Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

Что такое сплаттерпанк, мать его?

Если вы хотите понять, чем сплаттерпанк так отличается от ужасов, существовавших до и после него, лучше всего обратиться к авторам, которые были пионерами этого жанра. Дело было не только в невероятной интенсивности их литературных атак на условности. Все ключевые писатели – Клайв Баркер, Джо Р. Лансдейл, Дэвид Дж. Шоу, Джон Скипп и Крейг Спектор – были свирепыми солистами с оригинальными голосами, которые совершенно выделялись из толпы.

В этой книге вы найдете 15 самых мощных, страстных, необузданных и влиятельных рассказов Скиппа в стиле сплаттерпанк, начиная с его ранних лет в журнале "Сумеречная зона" и до наших дней.

Скипп также включил в книгу обстоятельное эссе об истории и основных элементах движения, которое он определяет скорее как «спонтанное извержение искусств», с дополнительными примечаниями к каждой истории для контекста.

ДЖОН СКИПП

ТАК ЧТО ЖЕ, МАТЬ ВАШУ, ТАКОЕ СПЛАТТЕРПАНК?

СПЛАТТЕРПАНК 101

СПЛАТТЕРПАНК 101: ДОПОЛНЕНИЕ

ДОЛГАЯ ПОЕЗДКА

СПИ

ДУХ ХЭЛЛОУИНА

ПО-БЫСТРОМУ

ФИЛЬМ В ОДИННАДЦАТЬ

РОУЗ ИДЁТ ЗА ПОКУПКАМИ

ИСКУССТВО – ЭТО ДЬЯВОЛ

ГРУСТНЫЙ КЛОУН

САМЫЙ ДЕРЬМОВЫЙ ПАРЕНЬ В МИРЕ (РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА)

ДРАКА ЗА ЕДУ

СПЛАТТЕРПАНК-АЛФАВИТ СКИППА

ПОСЛЕДНИЙ И ЛУЧШИЙ ДЕНЬ ДЖИММИ ДЖЕЯ БАКСТЕРА НА ЗЕМЛЕ

ЗИМОЙ БЕЗ ЛЮБВИ

ВНУТРЕННЕЕ ВИДЕНИЕ

НАЗОВИ СВОЙ ЯД

НЕСКОЛЬКО ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ СВЕДЕНИЙ О РАССКАЗАХ

Для всех, кто бесстрашно наблюдает за ужасами этого мира и при этом не теряет света в своей душе.

ДЖОН СКИПП

«ЭТО СПЛАТТЕРПАНК, МАТЬ ЕГО!»

ТАК ЧТО ЖЕ, МАТЬ ВАШУ, ТАКОЕ СПЛАТТЕРПАНК?

ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ ВВЕДЕНИЕ (2025)

– Сегодня я не буду пытаться дать определение тем материалам, которые, как я понимаю, подпадают под это краткое описание ["жесткая порнография"] и, возможно, у меня никогда не получится сделать это внятно. Но я узнаю ее, когда увижу, а фильм, о котором идет речь в этом деле, к ней не относится.

– Судья Верховного суда США Поттер Стюарт, дело о непристойности «Джейкобеллис против Огайо» (1964).

Уважаемые дамы и господа, загадочные незнакомцы, друзья и противники хоррора, – до моего старческого слуха дошло, что наш старый добрый сплаттерпанк снова в моде. По крайней мере, это слово активно обсуждается в кругах любителей хоррора, как странный, но круто выглядящий баскетбольный мяч, сделанный из бритвенных лезвий, глазных яблок и окровавленных призраков. В связи с этим возникает вопрос: так что же, мать вашу, такое сплаттерпанк? Это просто еще одно название для экстремальной хоррор-литературы? Или это карнография? (Порнография насилия, также известная как «мясная литература»?) Или это просто еще одно бессмысленное сложное слово, которое может означать что угодно? Или сплаттерпанк – это нечто более исторически конкретное и узконаправленное? Действительно ли это явление просуществовало всего пару лет и было создано всего несколькими людьми в конце 80-х – начале 90-х? Или оно по-прежнему активно влияет на атмосферу страха в наши дни? Хотя я был в центре событий, когда все это происходило, оказалось, что я не могу повлиять на определение этого явления и его судьбу. Мир будет делать то, что хочет. По большому счету, я даже не уверен, что у меня есть право голоса. Но я могу рассказать вам, как я видел и до сих пор вижу это явление, находясь в эпицентре бури. Потому что мой взгляд на вещи очень, очень специфичен. В качестве доказательства – статья, которую я опубликовал на сайте «Библиотека ужасов» еще в 2010 году...

