Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

"Ну же, – подгоняет он себя. – Покончи с этим или убирайся отсюда к чертовой матери. Выбирай".

Сейчас.

Но в том, что это будет, нет никаких сомнений. После секундного колебания он снова направляется к ним. Мужчина слева ближе всех. Рик подходит к нему первым. Его обнаженная голова на ощупь мягкая, как у младенца, и липкая. Рик прикасается к ней кончиками пальцев, которые кажутся онемевшими.

И слушает. Как и все предыдущие разы. Это занимает всего мгновение. Затем Рик снова встает и, словно во сне, направляется к центральной фигуре. Он опускается на колени и протягивает руки.

Трогательный. Слышащий. Он произносит эти слова и снова встает, пораженный тем, как мало он чувствует, как все просто, быстро и легко закончилось. Теперь остался только мужчина справа: поверженный король, прислонившийся к стене, словно монарх, задремавший на троне. Рик смотрит на него, колеблясь.

"Что это такое? – спрашивает он себя, но разум не предлагает никаких полезных объяснений. Только непрекращающееся скрежетание крысы. – Заткнись, – сердито приказывает он. – Ну давай же".

Это глупо. Но в его походке появляется неуверенность, которой он никогда раньше не испытывал. Он подходит к началу лестницы, ведущей в метро, и опускается на колени перед сломленным человеком... который внезапно протягивает к нему скрюченную серую лапу и крепко хватает Рика за запястье. Рик кричит.

– Это ты, да? – шипит он. Его глаза наливаются зловещим красным светом. Это глаза судьи. Они впиваются в глаза Рика и не отпускают их, а на его губах появляется отвратительная ухмылка, из которой начинает сочиться кровь. – Я ждал тебя, – говорит мужчина, наклоняясь так, что его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от лица Рика. – Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно. Я знал.

Рик снова кричит. В безумном порыве он отползает назад и вскакивает на ноги. Бродяга плавно поднимается вместе с ним, словно они два танцора, исполняющие идеально отрепетированный номер. Одной рукой он крепко сжимает запястье Рика, а другой тянется вниз, чтобы схватить бутылку "Бешеного пса" за горлышко.

– Кто назначил тебя Богом, мистер? Вот что я хочу знать. Кто ты такой, чёрт возьми, чтобы решать, когда мне пора умирать?

В его словах столько жестокости, что Рик скорее чувствует их, чем слышит. Внезапно всё теряет смысл. Всё становится неясным. Какая-то часть Рика хочет что-то объяснить: про власть, про собаку, про всю безумную череду событий, приведших к этому моменту. Он понимает, что это нелепая мысль, но она не даёт ему покоя. Либерал в нём, живущий в его душе, в последний раз пытается что-то сказать. Его тело, куда более здравомыслящее, снова пытается отстраниться, но безуспешно. Бутылка с вином раскачивается в замедленной съёмке, по её поверхности пляшут блики. Рик заворожённо наблюдает за ней. Что-то щекочет его сознание где-то на периферии. Он пытается понять, что это... и вдруг его осеняет ужасная, бесконечная ясность.

Это звук: будоражащая, эхом разносящаяся какофония звуков, ошеломляющая своей плотностью, текстурой и тональностью. Это невнятное, похожее на козлиное блеяние; это звук издевательского, нечеловеческого смеха; это звук падающей штукатурки, торжествующее попискивание крысы. Это предсмертный вой собаки. Скрежет зубов. Треск ломающихся костей. Это бешеный стук сердца. И еще стук. И еще стук... Это последнее, что слышит Рик.

Затем бутылка описывает смертоносную дугу и разбивается о его голову. Осколки стекла вонзаются в его лицо и висок. Мир погружается во тьму и благословенную тишину, но Рик, пошатываясь, остается на ногах.

Он не замечает, что бродяга отпускает его запястье. Он не чувствует, как падает назад под тяжестью собственного тела и силой удара. Он не осознает, что отрывается от земли. И когда он катится вниз по лестнице, он не слышит, как громко хрустит его шея.

Они стоят в дверях тесной кучкой, человек пять. Самая низкорослая из них, на удивление властная, что-то читает по планшету. Остальные кивают, тычут в свои планшеты шариковыми ручками и время от времени что-то записывают.

