце концов ты умираешь. Такова жизнь. Я люблю вас, Опра. Желаю вам всего наилучшего. Надеюсь увидеть вас по ту сторону, хотя и сомневаюсь, что мы окажемся в одном и том же месте. В конце концов, вы знаете, что говорят о самоубийстве. Но я верю, что если мой ангел и может меня услышать, то он говорит мне, что пора уходить. До свидания.

С любовью,

Дороти Эбигейл Нефф

ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "В"

Дейл Снайдер проснулся от дыма, жары и тумана в голове. Первой его реакцией была смутная тревога: его затуманенные красные, белые и голубые глаза распахнулись, он начал кашлять и упал с кровати. В нем было сто восемьдесят фунтов, а рост – целых шесть футов. Он с силой ударился о половицы. Даже под действием лекарств боль была невыносимой.

– ДОТТИ! – заорал он, с трудом поднимаясь на четвереньки. Его голос был похож на раскаленное стекло, обжигающее горло. – ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ? ДОТТИ!

Ответа не последовало, лишь откуда-то из дома доносился приглушенный гул голосов. Дейл с трудом поднялся на ноги и мутным взглядом окинул комнату, оценивая свои шансы на спасение. Пока все было не так уж плохо. В комнате не было огня, только дым, который проникал под дверь. Он на секунду задержал взгляд на открытых окнах: в крайнем случае они могли бы стать единственным выходом. Но сначала нужно было осмотреть комнату. Вполне возможно, рассуждал он, что Дотти просто что-то натворила. Она никогда не готовила, так что проблема была не в этом. Скорее всего, она выбросила горящую пепельницу в мусорное ведро или вырубилась с зажженной сигаретой в зубах. Что бы там ни было, эта тупая сучка еще пожалеет, в этом не было никаких сомнений.

Он зацепился пальцами ног за брошенное вчера вечером нижнее белье и неуклюже натянул его на себя. Не хотелось, чтобы его застали с голым задом, когда приедут пожарные. Затем, набравшись уверенности, он, пошатываясь, направился к двери. Ручка была не горячей, а просто теплой. По крайней мере, это была хорошая новость. Он обхватил ее вспотевшей ладонью и повернул. Дверь открылась без проблем. Мимолетная паранойя, что Дотти пыталась сжечь его заживо, исчезла так же быстро, как и появилась.

И в голове у него был полный бардак, ему не хотелось в этом признаваться, но это была сущая правда, и так было уже довольно давно. В такую рань он вообще с трудом мог думать, не говоря уже о том, чтобы избавиться от абсурдной мысли о том, что она все это спланировала, что у нее что-то припрятано в рукаве. Лучше бы он действительно убил ее прошлой ночью, или позапрошлой, или даже год назад, а не просто постоянно ее избивал. Лучше бы он прислушался к голосу, который никогда не умолкал... А потом он вышел в коридор, и там все оказалось и лучше, и хуже, чем он ожидал. Пространство между входной дверью и задней частью дома было относительно свободным от дыма, но на кухне виднелись оранжевые отблески, отбрасывавшие причудливые тени. А стена в гостиной была охвачена пламенем. Он стоял в нерешительности в душном коридоре. Голоса теперь были слышны отчетливее, они явно доносились из передней части дома. Может, это были пожарные. А может, полицейские. Он удивился, услышав женские голоса, но в наше время чего только не бывает. Потом раздался смех, заиграла музыкальная заставка и Дейл увидел все в красных отблесках, как на стене перед ним.

Это был гребаный телевизор. Это был гребаный телевизор, и Дотти, скорее всего, вырубилась прямо перед ним, свернувшись калачиком на старой коричневой оттоманке, с торчащими в разные стороны сиськами, с открытым ртом и уже бесполезным мозгом, который от дыма превратился в труху. Одна мысль об этом сводила его с ума.

И вот что было самое странное. Он знал, что должен был собраться с силами, чтобы спасти ее, схватить за задницу и утащить в безопасное место. Та часть его мозга, которая отвечала за порядочность, знала, что делать, и была готова ко всему, вплоть до маленькой жестяной медали "За добропорядочность", прикрепленной к его праведно вздымающейся груди. Но в голове звучал другой голос, который с легкостью пробивался сквозь пелену кодеина и перкодана. Этот голос мог в мельчайших подробностях описать, как будет выглядеть ее лицо, когда он поднесет его к огню. Ее веки, конечно, будут закрыты, но он был готов поспорить, что белки под ними начнут яростно шипеть, как только эти маленькие лоскутки кожи обуглятся. К тому времени ее волосы превратятся в фейерверк из разноцветных искр, а учитывая, сколько жира у нее на щеках, шансы на то, что жир не сгорит, были высоки, очень высоки... и голос порядочности велел ему заткнуться, напомнил, почему он до сих пор не убил ее и не выместил злость на ее сучьей дочери. А причина была в законе и в том, как он берет все в свои руки. Закон может разрушить твою жизнь навсегда. Закон может ворваться в твою жизнь прямо через дверь. Если отбросить всю эту дурацкую мораль, закон – это очень веская причина быть паинькой и продолжать улыбаться. Но картинки в его голове были слишком отчетливыми. Он начал думать о своих руках, о том, что с ними будет, если он продержит ее в огне так долго. Они будут изуродованы. Серьезно изуродованы. Может, лучше было бы швырнуть ее в огонь, но, с другой стороны, разве это было бы так же весело?