СПЛАТТЕРПАНК 101

Позвольте мне изложить это как можно более кратко. Слово «сплаттерпанк» – это шутка, придуманная Дэвидом Дж. Шоу на собрании в рамках Всемирной конвенции фэнтези в 1986 году. Вот почему он придумал это дурацкое слово: за пару лет до этого появилось несколько авторов, которые практически из ниоткуда заявили о себе довольно радикальными взглядами на устоявшиеся каноны «обычной» литературы ужасов. До этого никто из нас не был знаком друг с другом (и, по большому счету, даже не знал о существовании друг друга). Но все мы подходили к проблеме «обычного» хоррора с довольно неожиданных сторон. Был Клайв Баркер из Лондона с его новаторскими «Книгами крови». Был Дэйв Шоу, писавший умопомрачительные рассказы о трущобах и азартных играх Голливуда. Был Джо Лансдейл из Техаса, чье безумное видение только набирало обороты. А еще были Скипп и Спектор, которые бродили по кромешным джунглям ночного Нью-Йорка. Мы все были очень разными в стилистическом плане. Но у нас было кое-что общее, что объединяло нас в глазах читателей: 1) неприкрытое насилие, часто описанное более детально, чем это было принято раньше; 2) откровенный, обычно странный, часто уморительный, а зачастую и шокирующий секс; 3) общая культурная подрывная деятельность, которая игриво, но целенаправленно разрушала все, что было безопасным, традиционным и – по нашему мнению – каким-то трусливым в обычном, нормативном, консервативном хорроре. И именно это качество – а не секс, насилие, рок-н-ролльные ритмы, кинематографические образы и так далее, и тому подобное – отличало эту импровизированную группу авторов. В этом смысле это был не столько «сплаттер», сколько «панк». То есть панк как социальная политика, а не только как стиль в одежде.

Панк – это когда ты любишь повеселиться, любишь создавать проблемы, ведешь себя как аутсайдер, танцуешь и трахаешься всю ночь напролет, критикуя чопорные, консервативные фильмы ужасов, которые можно смотреть только при выключенном свете. И люди, связанные с жанром ужасов, пытались понять, как назвать это явление. (Потому что это было именно оно – спонтанное извержение в мире искусства. Как будто Бог сказал: «ДЕЛАЙТЕ ПОЧУДОВИЩНЕЕ!» – и горстка людей подхватила эту идею.) А поскольку Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг и другие только что придумали задорное название «киберпанк», Шоу сказал:

– Да, думаю, теперь нас будут называть сплаттерпанками.

И все засмеялись.

Через пятнадцать минут это слово было у всех на слуху. А через несколько месяцев о нем писали везде – от журнала «Сумеречная зона» до "Голоса глубинки " и «Пентхауса». Такова сила одного дурацкого слова, когда приходит его время. Конечно, это чертовски упрощенное объяснение. Но я пишу экспромтом, так что уж простите. Если хотите узнать, что на самом деле означает это слово, почитайте, о чем тогда говорили люди. Например, вот что писал

Клайв Баркер:

«Книги крови» 1–6

«Проклятая игра»

Дэвид Дж. Шоу:

«Видеть красное»

«Потерянные ангелы»

«Серебряный крик» (редактор)

«Убийственный Рифф»

Джо Р. Лансдейл:

«Пронзающие ночь»

«Кино под небом»

«Причудливыми руками»

Джон Скипп и Крейг Спектор

«Свет в конце тоннеля»

«Зачистка»

«Крик»

«Книга мёртвых» (редакторы)

«Мост»

Всё это было написано примерно в тот период, о котором мы говорим. (Среди других примеров можно назвать «Живых девушек» Рэя Гартона и «Вампирский перекрёсток» С. П. Сомтоу.) Итак, в заключение: сплаттерпанк – это не обычный хоррор, а нечто более грубое.