– Это Ричард Хейл, – зачитывает она вслух, а затем перечисляет повреждения.

Список длинный и довольно подробный. Она также рассказывает о мерах, принятых в экстренном порядке, о его текущем критическом состоянии и о системе жизнеобеспечения Ричарда Хейла. На это уходит около двух минут. Медсестра смотрит, как они уходят. Она стоит у изножья кровати Рика и следит за тем, как жидкость поступает в его организм через капельницы. По крайней мере, так кажется. На самом деле она смотрит на сломленного человека и ждет, когда стихнут шаги. Затем она медленно подходит к краю кровати и осторожно присаживается рядом с ним. В ее глазах читается что-то похожее на любовь. Она прикладывает руки к его забинтованной голове и прислушивается... как и всегда. То, что она слышит, ее не удивляет.

– Спи, – шепчет она. – Спи...

ДУХ ХЭЛЛОУИНА

(1982)

Внизу, в квартире Боба Уоллаха, раздавались крики. Он не мог сказать, сколько человек было с Бобом. Он даже не мог сказать, сколько из этих криков принадлежало людям. Да и не хотел знать.

– Черт возьми, я пытался его предупредить, – прошипел Верцель.

Но это не помогло. Доски пола под его ногами загрохотали и заходили ходуном. Книги и безделушки грозили упасть со своих мест. Что-то с треском разбилось о стену внизу: мебель, кость – он не мог сказать наверняка. Окно разлетелось на осколки. Стереосистема заглохла на середине песни. Крики становились все громче и безумнее. Верцель с трудом сглотнул и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в рукоятку своего револьвера 45-го калибра. Раздался пронзительный визг, явно не человеческий. Крики стали еще громче, если такое вообще было возможно.

В центре белого потолка горела единственная лампочка. Джейк Верцель сидел прямо под ней на шатком деревянном стуле, повернувшись спиной к единственной безликой стене в своей съемной квартире-студии на третьем этаже. Справа от него были окна, выходившие на Тридцать седьмую улицу. Слева – двери в гардеробную, ванную, коридор и лестницу. Перед ним располагались мини-кухня, неработающий камин и кровать. Все входы в комнату – окна, двери, камин – были заколочены и забаррикадированы. Он надеялся, что этого будет достаточно. Стены и пол перестали трястись. Крики, которые становились все громче, начали распадаться на отдельные звуки.

Он мог различить около полудюжины голосов, каждый из которых приближался к своему финалу: вот женский голос, взлетающий до ультразвука, как будто кто-то или что-то медленно поворачивает ручку настройки; вот мужской голос, исполняющий диссонирующий джаз, который заканчивается прерывистым, влажным бульканьем; вот голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выкрикивающий череду слогов, которые явно заканчивались словом "нет". Верцель был уверен, что это именно то самое, потому что оно висело в воздухе добрых десять секунд, пока что-то не издало звук, похожий на шуршание бумаги, и не оборвало его.

Но это было еще не все. Это было что-то большее.

"Должно быть, Уоллах устроил какую-то вечеринку", – с горечью подумал Верцель. Может, он думал, что в компании безопаснее. Два голоса визгливо и надрывно завывали в мучительной гармонии.

"Глупый чертов мальчишка. Я пытался его предупредить..."

Крики резко стихли. И раздались звуки трапезы. Верцель зажал уши руками, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. В его голове бушевал кроваво-красный океан. Стало легче, но не намного. Ему хотелось что-нибудь напевать, создать монотонный гул, который усилился бы в замкнутом пространстве его черепа и заглушил бы треск, шлепки и чавканье внизу. Но он не осмеливался. Даже его дыхание было тихим, чтобы не привлечь их внимание. Так продолжалось пять минут, которые показались ему вечностью. Джейк Верцель был коренастым, приземистым мужчиной под сорок: бочкообразная грудная клетка, живот, массивные руки по бокам. Двадцать лет работы в доках не проходят бесследно. Черты его лица были резкими и непривлекательными, волосы отступили к затылку, обнажив лысину, которая блестела в свете голой лампочки под потолком. Он выглядел как человек, познавший много тягот и мало счастья. Он выглядел в точности так, каким и был на самом деле. Он молил Бога о том, чтобы не быть таким ужасно одиноким. Он вспомнил собак. На мгновение ему захотелось, чтобы они были живы, виляли хвостами, лизали его щеки или бездумно терлись о его колени. Три недели назад он забрал их из приюта для животных, предвидя наплыв посетителей в праздничные дни: пару больших, глупых, неуклюжих дворняг, которых он назвал Хэйстэксом и Калхуном. Верцель изо всех сил старался не привязываться к ним, зная, какая судьба их ждет. Но три недели – это долгий срок: более чем достаточно, чтобы привязаться к ним и их бездумной преданности.