"Ты хотел увидеть. Хотел почувствовать..."

В его голове звучал полубезумный голос, в котором было больше биологии, чем логики. Это подтолкнуло его вперед, вдоль стены, которая не горела. Это подвело его к краю гостиной, заставило высунуть голову из-за угла и оглядеться. Он не мог поверить своим глазам. Потому что она не лежала на оттоманке, хотя оттоманка горела синим пламенем. Она даже не спала, черт возьми. Она просто стояла у открытой входной двери, и от улицы ее отделяла только москитная сетка. В левой руке она крепко сжимала сумочку. В правой руке она держала его пистолет...

А они все не приезжали, все не приезжали, прошло уже почти пятнадцать минут, а съемочная группа 8-го канала все не появлялась. Она пробежала три квартала от дома «Джима и Нины», наспех убедилась, что Дейл все еще без сознания, и облила стратегически важные части дома жидкостью для розжига. Труднее всего было зажечь первую спичку, но когда дело пошло, остановить процесс было уже невозможно. Вот почему в доме становилось невыносимо жарко. Вот почему она молила Бога, чтобы они поторопились. Она не слышала шагов за спиной, пока не стало слишком поздно. Из-за потрескивания пламени и смеха Опры Уинфри у нее не было ни единого шанса. Он развернул ее, схватив за ствол пистолета, прежде чем она успела пошевелиться. Вся иллюзия контроля исчезла в одно мгновение. Ее парень начал кричать...

А потом ударил ее, наотмашь, по лицу, как делал всегда в начале. Она отлетела к двери, та начала открываться, и, прежде чем он успел ее схватить, она упала на бетонную ступеньку, а ее сумочка отлетела во двор. Она застонала, ее взгляд затуманился, но ему и в голову не пришло, что она может не услышать то, что он собирался сказать.

– ЧТО С ТОБОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?! – взревел он.

Он склонился над ней, и рука с пистолетом быстро взметнулась к ее губам. Он почувствовал, как что-то хрустнуло, и поразился этому ощущению: он никогда раньше не выбивал зубы и не рвал плоть до такой степени. Она закашлялась, и кровь брызнула ему в лицо. Он слизнул ее языком, и вкус оказался неплохим.

– ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, СУКА?! – снова заорал он, и ее взгляд, казалось, начал проясняться.

Он улыбался, ничего не мог с собой поделать, он зашел слишком далеко, и пути назад не было, так что он отдался на волю голоса, голоса, который не хотел останавливаться, голоса, который говорил:

"Ну же, приятель, давай..."

Когда фургон подъехал к обочине, он с визгом затормозил. Дотти увидела его перевернутым, и это видение пробилось сквозь пустоту. Она увидела надпись «КАНАЛ 8», нанесенную по трафарету на его боку, увидела две фигуры, выбегающие из дверей, увидела видеокамеру, которую один из них повесил на плечо...

...и она поняла, что это все, хотя, возможно, это было не так, пистолета больше не было в ее руке, и она давилась чем-то твердым и острым, и та часть ее мозга, которая не испытывала беспрецедентных спазмов, испытала внезапное и острое чувство потери, когда ее подняли в вертикальное положение и ее глаза снова перестали что – либо видеть...

И Дейл сложил два и два. Получилось не четыре. Получилось что-то получше. Впервые за слишком долгое время он подумал, что, возможно, в Дотти что-то есть, она не просто тупая сучка, как ему казалось. Может быть, она все-таки поняла, что нужно, чтобы добиться успеха.

Ты устраиваешь пожар. Приезжает команда новостей.

Ты умираешь на публике.

Рождается звезда....

– Это здорово! – восторженно воскликнул он. – Это, блять, идеально! Ты, тупая гребаная сука, ты ПОНИМАЕШЬ!

Это был шанс, который выпадает раз в жизни.

Теперь оставалось только сделать так, чтобы все это окупилось.

Он затащил ее внутрь, где разгоралось пламя. Ее красивые старые фотографии все еще сохранились. Он увидел банку с жидкостью для зажигалок, и сценарий был завершен. Он позволил ей упасть.