(Насколько я слышал, с тех пор было написано много по-настоящему грубых вещей.)

Сплаттерпанк – это дурацкое шутливое название для подрывного, бескомпромиссного хоррора, который заводит, но не в обычном смысле. Если это вообще что-то значит.

СПЛАТТЕРПАНК 101: ДОПОЛНЕНИЕ

Перечитывая это сейчас, я прихожу к выводу, что самая важная фраза – «спонтанное извержение в искусстве». Не было какой-то группы людей, которые собрались вместе и сказали: «Давайте всё испортим!» Была горстка людей, которые пошли и всё испортили. Заметили друг друга и сказали: "Эй! Круто! ТЫ ТОЖЕ ЭТОГО ДОБИВАЕШЬСЯ! Как говорил Чарльз Форт: «На смену паровым двигателям приходит время паровых машин». Все детали лежали на виду, ждали, когда их соберут воедино. И вот кто-то это сделал. И не успели вы опомниться, как уже мчался поезд. Так что, чтобы внести ясность, скажу, что Лаймон и Кетчам не были писателями в жанре сплаттерпанк. Они были чертовски хардкорными авторами. Но, с другой стороны, таким же был Кинг и Страуб. И «Вскрытие» Майкла Ши – одна из величайших историй ужасов, которые я когда-либо читал. И многие другие тоже, когда им этого хотелось.

Сплаттерпанк как эстетический ориентир вдохновил многих, но это не делает их сплаттерпанком в полном смысле этого слова. Например, можно утверждать, что волна писательниц, работавших в жанре хардкор, которая последовала сразу за сплаттерпанком (Поппи З. Брайт, Кэт Коя, Элизабет Мэсси, Нэнси Коллинз, Роберта Ланнес, Криста Фауст), была первой плеядой женщин-сплаттерпанк. Пол Сэммон был в этом уверен. И я тоже. Но к тому времени шутка уже порядком надоела. И все уже двигались дальше. Так что, если хотите, можете говорить о пост-сплаттерпанке. А если кто-то напишет что-то в духе новой волны или прото-сплаттерпанка, вы можете указать на это и провести линию на графике. В конце концов, я думаю, что произведения, которые в свое время определяли сплаттерпанк, были лишь мимолетным увлечением. Они значили что-то для тех, кому были небезразличны, и мало что значили для тех, кому были безразличны. Но я все равно считаю, что лучшие из них были чертовски крутыми, и горжусь тем, что был частью того времени.

* * *

Так что я был рад оставить все как есть, объяснив все на полстранице. Но не успел я опомниться, как Рэт Джеймс Уайт возродил «Киллер Кон» в Остине, штат Техас. И у них с Брайаном Кином возникла блестящая идея – начать вручать награды за те самые хардкорные истории, которые они так любят.

И как же они это называют? Премия «Сплаттерпанк». И вот внезапно перед нами целый клубок из окровавленных бритвенных лезвий, глазных яблок и призраков, в котором нужно разобраться. Потому что экстремальный хоррор и сплаттерпанк – это не одно и то же. Да, у них много общего. Если бы вы нарисовали диаграмму Венна, то в центре, где они пересекаются, получилось бы большое красное мокрое пятно. Но теперь мне стало совершенно ясно, что мне нужно вдаваться в гораздо более подробные объяснения, если я хочу, чтобы это было понятно широкой аудитории. Тем более что многие из вас еще даже не родились, когда происходило большинство событий.

Итак, вот еще пара моментов, которые, на мой взгляд, стоит рассмотреть, пока мы обсуждаем, почему именно эта группа авторов для меня олицетворяет этот термин.