Этого времени было более чем достаточно, чтобы он успел по ним соскучиться. В 22:45, когда ждать уже не было сил, Верцель скормил последний ужин Хэйстэксу и Калхуну. В собачьей еде "Пурина" было столько снотворного, что хватило бы, чтобы вырубить целую армию: он хотел быть уверен, что они не почувствуют боли. Через пятнадцать минут они были без сознания.

Вертцель вытащил их в коридор, выпотрошил, нарисовал на двери огромный крест их кровью и оставил их лежать на ковре: лапы вверх, языки вывалились. Потом он вернулся в квартиру, запер дверь на замок, засов и прибил гвоздями, заколотил ее тяжелыми досками, которые взял с погрузочной платформы, и устроился на стуле посреди комнаты.

Ждать. И надеяться.

Было уже двадцать минут первого. Час колдовства пробил.

И они пришли.

– О боже, – простонал он и вздрогнул от того, как громко прозвучали эти слова в его ушах.

Он отнял руки от головы и понял, что внизу почти совсем тихо. Слышался лишь слабый, едва различимый звук, похожий на шипение труб. Почему-то он не верил, что это оно.

"Почему я? – подумал он. – Почему именно здесь? Почему сейчас?"

В прошлом году самое страшное происходило в Челси и Виллидже. За год до этого... в первый год... разрушениям подверглась большая часть Верхнего Ист-Сайда. Если и была какая-то закономерность, Верцель ее не видел, но надеялся, что весь ужас снова сосредоточится в северной части города, и у него будет достаточно времени, чтобы накопить денег и, может быть, убраться из Нью-Йорка до наступления осени. Как будто где-то еще можно было найти безопасное место. Больше всего ему хотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы снова зазвучали детские голоса, звонкие от смеха и хриплые от криков. Чтобы снова появились дурацкие пластиковые маски, прорези для глаз в обшарпанных простынях, искусственные бородавки и театральная кровь. Он тосковал по тем временам, когда можно было легко притвориться, что все это – просто шутка.

"Теперь все кончено, – беззвучно шептал его разум. – Все кончено. Все кончено..."

Они поднимались по лестнице. Верцель почувствовал, как его внутренности стянулись в тугой узел. Ледяная вода стекала по спине и скапливалась в желудке. Его мошонка сжалась, как слизняк под увеличительным стеклом, а горячая влага, похожая на кислоту, стекала по лбу и заливала глаза. Они поднимались по лестнице. Он не знал, что это за существа, как они выглядят и как передвигаются. И не хотел знать. Они издавали звуки, которые его уши воспринимали как нереальные, хотя сердце и душа знали, что это не так. Они метались, скользили, порхали, бормотали и выли, как обезумевшие гиены из преисподней. Один из них издавал звуки, похожие на игру на ложках в джазовом оркестре. Он с невероятной скоростью двигался вдоль стены на лестнице, пронесся по коридору в его сторону, за долю секунды проскочил через всю дверь, взбежал на четвертый этаж и вернулся обратно, прежде чем остальные добрались до третьего. От приближения одного из них дрожали стены.

"Я не буду двигаться, – беззвучно молил он себя. – Я не буду кричать. Я не потеряю контроль".

Он молился, чтобы жертвоприношение сработало. Ходили слухи, что иногда кровавые жертвоприношения срабатывали. Верцель вдруг пожалел, что не принес в жертву ребенка – считается, что такие жертвоприношения наиболее эффективны. Но убивать собак было все равно тяжело.