Поднял банку.

Хорошенько сбрызнул ее.

И пинком отправил в огонь.

Она быстро приподнялась, оживленная и охваченная пламенем. Она быстро повернулась и рухнула к его ногам. Он перевернул ее ногой, и ее лицо было в огне: черная дыра ее открытого в крике рта была единственной неосвещенной вещью.

– У-у-у! – восторженно воскликнул он. – Спасибо тебе, детка!

Затем он вышвырнул ее горящую задницу во двор.

Камера ничего не упустила из виду. Она зафиксировала ползущее, охваченное пламенем тело. Дверь снова открылась, и из дома, пошатываясь, вышел тощий лысый сумасшедший в белых армейских ботинках. Он размахивал пистолетом и кричал что-то, чего микрофон не улавливал. Он прицелился и выстрелил; из пылающего живота вырвался красный огненный шар. Тело продолжало ползти, и теперь было видно, что это женщина. Она протянула руку к объективу камеры, и с расстояния в десять ярдов на него смотрели огненные пальцы. Мужчина выстрелил еще раз, и голова женщины разлетелась на куски.

Камера начала отъезжать, а голос оператора монотонно повторял:

– О боже, о боже.

Слишком поздно. Мужчина бежал, широко раскрыв глаза и торжествующе улыбаясь, и кричал:

– О НЕТ, НЕ НАДО! МЕНЯ ЗОВУТ ДЕЙЛ СНАЙДЕР, И Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗВЕЗДА!

Затем мужчина запел, направив пистолет в камеру. Когда камера сдвинулась с места, он выстрелил снова.

ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "Г"

Когда боль утихла, на другой стороне ее ждал ангел. Он погладил ее по маленькой головке и сказал:

– Все в порядке, Дотти. Ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю.

Затем он отправил ее обратно, чтобы она сделала все правильно.

А тем временем в аду в одиннадцать часов показывали фильм: разумеется, сильно сокращенный. Для детей. И слабых духом.

РОУЗ ИДЁТ ЗА ПОКУПКАМИ

(2011)

Ничто так не пробуждает аппетит, как зомби-апокалипсис. Все едят. Чувствуешь себя обделённым. Я никогда не была из тех, кто затаривает кладовую под завязку. Это просто поощряет обжорство, а обжорство – смертный грех для моей задницы и вообще плохая привычка. Я больше по части перекусов. Как говорил Ричард, один укус – это тысяча сэндвичей, прежде чем ты превратишься в один слишком нарядный сэндвич для дюжины кусачих мертвецов. Ещё три минуты назад Ричард был пронырливым голливудским агентом, который в последние мгновения жизни явно утратил контроль над собой. В эти мгновения то, что он знал (в смысле шоу-бизнеса), стало гораздо менее важным, чем то, с кем он внезапно оказался заперт в одной комнате. И крики на идиотов, которых он считал ниже себя, обрели совершенно новый смысл. Но он мне всегда нравился. Он был язвительным, скользким и по-своему забавным, совершенно бесстыдным в своей изворотливости. А ещё ему очень нравилось моё шоу. Он накупил кучу постеров с пин-ап моделями. (По его словам, его фетишем были «горячие и смешные». Надо признать, есть и похуже.) Поэтому он продолжал захаживать ко мне, предлагая дурацкие «актёрские» подработки в надежде, что я как-нибудь с ним трахнусь. Этого не случилось, но его упорство не может не вызывать восхищения... которое я бы отнесла к «десяти смертельным навыкам», хотя в Библии о них ничего не сказано. Впрочем, как и о «семи смертных грехах», о которых, кажется, никто никогда не забудет. В общем, я думаю о Ричарде, потому что: а) его едят в тридцати футах от меня, б) несмотря на это, я всё ещё очень голодна, в) и я всё ещё в этой чёртовой лавке, пытаясь придумать, как унести всю эту еду, пока они не поняли, что я здесь. В мясной лавке Пако три прохода, расположенных друг за другом в традиционном порядке. Я стою в глубине магазина, в отделе молочных продуктов, и тихонько складываю сыр в свою переполненную пластиковую корзину. Так и хочется сорвать обертку с одного из сыров и быстро откусить пару раз, чтобы продержаться. Но это было бы глупо. Если они не услышали шум, то могут учуять свежий аромат. Чертовы зомби. Они все усложняют. У меня уже есть два экологичных мешка из конопляной ткани. Все это добро становится очень тяжелым. Но я не знаю, сколько у меня еще будет шансов. С оплатой, скорее всего, проблем не возникнет, потому что трое мертвецов за прилавком пожирают Пако, упокой Господь его душу. Они набросились на него прямо через прилавок. Все произошло очень быстро. Самая большая проблема – это Ричард, который решил вспылить и повести себя как последний мудак прямо у входной двери.