ВО-ПЕРВЫХ: если и есть что-то общее, что связывает Баркера с Лансдейлом, Шоу со «Скиппом и Спектором», то я бы назвал это бунтарством. Ощущением, что мы восстаем против системы, бросая вызов всему, что кажется нам священной коровой. Дело было не только в отвратительных сценах, хотя, видит бог, мы их обожали и с радостью использовали при каждом удобном случае. Дело было в том, чтобы разрушать табу, сбрасывать с себя наносное и смотреть запретному в лицо. Так мы могли избавиться от черно-белого восприятия мультяшного добра и зла и добраться до сути человеческой природы, где все гораздо сложнее и запутаннее, чем принято считать. У каждого из нас, без сомнения, был свой особый подход. Клайв, например, использовал свои завораживающие образы, чтобы показать захватывающую дух красоту и благоговейный трепет, которые можно испытать в кромешной тьме. Шоу вел (и продолжает вести) бесконечную войну с глупостью, превращая умопомрачительный хаос в язвительные комментарии, наполненные сарказмом и дикой радостью. Джо с его потрясающей дерзостью был откровенным и прямолинейным обличителем расизма, жестокости и провинциальных предрассудков. А мы с Крейгом... что ж, мы делали то, что делали, с диким воплем рок-н-ролльной ярости, с широченными улыбками на лицах и с душой нараспашку, бросая вызов власть имущим. И самое главное, что нас объединяло, – это то, что мы ни на секунду не отступали. Мы гордились тем, что не отводили взгляд, как бы больно это ни было, как бы сильно это ни бросало вызов нашим убеждениям и как бы нелестно это ни отражалось на культуре. Наша работа была исследованием, основанным на потребности в знаниях, исходящим из того, что нам действительно нужно было знать. Что суровые истины нужно было озвучивать. Наградой был гнозис. В этом и был смысл «зайти слишком далеко».

Это подводит нас ко второму пункту: в наших историях всегда была какая-то цель. Это был не просто хаос ради хаоса. И уж точно не просто жестокость ради жестокости. Это были истории, настолько наполненные идеями, что они буквально переполняли страницы. Читаешь «В холмах, в городах» Клайва, «Кино под небом» Джо или «Дети Джерри знакомятся с Червячком» Шоу, и воображение, не сдерживаемое ничем, раздвигает границы возможного в рамках слов на бумаге.

(Что касается нас с Крейгом, то я заканчиваю свою речь на «Мосту».) Мы также получали огромное удовольствие от того, что в наши ужасы вплетался смех – то есть от безумного стремления развлечь читателя, – потому что даже в аду самый большой грех – это утрата чувства юмора. В этом смысле, на мой взгляд, сплаттерпанк имеет не меньше общего с абсурдистской фантастикой, чем с экстремальным хоррором. На самом деле я бы сказал, что, когда сплаттерпанк подошел к концу, он создал огромную развилку на пути развития жанра. В одном направлении развивался экстремальный хоррор, цель которого состояла в том, чтобы показать, насколько уродливым и безжалостно жестоким может быть мир. А в другом направлении развивалась абсурдистская фантастика, цель которой состояла в том, чтобы показать, насколько безумно странным может быть мир. (И в том, и в другом случае ответ был «очень»). Наконец, я хочу отметить, что все сплаттерпанки, о которых идет речь, были без ума от слов. От самого языка. От его возможностей. Слова были для них не просто средством передачи информации. Они были игрушками, оружием и инструментами, сделанными из ракетного топлива. Это было связано с тем, что все мы были заядлыми книгочеями. Мы черпали вдохновение в глубоком колодце истории хоррора. Мы читали не только наших Сторкеров, Шелли и По, не только признанных классиков («Дориан Грей», «Джекил и Хайд»), но и других авторов. Мы знали наших Ширли Джексон и наших Фланнери О’Коннор, наших Лавкрафтов и наших Макченов и наших Кларков Эштонов Смитов, наших Блохов и наших Брэдбери, Бомонтов и Бирсов, наших Либерманов и наших Левинов, наших Мэтисонов и наших Блатти, наших Этчисонов и наших Вагнеров и даже наших Кунцев и наших Кингов. И речь шла не только о жанре ужасов. Наши интересы были широки, как никогда. Лично я получил не меньше удовольствия от «Гренделя» Джона Гарднера и «Уловки-22» Джозефа Хеллера, трилогии «Иллюминатус» Уилсона и Ши и «Бойни номер пять, или Крестовый поход детей» Воннегута, сборника «Истории о смерти» Харлана Эллисона, романа Джона Браннера «Овцы смотрят вверх» и книг Хантера С. Томпсона из серии «Страх и ненависть», чем от чего бы то ни было из классического канона ужасов. Именно это больше всего сбивало меня с толку, когда я сталкивался с неодобрительным отношением со стороны представителей тогдашнего истеблишмента хоррора (в основном это были писатели старшего поколения, которые по-прежнему придерживались академического подхода к написанию «благородных» хорроров).