В то время.

Они шли по коридору. Они приближались к его двери. Книги и безделушки, которые вот-вот должны были упасть, сдержали свое обещание: они с грохотом рухнули на пол, разбившись вдребезги, и наполнили комнату эхом выстрелов, которое рикошетом отражалось от стен. Тяжелый комод раскачивался на ножках, как боксерская груша. Кухонный шкаф распахнулся, и тарелки, блюдца, стаканы и чашки полетели в раковину, как хлопушка с петардами. Верцель закричал и обмочился. Он ничего не мог с собой поделать. Пропитка на его джинсах вздулась от влаги, мокрые липкие струйки потекли по бедрам, а рот раскрылся, и весь ужас, который был в его сердце, вырвался наружу в неистовом спазме.

– НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, БОЖЕ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ! Я...

В ванной, за заколоченной дверью, спустили воду в унитазе.

– Я... я...

В запертой гардеробной зажегся свет. Послышался звук рвущейся ткани.

– Я...

Что-то зацарапало по стеклу, взвизгнуло и захлопало кожистыми крыльями.

– Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ! – взревел он. – Я ПРИНЕС ВАМ ЖЕРТВУ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УБИВАЙТЕ МЕНЯ, О БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА, Я СДЕЛАЮ ВСЕ, ЧТО ВЫ ПОЖЕЛАЕТЕ...

Тишина.

Джейк Верцель откинулся на спинку стула, у него перехватило дыхание. Комната перестала трястись. Ничего не двигалось. Ничего не падало. Из ванной не доносилось ни звука.

Из гардеробной тоже. Из окон. Из коридора. Верцель не дышал добрых тридцать секунд, не смея поверить в происходящее.

Тишина.

Затем он медленно, прерывисто выдохнул. Мускулы на его лице дрогнули, уголки рта приподнялись в улыбке. Он позволил бесполезному пистолету 45-го калибра болтаться на одном пальце, как украшению на искусственной елке.

Потом он начал плакать.

И Боже, было ли когда-нибудь приятно плакать, выплескивать все сдерживаемые эмоции, радоваться и упиваться тем фактом, что он был жив! Он был жив! И не осталось ни звука, чтобы преследовать его, кроме безумного смешения его собственных слез и смеха, перемежаемого звуками устойчивого... Кап... Кап... Кап...

От чего? Он засмеялся и снова заплакал. Возможно, это были набухшие слезы, падающие ему на ноги. Возможно, это была моча, которая все еще стекала по его ногам. Видит бог, за последние несколько минут он вылил столько жидкости, что хватило бы на любое количество...

Кап... Кап... Кап...

Звук доносился откуда-то сверху.

Он открыл глаза.

В комнате стало темно.

Кап... Кап... Кап...

Он поднял глаза.

В центре потолка, прямо над его головой, на лампочке в четверть дюйма толщиной виднелась кровь. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как крошечная голубая искорка вспыхнула на нити накаливания, а затем лампочка взорвалась, осыпав его кровью и осколками стекла. И наступила полная темнота. Верцель взвизгнул и упал на пол, уткнувшись в него руками и коленями. Осколки пробили его одежду и кожу, вонзились в тело и остались там, как пчелиные жала. Он взвыл и перевернулся. Его спина горела от боли. Спустилась вода в унитазе. Из-под двери гардеробной пробился свет. Что-то заскребло когтями по оконному стеклу снаружи. И из дыры в стене за плитой, которую он забыл заделать, донесся прерывистый стрекот ползущей по стене твари. Она с грохотом неслась на него, словно наркоман с парой шприцев, и он едва успел прицелиться из пистолета 45-го калибра в сторону источника звука и выстрелить. В дульном пламени он увидел, как ползучая тварь вывернулась наизнанку и забрызгала кровью всю кухню. А потом снова стало темно, совсем темно. Перед глазами заплясали пятна. В ушах зашумело от шипения плавящегося металла, когда внутренности ползучей твари прожгли дыры в духовке, холодильнике "Фриджидайр"...

Нет.

Не совсем темно. В камине что-то двигалось. Он видел это сквозь щели между досками – красное, желтое и оранжевое, как пламя. Но ярче. Плотнее. И оно двигалось.