"СПАСИБО ТЕБЕ, РИЧАРД!"

Я обдумываю свои варианты. Теоретически я могла бы выскользнуть через заднюю дверь, за мясной прилавок, и по пути прихватить какое-нибудь оружие и свиные отбивные. Но в дверь уже кто-то колотит. И что-то мне подсказывает, что это не полиция. С другой стороны, витрина в магазине широкая. Я могла бы разбить ее, выбросить мешки на улицу, смахнуть битое стекло с рамы, перепрыгнуть через нее и с относительной легкостью скрыться.

Проблема в том, что я не знаю, кого там встречу и сколько их там будет. А в первом, втором и третьем проходах полно зомби. Они отвлеклись на куски Ричарда или другого парня, которого они загрызли в отделе собачьего корма. Чудо, что они до меня еще не добрались. Как большая любительница чудес, окруженная богатством, я нахожу это весьма обнадеживающим. Я осторожно отхожу от первого прохода, ведущего прямо к выходу, с предельной осторожностью закрываю стеклянную дверцу холодильника и бесшумно выглядываю во второй проход. Там всего один зомби. Чернокожая девочка-подросток. Немного неуклюжая. И немного милая. Мне нравятся ее туфли и очки в роговой оправе, которые все еще наполовину сползли с ее пухлого безжизненного личика.

"Ох, ну и ну", – думаю я.

Она вызывает у меня еще большее сочувствие, чем Ричард. В реальной жизни она, наверное, была очень милой. Но в руках у нее кусок чьего-то тела – судя по блестящей серости, это какая-то часть органа, – и, похоже, она полностью поглощена этим куском. Она почти не смотрит на рулоны туалетной бумаги, которыми ей уже никогда не воспользоваться. Я хватаюсь за эту возможность и ныряю в третий проход. Три – это число. Вот сколько их там, не считая жертвы. Но знаете, что еще там есть, в середине прохода, такое же заброшенное, как и сама жизнь? Тележка для покупок. Еще одна обнадеживающая новость. В голове у меня начинает складываться план. Я подумываю о том, чтобы поставить тележку на пол, но тут же отказываюсь от этой идеи. Сначала я буду двигаться чуть медленнее и шуметь, но как только тележка покатится, все ставки будут сделаны. Это на один шаг меньше, который мне придется сделать, когда все обратят на меня внимание. Я оглядываюсь на мешки, прикидываю, как их расположить. Думаю о том, что это может быть последний дурацкий трюк в моей жизни. В любом случае, когда часы начнут тикать, у меня будет всего минута, чтобы провернуть это или нет. Хорошо. Я просчитываю свои действия наперед, шаг за шагом продумываю стратегию. Оттуда до туда – столько-то секунд. Секунда на то. Секунда на это. Может, десять секунд на следующий этап. Три секунды на переход. А потом – бац-бум-бац-бум. Смогу ли я это сделать?

Я не знаю.

Стоя спиной к полкам между вторым и третьим проходами, я вижу свое отражение в стекле холодильника. Я похожа на персонажа аниме: нелепая, ярко раскрашенная, в электрически-зеленом спортивном костюме для уличных боев, с рыжим париком и в таких же ботинках. За моим отражением тянутся ряды разнообразного мясного ассорти, уже нарезанного и аккуратно упакованного. Это уже мертвое мясо, про которое надеются, что кто-нибудь его съест, чтобы их смерть не была напрасной. Я могла бы стать одной из этих кусков мяса, смириться с такой участью, если бы хоть на секунду поверила, что, если меня съедят эти придурки, это хоть как-то оправдает мою смерть. Как будто кормление новорожденной расы зомби каким-то образом облагородит их, поднимет их с низшего уровня на более высокий, приблизит к более глубокому пониманию мира, и в конце концов они превзойдут цивилизации, которые вот-вот свергнут... Но этому не бывать. Этому не бывать, потому что суть в следующем: зомби – это мы, которым больше нечего предложить. Они – это мы, когда в нас не остается ни света, ни смысла. За те полтора часа, что прошли с тех пор, как я была вынуждена убить первого встречного зомби, они доказывали это снова и снова. Эти тупые ублюдки даже не понимают, кого они едят. Они не понимают, кого едят сейчас. Думаю, они даже не утруждают себя тем, чтобы переварить нас. Разорвать нас на части, а потом сожрать – для них это просто работа, единственная игра, в которую они еще умеют играть. Я смотрю в глаза своему отражению и вспоминаю, каково это, когда на тебя никто не смотрит. Когда я смотрела на литий, прозак и столько других прописанных мне лекарств, от которых тупеет сознание, что едва узнавала свое пустое лицо, спутанные волосы и размазанную косметику, обрамлявшую эти совершенно пустые зеркала моей души.