Нас обвиняли в том, что мы варвары у ворот, огрубляем жанр, насилуя его. Что мы черпали вдохновение исключительно в дурацких фильмах ужасов, а не в настоящей литературе, не говоря уже о реальной жизни. Что у нас нет ни нюансов, ни тонкости, ни динамики, что мы работаем исключительно в духе «напористый, как кровь из ушей». Отсюда и вся эта дискуссия о «громком и тихом хорроре», которая отняла у нас кучу времени в конце 80-х – начале 90-х. Для меня это было странно, потому что тихие сцены нравились мне не меньше, чем громкие. Но, судя по всему, считалось, что если ты носишь кожаную куртку, играешь на электрогитаре (или хотя бы выглядишь так, будто играешь) или хотя бы на 100 миль приближаешься к сплаттерпанку, то ты писатель низшего сорта. Ты – мимолетное увлечение. И ты все портишь.

К тому времени Клайв перебрался в Голливуд и занялся фэнтези, наконец попав в списки бестселлеров с такими книгами, как «Сотканный мир» и «Великое и тайное представление». Джо же всегда говорил:

– Я не сплаттерпанк.

Ясно давая понять, что он – автор в единственном экземпляре. И хотя с тех пор он в основном писал книги в жанре криминального триллера и саспенса, факт остается фактом: Джо пишет все, что ему вздумается. Так и должно быть.

В итоге Шоу, Скипп и Спектор в конце концов отправились в турне по колледжам с лекциями на тему сплаттерпанка вместе с нашим другом Ричардом Кристианом Мэтисоном. Рич был блестящим писателем, с ним было весело, и он не только носил кожаную куртку, но и играл на ударных. При этом его литературный стиль был почти полной противоположностью сплаттерпанка: он специализировался на ультраминималистичных психологических рассказах, безупречных и практически без крови и мяса, где почти все шрамы и отличительные черты были нанесены скальпелем прямо на ваш мозг.

В конце концов мы с Крейгом разошлись, как раз когда бум мейнстримного хоррора в мягкой обложке наконец сошел на нет, унеся с собой почти всех, кроме Энн Райс и Стивена Кинга.

После этого хоррор почти полностью перешел в ведение небольших издательств (например, «Кладбищенский танец» или «Некро Пресс» Дэвида Г. Барнетта), а «Книги для досуга» стала последним оплотом настоящего нью-йоркского хоррора. Именно тогда, в начале и середине 1990-х, Джек Кетчам, Эд Ли, Ричард Лаймон, Брайан Кин, Рэт Джеймс Уайт и новое поколение авторов привнесли в жанр «экстремальный» хоррор. Новая категория. Новая игра. И вот мы снова возвращаемся к тому, с чего начали. Итак, я спрашиваю вас, ответив на этот вопрос со всей возможной обстоятельностью: существует ли еще жанр сплаттерпанк? Есть ли среди современных авторов те, кто идет по стопам упомянутых авторов и прокладывает свой собственный уникальный путь? Если кто-то действительно пишет крутые вещи, которые можно отнести к этому жанру, я ТОЛЬКО ЗА и надеюсь, что кто-нибудь даст мне знать! А пока давайте зададимся вопросами: хорошо ли у них получается? (Есть ли смысл в их хорроре?) Умный ли это текст? Увлекательный ли он? Ради всего святого, против чего они бунтуют? В оставшейся части этой книги – и в фильме, который выйдет позже (не говоря уже о сайте, который, по сути, объединяет все это в единое целое), – я приведу наглядные примеры того, что для меня значит сплаттерпанк. Но поскольку сейчас у вас в руках именно эта книга, ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ НАЧАТЬ С НАЧАЛА!

Перед вами пятнадцать рассказов, охватывающих более чем сорокалетний период моей странной карьеры: от моей первой проданной работы («Долгая поездка» в журнале «Сумеречная зона» в 1981 году) до наших дней. Это лишь малая часть рассказов, которые я написал сам или в соавторстве с другими блестящими писателями (Крейгом Спектором, Марком Левинталем, Коди Гудфеллоу, Отэм Кристиан). И это не совсем «лучшие работы», потому что многие из моих любимых рассказов здесь не представлены. Но они были выбраны специально, потому что: а) все они – сольные работы, для разнообразия, и б) я думаю, что они лучше всего иллюстрируют диапазон моих склонностей к сплаттерпанку в форме коротких рассказов.