Пара крошечных огненных рук просунулась между досками. Дерево затрещало и почернело от их прикосновения. В щель просунулась крошечная голова. Она уставилась на него.

И вдруг Вертцель понял, почему больше не будет ни пластиковых масок, ни рваных простыней с прорезями для глаз, ни бородавок, ни шрамов, ни крови из лаборатории. Не будет старого доброго Хэллоуина. Внезапно он понял, зачем они пришли. Они наблюдали и ждали очень, очень долго. Они видели, как Церковь высокомерно шествовала по земле, подстраивая под себя старые языческие праздники, стирая и унифицируя все смыслы, а на их место ставя бессмыслицу. И хотя для них столетия пролетали как секунды, ожидание все равно затянулось. Там, где когда-то ступали по земле Великие Темные, теперь стояли "Колчак: Ночной Сталкер", и "Каспер: Дружелюбное Привидение". Они насмотрелись на дерьмовые фильмы. Они начитались дерьмовых книг. Они видели, как их самих превращали в вялого Белу Лугоши и Джеймса Арнесса с рыжей шевелюрой, слышали, как слишком много плохих актеров коверкали заклинания и вызывали демонов, которые не смогли бы отогнать блох от розовоносого кролика. Хуже всего было то, что они видели, как канун Дня всех святых превратился в ритуал для напыщенных младенцев, как их славные лица высмеивали и выставляли напоказ в витринах дешевых магазинов. И так было слишком долго. Но теперь все закончилось. Вертцель все понял, глядя в эти угольно-черные, нестареющие глаза. Он все понял. Он закричал.

А потом окна разлетелись вдребезги, входная дверь разлетелась в щепки, как спичечный домик в урагане, и Древние проползли, прокрались и взмыли в воздух, ворвавшись в квартиру Джейка Вертцеля на третьем этаже многоквартирного дома в прекрасном безбожном центре Манхэттена. Через некоторое время крики стихли. И раздались звуки трапезы.

Хэллоуин. Это не просто детские забавы. Это нечто большее.

ПО-БЫСТРОМУ

(1984)

Их в первую очередь привлекли ее ясные, широко раскрытые глаза цвета китайского фарфора. Затем она попыталась закричать, ее рот широко раскрылся, но несколько самых больших из них проникли внутрь. Не прошло и секунды, как они узнали ее имя.

Барбара.

Она начала извиваться в замедленной съемке: длинные волосы и конечности колыхались и вздрагивали почти грациозно. Она захрипела, и они проникли ей в нос. Они вслушивались в ее панику – единственные мысли, которые у нее остались. Не прошло и трех секунд, как яд начал действовать: ее тело и все отверстия в нем обмякли. У них был свободный доступ ко всем дверным проемам в ее черепе, никаких ограничений в тесных промежутках между ее крошечными трусиками-бикини, полная свобода действий во всех порталах ее плоти. Ее умирающий разум оцепенел и медленно погружался во тьму, как и ее тело. Они вслушивались, пока ее нежные язычки памяти омывали их волнами... а Ларри все так же смотрел на нее своими похотливыми глазами и улыбался, как знаток. А Боб, без сомнения, все еще был в коттедже: все подозревал, ни в чем не был уверен, пытался вникнуть в роман о Маке Болане, который был ему не по зубам, пока её первый за пятнадцать лет бармен Ромео раздевался до плавок на влажных деревянных досках...

Кровь хлестала ручьем, густая и темная, она впитывалась в окружавшую ее тьму. Они заполнили ее мозг. Они заполнили ее чрево. И как раз в тот момент, когда ее жизнь начала угасать, они заставили ее восстать из мертвых.

Было темно, и их освещал лишь мягкий свет полумесяца. Отблески от окон коттеджа на другом берегу озера могли бы исходить и от звезд. Ларри стоял на краю пирса и смотрел вниз. Ночь была прохладной, и мурашки, побежавшие по его коже, были вызваны не только предвкушением.

"У нее в запасе максимум час до того, как муженёк начнет ее искать, – размышлял он, – и ей придется нырнуть в эту чертову воду. Не могу в это поверить. Она, наверное, захочет, чтобы ее нашли!"

Это было настолько глупо, что вполне могло оказаться правдой. Ему это не нравилось. Да, она была великолепна. И горяча. Но она не стоила того, чтобы из-за нее драться. Никто из них не стоил. Он вспомнил о баре и о блондинке, от которой отказался, и в этот момент над водой показалась голова Барбары. В лунном свете ее черты были неразличимы. Он не видел ее белозубой улыбки, не видел, как она обнажает соски, нежно массируя их. Он не видел, что у нее нет глаз.

"КУПАНИЕ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ ЗАПРЕЩЕНО" – гласила надпись на табличках, развешанных вдоль всего пляжа.

Ларри прислушался к тому, что происходило у него в плавках.

– Ну как вода? – спросил он.

И она сказала, что все в порядке.

ФИЛЬМ В ОДИННАДЦАТЬ

(1987)

Все началось как обычный четверг в аду. Она проснулась в своей постели в восемь утра. Воздух был пропитан жарой и потом. Дейл, обнаженный, храпел рядом с ней, его кулаки были сжаты во сне. Она услышала, как с грохотом распахнулась и захлопнулась входная дверь. По тротуару раздались легкие шаги, которые вскоре стихли.

Никки была в безопасности – по крайней мере, пока.

А Дотти Нефф осталась одна.

С ним.

Она позволила боли, терзавшей ее весь день, постепенно вернуться в ее тело, позволила памяти собрать воедино все, что могла. Сон стал буфером между адом, в котором она пребывала в среду, и новым адом, который вот-вот должен был наступить, но эта спасительная преграда быстро сгорела в ярком свете дня. Затем начали всплывать воспоминания о нанесенных увечьях – тщательно, но без какого-либо определенного порядка.

Первым делом утром у нее разболелась голова. Боль сосредоточилась в челюстях, висках и в области сразу за глазами. К тому времени, как ее мозг начал пульсировать от боли, к ней присоединилось все остальное тело: вывихнутая левая рука, пульсирующие соски, израненная промежность – все горело. Не успела она пошевелиться, как перед ней предстал весь список повреждений.

Потом она вспомнила беднягу Базза Ройера, и это напомнило ей о плане, и призрачно-сладкий вкус свободы снова наполнил ее, согревая и преследуя. Но это, конечно, не избавило ее от ада: стоило ей пошевелиться, как боль тут же усилилась.

– О боже, – простонала она, но тихо.

В ближайший час ей предстояло многое сделать, и меньше всего ей хотелось разбудить Дейла. Не сейчас, когда этот вкус был так близко. Не сейчас, когда она была так близко.

Она спустила ноги с кровати и, пошатываясь, встала на пол. Затем, обнаженная, она направилась к открытой двери спальни. Он не удосужился закрыть ее перед тем, как приступить к вчерашнему ритуалу ненависти.

Так что Никки, как обычно, все слышала.

"Но в последний раз, – мысленно поклялась Дотти. – Детка, я обещаю. Сегодня мы попрощаемся с ним..."

Она, шаркая, вышла в коридор и направилась в заднюю часть дома. В конце коридора, на двери в ванную, висело зеркало в полный рост. Она увидела в нем свое отражение и не могла отвести взгляд. Женщине, которая смотрела на нее, было тридцать два года, рост – 168 см, вес – 69 кг. У нее были большие карие глаза с крошечными зрачками и темными кругами под ними. Голову венчала бесформенная копна тускло-каштановых волос, безжизненных, как у сбитой на дороге коровы. Бледная кожа не имела никакого оттенка, она просто обвисала и обтягивала кости. По сути, в этой женщине не было ничего примечательного.

Кроме...

Кроме того, что она была готова. И с каждым шагом она словно становилась сильнее...

17 июня

Уважаемая Опра Уинфри!

Я не знаю, с чего начать. Я никогда раньше не писала таким знаменитостям, как вы! Я и не думала, что мне есть что вам сказать, понимаете? Но я постоянно смотрю ваше шоу, и оно меня очень трогает. Вы такая смелая, сильная и веселая. Я бы хотела быть такой, как вы. Я считаю, что вы – самая великая женщина в мире. Я правда так считаю.