Что касается огромного перерыва между «Фильмом в одиннадцать» (1987) и «Роуз идет за покупками» (2011), то, скажем так, большую часть этого времени я либо писал романы (в основном с одним из перечисленных выше авторов, потому что тогда я еще не был знаком с Отэм), либо сценарии, либо музыку, либо рассказы, которые так и не вошли в сборник, либо философствовал по ночам (подобные размышления теперь можно найти на моем ютуб-канале). И наконец, в конце книги вы найдете примечания к каждому рассказу. Обычно я делаю небольшие вступления к каждому из них. Но поскольку в этой книге есть исторический контекст, кое-что из того, что я хочу сказать, может показаться спойлером. Так что не читайте примечания до того, как начнете читать рассказы, хорошо? Это будет очень обидно для вас! В заключение хочу еще раз подчеркнуть: это, конечно, не последнее слово общества на эту тему. И я не собираюсь никого ограничивать. (Как будто у меня есть какие-то права на это!) Но если эта книга поможет вам составить более четкое представление о том, как работает жанр хоррора, что он собой представляет и почему он так важен, то, на мой взгляд, это уже прекрасно. Надеюсь, все это было понятно. И НАДЕЮСЬ, ЧТО ВАМ ПОНРАВИТСЯ! Большое спасибо, что отправились в это путешествие вместе со мной! И, пожалуйста, помните, что без любви все это – то есть все в мире – не имеет никакого значения. Так что давайте любить друг друга, хорошо? С любовью от вашего друга из окопов...

– Скипп.

ДОЛГАЯ ПОЕЗДКА

(1981)

Мужчина на заднем сиденье – надменный коротышка, от которого разит перегаром. Он то и дело подносит к глазам часы, сверяясь с ними в свете проезжающих мимо уличных фонарей, как будто от его пунктуальности зависит будущее всего человечества. Но Гарри знает, что этот парень не так уж важен. Этот равнодушный ко всему человек, не вызывающий ни симпатии, ни антипатии, будет выброшен в нью-йоркскую ночь... как мокрота, которую выплюнули из такси Гарри... и это ничего не изменит. Но этому парню, разодетому с иголочки, не объяснишь, что к чему. Он вытирает со лба обильный пот и снова смотрит на часы.

– Как далеко это место? – скулит он, и на его лице читается отчаяние.

Не глядя по сторонам, Гарри отвечает:

– Это 57-я улица. Вам нужно на Пенсильванский вокзал, верно?

Парень на секунду задумывается, а потом утвердительно мычит.

– Ну да, он на 33-й улице. Так что сами считайте. Нам ехать еще двадцать с лишним кварталов, верно? Мы будем на месте через пару минут.

– А побыстрее нельзя? Блин! – визжит он, как свинья с кукурузной початкой в заднице, и по какой-то странной причине это наводит Гарри на мысли о сельской местности.

"Я много лет не видел ничего, кроме собак, голубей, крыс и тараканов, – размышляет он, – и, наверное, больше никогда не увижу".

Затем он пожимает плечами. Ведь они с Бетти так и не обзавелись домом в глуши. Ну и что? Одно из маленьких сожалений в жизни: слишком мало и слишком поздно, чтобы об этом беспокоиться. Гарри водит такси и, скорее всего, будет водить его и дальше. Прямо сейчас на заднем сиденье сидит маленький суетливый человечек. Гарри берет себя в руки и решает немного развлечься.

– Конечно, – говорит он. – Конечно, я могу ехать быстрее.

Светофор перед ними горит желтым. Гарри нажимает на клаксон и резко жмет на газ. Такси срывается с места. Светофор переключается на красный.

– Осторожно! – кричит мужчина, когда с 56-й улицы на них несутся мусоровоз и универсал. Гарри с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Вместо этого он жмет на газ и слегка сворачивает влево, подъезжая достаточно близко, чтобы мужчина дернулся на своем сиденье, но при этом никого не задеть. Такси Гарри мчится по Седьмой авеню со скоростью пули. Когда на 48-й улице загорается красный и они вынуждены резко затормозить, маленький человечек не произносит ни слова.