Но проблема в том, что я совсем на вас не похожа. У меня совсем нет смелости. Думаю, самое смелое, что я сделала, – это написала вам это письмо, и, наверное, у меня даже не хватит смелости отправить его по почте.

Видите ли, у меня есть проблемы. Я знаю, что в большинстве из них виновата сама, но я просто не знаю, как их решить. Когда я думаю о том, насколько запутанной стала моя жизнь, мне иногда кажется, что надежды нет. Все слишком сложно, понимаете, о чем я? Но потом я смотрю ваше шоу, и у меня появляется надежда. Я вижу, как все эти женщины преодолевают невероятные трудности, как они честно и открыто говорят о своих чувствах, и мне бы хотелось так же, но я не могу. Иногда я по-настоящему пугаюсь, как тогда, когда вы два дня подряд показывали истории о насильниках или о людях, написавших книги об убийцах, вроде "Сына Сэма". А иногда вы меня смешите, как тогда, когда вы показали историю Мела Гибсона и того чернокожего мужчины. А иногда вы заставляете меня задуматься, как тогда, когда вы показали историю Ширли МакЛейн. Я имею в виду, что это было настолько невероятно, что я не знала, что и думать! Но чаще всего я плачу. (Не то чтобы мне нужна была помощь, спасибо!) Просто я вижу в этом так много от себя, от того, что происходит в моей жизни, и не знаю почему, но чаще всего это только еще больше сбивает меня с толку. Думаю, сегодня я пишу вам, потому что вы снова показали ту женщину, доктора Сьюзан Форвард. Знаете, ту, что написала "Мужчины, которые ненавидят женщин, и женщины, которые их любят"? Я никогда раньше не слышала слово "мизогиния", но теперь оно у меня в голове, потому что мой парень такой же. Он постоянно меня унижает. Не разрешает мне ни с кем дружить. Когда я пытаюсь выглядеть красиво, например покупаю новое платье, крашусь, делаю прическу или что-то в этом роде, он говорит что-то типа: "И что это вообще за шлюха передо мной?" Клянусь, иногда это сводит меня с ума. Проблема в том, что я могла бы дать ему отпор, но у меня плохо с головой. Мой врач, доктор Химмлер, говорит, что у меня случаются приступы в лобной доле мозга. Вот почему мои мысли скачут как сумасшедшие. Лекарства, которые он мне прописал, очень помогают: 1600 мг лития и 500 мг нового препарата под названием тегретол, который, по его словам, подавляет судороги. Но я все равно не могу контролировать свои действия, к тому же мой парень еще более неуравновешенный, чем я. У него другой врач, и он принимает много перкодана и сиропа от кашля, который, кажется, называется "Гикатус". Я знаю только, что в нем много кодеина, и когда он его принимает, то становится таким безумным и злым, что я боюсь за свою жизнь. Хуже всего то, что у меня есть маленькая дочь. Ее зовут Николь, но я зову ее Никки. Ей всего шесть лет, и она не понимает, что происходит, но я знаю, что она ненавидит Дейла, и думаю, что она ненавидит меня за то, что я позволяю ему жить здесь. Я бы выгнала его, но боюсь, что он не уйдет, а просто будет бить меня еще сильнее и, может быть, причинит вред Никки. Не думаю, что смогу жить, если он хоть как-то навредит Никки. Вот в чем моя проблема. Я не знаю, что делать. Я даже не знаю, зачем пишу вам, но если бы вы были на моей стороне, я бы смогла все. Я понимаю, что прошу слишком многого, но если бы я однажды попала на ваше шоу, клянусь богом, я бы выложила все как на духу, и, может быть, кто-то узнал бы, как мне больно, и помог бы мне, а может быть, и другим женщинам, оказавшимся в такой же ситуации. Это самое прекрасное в вашем шоу. Ты понимаешь, что ты не одна. Это самое прекрасное, что может быть в жизни. Я люблю вас, Опра, и надеюсь, что вы прочтете это письмо. Если вы не сможете ответить, я пойму. Я желаю вам всего самого прекрасного в мире и благодарю вас за то, что вы мне дали.