– Почти приехали, – невозмутимо говорит Гарри.

И больше ни слова.

Такси Гарри высаживает парня у Пенсильванского вокзала и, урча мотором, останавливается у обочины. Гарри кладет потную десятку в чистый белый конверт, засовывает его в карман и, посмеиваясь, с любовью похлопывает по приборной панели. Они с машиной – старые друзья, которые делятся друг с другом любимой, проверенной временем шуткой.

"Люблю тебя, старина, – думает он, слушая урчание мотора, и сам себе удивляется. – Бетти бы посмеялась, увидев меня таким", – думает он.

Улыбка становится грустной.

"Если бы только..."

Его размышления прерывает стук в окно со стороны пассажира. Длинноволосый парень стучит костяшками пальцев по стеклу и заглядывает внутрь.

– Кто-нибудь дома? – спрашивает он, но его голос тонет в гуле города.

Гарри жестом приглашает парня в машину, а потом смотрит, как за ним садятся две молодые женщины. Блондинка и брюнетка.

"Когда-то и я был молодым", – с грустью думает он.

Потом он вспоминает Бетти в день их свадьбы и снова пожимает плечами.

Все трое уже в машине, дверь за ними закрыта, и они борются с рюкзаками за место. В такси стоит шум и смех.

– Подождите минутку, – говорит блондинка, которая копошится в огромной сумке.

– Куда едем? – спрашивает Гарри, хотя особой спешки нет.

– Да! – говорит парень с наигранным южным акцентом. – Куда мы едем, Бесси Мэй?

– Я сказала, подождите минутку, – резко отвечает она, а потом добавляет: – Не называй меня так. Это как-то по-деревенски.

Девушка продолжает искать. Проходит минута.

– Э-э-э, кажется, это на улице Святого Обезьяньего Лика или как-то так, – говорит парень, изображая готовность помочь.

– Да заткнись ты, Том! – кричит брюнетка.

Блонди закатывает глаза. Том съеживается. Они все начинают смеяться.

"Это хорошие ребята. Я чувствую это. Хорошие ребята".

Гарри благодарит Бога за то, что он все еще может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.

Блонди тем временем находит клочок бумаги. Она разворачивает его, и ее лицо озаряется.

– Хорошо! – восклицает она. Все оборачиваются. – Мы собираемся... э-э-э... Сент-Маркс-плейс, 124. Это возможно?

– Конечно, – говорит Гарри, включая счетчик и выезжая на улицу.

– Поехали, Нью-Йорк! – кричит брюнетка, опуская стекло и завывая, как койот.

Похоже, это кажется ее друзьям хорошей идеей, и через несколько секунд они практически поднимают крышу кабины. Гарри качает головой, смеясь над их безумным ликованием. Затем брюнетка заглядывает внутрь и говорит:

– Привет, мистер таксист! Я думала, вы, ребята, должны вести машину как... как сумасшедшие!

– Хотите быстрее? – Гарри кричит ей в ответ, озорство сквозит в каждой черточке его лица. Его пассажиры издали одно громкое неразборчивое:

– Дааааааа!

И Гарри сворачивает налево на 28-й улице, проносится по Бродвею и показывает им Флэтайрон-билдинг в полный рост, его захватывающий дух дизайн.

– Старейший небоскреб в Нью-Йорке, – сообщает он им, и они ахают от восхищения. Том бормочет что-то о "куске сыра с небес", и они снова смеются, в то время как Гарри лавирует в потоке машин, как нить на ткацком станке какого-нибудь мастера, выполняя трюк за трюком с холодной полуулыбкой.

"Я снова чувствую себя ребенком, – молча признается Гарри. – Я снова чувствую себя по-настоящему... живым".

Это признание наполняет его образами, как трагическими, так и возвышенными, оставляя его купаться в горько-сладких чувствах. Они останавливаются позади нетерпеливого потока машин, сдерживаемого зловещими красными огнями, и Гарри обнаруживает, что его пассажиры тоже погрузились в задумчивое молчание.

Блондинка прерывает молчание, внезапно поворачиваясь к Гарри и говоря:

– Не хочу портить вам настроение, но... вы же не водите нас по живописным местам, да?