С любовью,

Дороти Эбигейл Нефф

ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "А"

После того как ее вырвало и она выпила таблетки, к ней начало возвращаться самообладание. Она ощущала его как холодную силу, разливающуюся по позвоночнику. Она чувствовала его в своих движениях, в их уверенности, в ощущении, что она сама управляет собой, а не просто плывет по течению. Она обращалась к тем своим сторонам, которые уже давно не проявляли себя. Но они все еще были там. И они все еще работали.

Она посмотрелась в зеркало в ванной. Лицо опухло и приобрело неестественный цвет. Она была уверена, что это будет отлично смотреться в выпуске новостей на 8-м канале. Одна картинка стоит тысячи слов... и, конечно же, она вспомнила бедного Базза Ройера, его мертвенно-бледные глаза в те последние мгновения на экране. В том, как он приоткрыл губы, чтобы проглотить смерть, было что-то от любовного поцелуя... а потом она снова оказалась в ванной, и часы продолжали тикать.

08:11

Пора двигаться дальше.

Все начиналось неплохо. Отец был менеджером по продажам в компании, одной из крупнейших мировых производителей строительной и горнодобывающей техники, и зарабатывал 50 000 долларов в год. Мама с пышной прической посещала садовые клубы и церковные мероприятия. Они любили ее, но всегда держались на расстоянии. Они учили ее быть вежливой, послушной, чистоплотной и, самое главное, всегда улыбаться.

Дотти училась посредственно, не видя в этом особого смысла, и в этом не было ничего плохого. Она была достаточно способной, но ей было трудно проявлять энтузиазм. Главное – быть милой, не высовываться и улыбаться. У нее всегда были друзья, она всегда ходила на вечеринки, и когда-нибудь она встретит мужчину, который будет о ней заботиться.

Но примерно через год после окончания школы она начала серьезно увлекаться легкими наркотиками. Время потекло по влажному следу из дешевого вина, кокаина, "ангельской пыли" и мета.

На дворе стояло начало 1970-х, и могучая контркультура предыдущего десятилетия выдохлась. Секс, наркотики, рок-н-ролл, бунтарство потрепанного среднего класса остались в прошлом, словно археологические артефакты. Но высоких ценностей, которые они несли, нигде не было видно: они либо ушли в подполье, либо рассеялись в атмосфере. Для молодых белых американцев это было пустое время. И пока кто-то прикрывался новым смелым цинизмом, "Дотти" со всего мира толпами стекались в центр, где понятия не имели, что происходит. Притворяться. Тусоваться. Не беспокоиться о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится. И не пытаться что-то для него строить. Просто дать себе еще дозу.

В ответ родители выгнали ее из дома, когда все причитания и крики закончились. Следующие несколько лет она, как в ретро-танце, повторяла путь своего отца, продавая горячие крендельки, нелепые туфли и последние из великих черно-белых постеров, пока разные работодатели переводили ее из одного торгового центра в другой. Праздник угасал, как и ее душа. Несмотря на гложущее чувство неудовлетворенности, жизнь, казалось, продолжалась. К тому времени, когда она встретила свою единственную настоящую любовь, ей было почти двадцать семь. Его звали Барри Страсбо, он был высоким и худощавым, с носом, похожим на большой пучок кошерного укропа. Но он был добр к ней, у него была стабильная работа, и она точно знала, что он не ходит налево у нее за спиной. А главное, он не пытался ее изменить. Он принимал ее такой, какая она есть. Большего дара и быть не могло. Она приняла его и в ответ отдала ему всю свою любовь. Год они были по-настоящему счастливы, и мечта не угасала до тех пор, пока они не поженились, примерно через пять месяцев после ее первой беременности. Именно тогда его терпение начало иссякать из-за того, что она не могла отказаться от выпивки, сигарет и таблеток. Он считал, что его собственные привычки не имеют значения. В конце концов, это не он был беременным. К моменту рождения Николь Барри почти все время кричал, а Дотти перешла на текилу, водку и джин. Малышка Никки родилась на месяц раньше срока, весом всего пять фунтов и семь унций, и были сомнения, что она выживет. Но после трех недель в больнице, которые обошлись им в целое состояние, их дочь появилась на свет.