По ее голосу слышно, что ей неловко задавать этот вопрос.

– Я имею в виду...

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – понимающе перебивает ее Гарри. – Ты же не хочешь, чтобы тебя обдурил нью-йоркский таксист, верно?

Она неохотно кивает.

– Ну что ж, – весело добавляет Гарри, протягивая руку и выключая счетчик. Три пары бровей недоверчиво взлетают вверх. – Теперь все в порядке?

Молодые люди не знают, что сказать, но они явно улыбаются, когда загорается зеленый и такси трогается с места. Том показывает большой палец вверх и указывает на Гарри, а девушки энергично кивают в знак согласия, но не произносят ни слова. Гарри решает снова разрядить обстановку.

– Откуда вы? – спрашивает он.

Старая добрая фраза.

– Мы из глубочайшего космоса, – монотонно отвечает Том.

– А-а-а! – восклицает Гарри. – Конусоголовые, да?

Сзади раздается удивленный смех.

– Вы смотрите "Субботним вечером в прямом эфире"? – спрашивает брюнетка.

– Эй! Это Большое Яблоко, дети: родина шоу "Субботним вечером в прямом эфире" и всего культурного!

В ответ раздаются одобрительные возгласы и возгласы восхищения.

– Да, это чертовски маленький городок, если вы здесь впервые. Он вам понравится.

– Я здесь впервые, – говорит блондинка, – и, кажется, мне уже нравится.

– Но здесь страшно, – вдруг говорит брюнетка. Наступает многозначительная пауза. – Мы из очень маленького городка в Пенсильвании... Стюартстаун. Слышали о таком?

Гарри не слышал.

– В общем, – продолжает она, – мы приехали в Нью-Йорк, и... боже мой! – она тяжело вздыхает, а потом добавляет: – А вам не страшно здесь жить?

Гарри задумывается. Ему приходит в голову, что нет, но он не хочет говорить именно это. Прежде чем он успевает ответить, в разговор вмешивается блондинка.

– Если ты не боишься, с тобой все будет в порядке, Кэти. Страх притягивает негативную энергию. Если ты не...

– Вечно ты про эту энергию, – жалуется первая. – Не знаю, что и думать обо всей этой энергетике, – она буквально выплевывает это слово.

– Нет, серьезно, – говорит Том, и это его первая серьезная реплика. – Это как с собакой, Кэти. Собака чувствует, когда ты боишься. Тебе не нужно носить с собой табличку "Я БОЮСЬ ТЕБЯ", чтобы собака поняла, что у тебя на уме. Они просто это чувствуют.

– Ненавижу собак, – бормочет Кэти.

– Вот видишь? – настаивает Том. – Это потому, что они видят тебя насквозь...

– Но правда же! – перебивает Кэти, возвращая разговор к Гарри, который все это время слушал. – Когда мы вышли из поезда и поднялись наверх, в вестибюле был какой-то парень с огромным радиоприемником и...

– Кэти!

Блондинка в центре явно расстроена.

– Всё в порядке, – медленно и тихо говорит Гарри. Он знает, о чём она собирается спросить. – Давай, спрашивай.

Кэти украдкой поглядывает на своих спутников, которые неодобрительно качают головами. Она посылает им телепатическое сообщение в духе "ну, он же сказал, спрашивай", затем откашливается и продолжает:

– Ну, по радио сказали, что... что в этом году уже погибло около восемнадцати таксистов, и... – повисает тяжёлая тишина, – ... и я просто хотела спросить: вас это совсем не пугает? Я имею в виду, по-настоящему, серьёзно.

Когда никто не отвечает, она добавляет:

– Я бы испугалась, это точно.

Атмосфера в машине накалилась, как будто Кэти только что вывалила на всех огромную лопату кладбищенской земли. Гарри столько всего хотел бы сказать прямо сейчас, столько мыслей роится у него в голове, требуя выхода, что ему хочется просто закричать и выплеснуть их, разбросать по обивке сиденья, как осколки раздробленного черепа. Но эти ребята недавно в городе, и с ними ничего плохого не случится, и он не хочет тревожить их своими кошмарами.

Поэтому он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем заговорить, и старается, чтобы его слова были как можно более значимыми. Он говорит: