Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

И все же...

И все же...

Мы – удивительный вид, живущий на удивительной планете в удивительной вселенной, которая каким-то образом устроена так, что в ней есть место и для этого невыносимого ужаса, и для поразительной красоты, и для любви, и для доброты, и для смысла. Обычно это не относят к ценностям сплаттерпанка. Но, по сути, в этом и заключается его суть. Некоторые считают, что цель искусства – просвещать: делать нас более осознанными, восприимчивыми, эмпатичными, способными позитивно реагировать на те ужасные обстоятельства, в которых мы оказались. Другие считают, что задача искусства – просто говорить правду, не пытаясь приукрасить кошмар. Всё так, как есть. Третьи не думают ни о том, ни о другом, а просто дают волю содержимому своего подсознания. Там полно странного дерьма, и они просто выпускают его наружу, чтобы посмотреть, что будет. Все это – допустимые художественные решения. Но в основе их всех лежит сама трагедия. А сердце трагедии – это утрата.

Несправедливость. Настоящий ужас. Как я уже сказал, все происходит прямо у нас на глазах.

Если я и хочу что-то сказать, то, пожалуй, вот что: лучшие произведения в жанре сплаттерпанк всегда затрагивали все три аспекта и даже больше. Они не просто погружают читателя в отвратительные детали. Они вовлекают его в трагедию. Любыми доступными средствами. В этом и заключается их сила.

У – УРОДСТВО

Убайда голыми руками выкапывает из сирийской земли тело своего отца. Это все, что у нее есть. Когда в процессе она срывает ногти, она не может издать ни звука, чтобы заглушить боль. Он всего на футе под землей. Ей нужно пробраться сквозь 30 трупов, чтобы обнять его в последний раз.

Урсула просыпается от того, что ее отец навалился на нее, раздвинув ее ноги в стороны, и входит в нее, а потом зажимает ей рот рукой.

– Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью, – говорит он. – Особенно маме.

Удо снова и снова бьет палкой по муравьям, ползающим у него под ногами. Столько смертей за такой короткий срок. Трудно поверить, что всего тридцать лет спустя он станет генеральным директором "Брамбл, Даппер и Снэтч", самой влиятельной рекламной компании в стране. Вот такая она, жизнь.

Н – НЕПЛОХОЙ

– Я не плохой человек, – сказал Винсент. – Вовсе нет. В прошлом году я пожертвовал деньги десяткам благотворительных фондов. На борьбу с голодом в мире. Со СПИДом, который, хотите верьте, хотите нет, до сих пор остается проблемой. И мне ли не знать, потому что я сам болен. И сейчас я вгоню этот гребаный шприц тебе в глазницу.

С – СЛОВА

Дэвид Дж. Шоу, автор термина "сплаттерпанк", когда-то написал рассказ под названием "Измельчитель целлюлозы". В одном из абзацев он обрушил на читателя шквал самых ярких слов и выражений, когда-либо использовавшихся для описания актов насилия в истории бульварной, криминальной и хоррор-литературы. Это исчерпывающий, уморительный, энциклопедический сборник, который я бы с радостью включил сюда, но Дэйв подал бы на меня в суд. И правильно сделал бы. Но вы можете найти его в книге "В красном свете".

Я хочу сказать, что единственное, что объединяло Клайва Баркера, Шоу, Лансдейла, Спектора и меня, – это любовь к языку. К тому, чтобы подбирать слова как следует. Есть множество способов описать злодеяние и все остальное. И это не просто мясо и картошка.

Слова – это колеса гоночных болидов нашего мозга. Именно здесь резина соприкасается с дорогой, и ваша индивидуальность стирается в порошок. Если вы хотите писать художественную литературу, вам лучше полюбить слова. Потому что именно так все и происходит.

С – СТРАХ

Почтенный писатель ужасов Говард Филлипс Лавкрафт ненавидел и/или боялся всех, кто хоть немного отличался от него самого. А это означало практически всех, кто когда-либо жил на земле. Все началось с того, что он считал низшие расы грязными, затем перешло на различия между полами, а закончилось тем, что он стал бояться всех, кто был не похож на него. А потом и вовсе перестал кого-либо не бояться.

В общем, этот парень боялся всех, включая себя. Был ли он невероятно значимым автором, оказавшим огромное влияние на жанр мистической литературы?

Абсолютно. Был ли он невероятно ущербным человеком, выплескивавшим свою безумную манию на бумагу? Несомненно. Единственное, что я могу с уверенностью сказать о Говарде Филлипсе Лавкрафте, так это то, что если бы он не был таким странным и безумным, наша жизнь была бы намного беднее.

Вы можете жаловаться сколько угодно, и это будет справедливо. Но что касается меня, я просто благодарен за этот токсичный лимонад. Потому что именно так мы учимся.

С – СУМАСШЕДШАЯ

Иоланда устала причинять себе боль. Она резала себя снова и снова, миллион раз. Нервных окончаний почти не осталось. Сколько боли может вынести человек? Черная дверь-люк под ней еще не опустилась. От слащавой атмосферы Таймс-сквер 80-х не осталось и следа. Теперь это была сплошная диснеевская помпезность, неоновое соглашение о том, что мы все просто встанем в очередь и примем корпоративный смайлик, который нам навяжут. Будем штампованными, готовыми к употреблению людьми, какими они хотят нас видеть, и будем охать и ахать при виде каждого мерцающего фейерверка, призванного перепрограммировать наш мозг. На углу 47-й улицы и Бродвея стояла туристическая фотобудка. Иоланда затащила в нее свое 67-летнее тело, которое все еще было при ней, протиснувшись мимо бесконечной вереницы глазеющих туристов и хитрых уличных попрошаек. Она бросила в будку последние 25 центов. Как только щелкнула камера, она начала рвать свое лицо на части, по одному клоку за раз. Ее обнаженный красный череп – самое настоящее селфи, которое она когда-либо делала. Ее крики – самые искренние звуки, которые она когда-либо издавала. Все говорили, что она сумасшедшая. И они были правы. Но, черт возьми, она все равно добилась своего.

П – ПЕРСПЕКТИВА

Дна нет. И верха нет. Вот с чем нам придется бороться вечно. Как бы сильно ты ни падал, внизу всегда будет еще более глубокая тьма.

Но если это так, то нет предела высоте и свету, к которым может стремиться душа. Вверх тоже ведет в бесконечность. Немного перспективы – это прекрасно. Вот что для меня значит сплаттерпанк, друг мой.

ПОСЛЕДНИЙ И ЛУЧШИЙ ДЕНЬ ДЖИММИ ДЖЕЯ БАКСТЕРА НА ЗЕМЛЕ

(2016)

Я просто хочу сказать: конец света – это то, каким вы его себе представляете. Все зависит от вашего отношения к происходящему и точки зрения. Что касается меня, то, как только я понял, что к чему, я был на седьмом небе от счастья. По крайней мере, до самого конца.

Первый раз был тяжелым, надо отдать ему должное. Я просто мыл свой пикап, занимаясь своими делами. Увидел, как Уэнделл бредет по улице в футболке и рваных пижамных штанах, как всегда, пьяный и растрепанный. Я удивился, что в такое время он без Раскала, который обычно рвется с поводка, но не придал этому значения.

– Где твоя собака? – спросил я, но он не ответил.

У него не очень хороший слух, так что я не придал этому значения и продолжил оттирать птичий помет с лобового стекла большой старой губкой в одной руке и насадкой для шланга в другой. Когда он подошел ко мне вплотную, я спросил:

– Какого хрена?

И начал ему об этом говорить, но он толкнул меня прямо на водительскую дверь, придвинулся вплотную к моему лицу, зарычал и сделал вид, что хочет укусить. Не знаю, что на меня нашло, но я сунул ему в лицо губку, оттолкнул его, и мыльная пена потекла по моему запястью и его шее. Я думал, это его отрезвит, заставит очухаться, вернет в чувство. Но он продолжал напирать, и, клянусь богом, я чувствовал, как он пытается прокусить губку.

– УЭНДЕЛЛ! ГОСПОДИ ИИСУСЕ! – заорал я, но ему, похоже, было все равно.

Он просто продолжал напирать и грыз губку. Тогда я ударил его по голове жесткой пластиковой насадкой, раз, другой, пока он не отшатнулся. Это его не остановило, как должно было. Тогда я ударил его еще раз, пока он не упал на колени, а осколки пластика не посыпались на тротуар между нами.

Потом он попытался укусить меня за колени, и я сильно пнул его. Он отлетел и упал на задницу. Я пнул его еще раз, для верности. Когда он схватил меня за ногу и потянул на себя, я, надо признать, запаниковал. Я выронил губку и сломанную насадку, схватил его за волосы и оттянул голову назад. И вот тогда, глядя ему прямо в глаза, я понял, что это уже не Уэнделл.

Скажу прямо: Уэнделл мне никогда особо не нравился. Он был странным, как трехдолларовая купюра. Но по-соседски дружелюбным. Не таким уж и педиком. Мог сойти за нормального. И мне всегда нравилась его собака. Поскольку он никогда не пытался мне нагадить, я просто жил с ним по-соседски, понимаете? Типа: "А, это старина Уэнделл. Вот это характер. Наверное, он со всеми такой". Но как только я увидел, что в его глазах погас огонек, меня осенило. Нет, лучше скажу, что это была прекрасная догадка. Мне больше не нужно было притворяться, что мне есть до него дело. Он все еще держал меня за ногу, поэтому я потащил его к задней двери пикапа и свободной рукой распахнул ее. Я знал, где лежит моя бита, даже не глядя. Винтажная бейсбольная бита "Луисвилл Слаггер" с Микки Мэнтлом, которую мне подарил дедушка, когда я был ребенком, лежала там, где я ее всегда хранил, на всякий случай. Она была привязана к спинке водительского сиденья и готова к бою. За ту секунду, что мне потребовалась, чтобы схватиться за ручку, он успел укусить меня за бедро. Не до крови, но достаточно, чтобы напугать меня. Я крикнул:

– АЙ! – и упал на сиденье, выпустив его волосы, а свободной ногой сильно пнул его в лицо.

Он отлетел назад и отпустил меня. Я спрыгнул с заднего сиденья, прихватив биту.

Он бросился на меня. Я ударил его тыльной стороной ладони по лбу и замахнулся, когда он начал подниматься.

А потом я проломил ему башку. Бил до тех пор, пока она не треснула и не раскололась, разбрызгав мозги по всему тротуару. Пока он наконец не перестал дергаться.

– ТЫ ЗАКОНЧИЛ? – заорал я.

И да, с ним было покончено. В этот момент перед нами с визгом затормозила машина, вырвав меня из ступора. На мгновение я почувствовал смущение и страх, как будто моя жена застукала меня с официанткой. Но это была не моя жена. И я не чувствовал себя виноватым. Поэтому вместо извинений и стыда я просто уставился через лобовое стекло на ниггера за рулем и заорал:

– ХОЧЕШЬ ТОГО ЖЕ?

Он тут же дал по газам и рванул назад, включив заднюю передачу на полную. И, видит бог, я не мог перестать смеяться. Он в ту же секунду понял, что я только что осознал. С этого момента все договоренности были забыты. Я оставил Уэнделла там, где он лежал, – как неаккуратный "лежачий полицейский" посреди дороги. Пусть кто-нибудь другой его уберет. Это была не моя забота. Я и так сделал достаточно. А впереди меня ждало еще много дел. Пришло время воспользоваться данным мне от Бога правом на открытое ношение оружия. И наконец поступить по справедливости. Мне понадобилось всего десять минут, чтобы собрать все самое лучшее из своего арсенала. Для этого и нужны грузовики. Одного только оружия и боеприпасов у меня в подвале было больше, чем в Венесуэле и Вермонте вместе взятых. Больше, чем я, наверное, когда-либо смогу использовать лично. Но будь я проклят, если мы не узнаем это в ближайшее время. Я отправил пару сообщений приятелям, которые могли откликнуться на мой призыв. У меня при себе было с полдюжины полуавтоматов на случай, если у кого-то не хватит стволов.

"ВСТРЕЧАЕМСЯ У МЕЧЕТИ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА, – написал я. – ПУСТЬ ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ".

И я поехал, пару раз переехав Уэнделла ради забавы, прежде чем отправиться навстречу самому лучшему дню в своей жизни.

На полпути от Крестона к бульвару Эльдорадо я увидел тощего чингадо, который, пошатываясь, преградил мне дорогу. Единственная машина на дороге объехала его, но он, похоже, даже не заметил этого. Он двигался так же, как Уэнделл, как лунатик. Не нужно было видеть его глаза, чтобы заподозрить, что он причастен к тому, что, черт возьми, происходит.

Мне всегда хотелось сбить кого-нибудь этим грузовиком. Я все время думал об этом. Какой-то мудак просто выходит на полосу встречного движения, и ты должен остановиться? Как насчет того, чтобы они просто подождали или немного разогнали свои ленивые задницы?

Я не ускорился, но и не сбавил скорость. Даже на скорости 37 миль в час он быстро догнал меня.

В самую последнюю секунду он посмотрел на меня.

А дома никого не было.

Я нажал на газ, и – БАЦ! – он принял удар на себя и исчез под моим капотом. Я увидел это как раз перед тем, как от удара мой лоб пролетел в полудюйме от приборной панели. (Мне насрать на закон, но СПАСИБО, Я ПРИСТЕГНУЛСЯ!)

Мои шины проехали мимо него с обеих сторон. Но когда я проехал мимо него, он, похоже, не собирался вставать на ноги. Я резко затормозил. Закричал "УУУУУУ!" очень громко. Секунду наслаждался этим моментом.

Затем выскочил из кабины. Вытащил из кобуры на бедре свой винтажный немецкий Люгер 45-го года выпуска, подлинный, времен Второй мировой войны. Подошел к мексиканской забегаловке на Крестон-Драйв. И подтвердил все свои подозрения.

Одно дело, что он все еще пытался дергаться, хотя его позвоночник был сломан пополам. Другое дело, что он не кричал от боли. Не похоже, чтобы он был в шоке. Он не выглядел грустным. Он не выглядел испуганным. Он едва ли был похож на человека.

По какой-то иронии судьбы его голова была повернута в мою сторону. И все, что я видел в его глазах, было тем же, что и в глазах Уэнделла. Неприкрытый голод, за которым ничего не стояло. Он был готов на все, лишь бы трахнуть меня. Он был на грани смерти, но еще не умер. Даже сейчас он хотел только одного – сожрать меня.

– Вот и все, чего ты когда-либо хотел, ублюдок, – сказал я. – Я прав? Съешь мою работу. Съешь мою жизнь. Уничтожь меня. Уничтожь всю суверенную белую расу.

Он попытался укусить меня, сократив расстояние между нами до трех метров.

– Ты хочешь, чтобы мы опустились на самое дно, – сказал я. – Чтобы Америка больше не принадлежала нам. Чтобы остались только грязные расы, а мы стали вашими рабами. Тебе бы этого хотелось, да?

Я выстрелил ему в одну из сломанных ног. Он, казалось, даже не заметил.

– Ты думаешь, что это месть. Думаешь, мы у вас в долгу. Но, придурок, мы ни черта вам не должны. Сейчас вы забираете у нас больше, чем я когда-либо забирал у вас.

Он не понял ни слова из того, что я сказал. А мне было все равно. Прострелить ему плечо, а потом и сердце – для него это было так же несущественно, как и для меня.

– Верно? – сказал я, целясь ему в голову, прямо над пустыми глазами. – Ты хочешь меня. Но знаешь, чего хочу я? Я просто хочу, чтобы ты исчез.

Я нажал на спусковой крючок. И он исчез.

Затем я проверил передний бампер. На нем осталась небольшая вмятина, но после того, как я стер кровь, ее почти не было видно. Возможно, я смогу провернуть это еще пару раз, прежде чем получу серьезные повреждения. Будет о чем подумать по дороге в центр.

За углом, в Эльдорадо, был мой любимый винный магазин. И я сразу увидел, что ситуация выходит из-под контроля. Когда я подъехал к обочине, какой-то бездомный подонок пожирал маленькую мексиканскую девочку. Стыдно сказать, но это был опустившийся белый мужчина. На тротуаре кричали еще трое. А один чернокожий – надо отдать ему должное – пытался оттащить этого ублюдка от куска щеки, который тот только что оторвал от лица этой хорошенькой мертвой девочки.

Я вышел из машины с оружием наготове и направился прямиком к этому подонку с набитым мясом ртом. С такого близкого расстояния я не промахиваюсь. Его куриные мозги не поспели за пулей, которая устремилась к кирпичной стене тайского массажного салона за 20 долларов. Пуля победила. И он рухнул. Не успел я опомниться, как какая-то потрепанная чикса обняла меня сзади и запричитала:

– Грасиас! Грасиас! – и зарыдала, когда этот белый подонок рухнул на бетон и остался лежать там.

Чернокожий парень повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. И неважно, был он в стельку или нет, одно можно было сказать наверняка: он был жив на все 100 %. Смелый, злой и напуганный. Он смотрел на меня и на мой пистолет, который по-прежнему был нацелен ему в голову. В его глазах читался вопрос:

"Ты и меня убьешь?"

Потом я подумал о той маленькой девочке, которая не сделала ничего плохого, кроме того, что родилась не того цвета кожи. Я кивнул чернокожему парню в знак уважения за его храбрость. Убрал пистолет в кобуру. Увидел, как он вздохнул с облегчением. Оттолкнул чиксу, которая поцеловала меня в щеку. И невозмутимо вошел в винный магазин. Взял две пинты "Джека Дэниэлса" и пачку "Мальборо Ред", на всякий случай. Улыбнулся Гасу, дешевому филиппинскому ублюдку за прилавком, и дал ему ровно столько, сколько он просил. И вышел, чувствуя себя королем мира. Не успел я опомниться, как уже мчался по Эльдорадо со скоростью 60 миль в час, не обращая внимания на красные светофоры. Я доехал до Стандард-авеню, где перед Священной ревенантской церковью Всемогущего развернулась сцена, заставившая меня резко сбавить скорость. Священная ревенантская церковь была одной из тех чокнутых конфессий, которые верили, что Христос вот-вот вернется. Они все время назначали время. Но оно не наступало. И они назначали его снова. И так уже сорок лет.

Я не верил во всю эту чушь. Я знал, что Христос не вернется, пока не станет совсем плохо. Он не приходит на футбольные матчи, как бы сильно ты ни болел за свою команду. Он не приходит только потому, что новый Папа Римский неравнодушен к неудачникам, слабакам и педерастам. Он не приходит, даже если ты вкладываешь каждую крупицу своей праведной молитвы в самые праведные дела на свете. Это не входит в его обязанности. Его задача – вдохновлять нас на выполнение ЕГО работы, чтобы, когда мы наконец исполним Его пророчество и подготовим почву, все встало на свои места. Линии фронта нужно не просто провести, а провести с безжалостной точностью.

Только тогда – ТОЛЬКО тогда – Христос вернется, чтобы покарать нечестивых, и, будем надеяться, он будет больше похож на Тора или Одина, чем на этого унылого хиппи на кресте. И независимо от того, переживем мы этот апокалипсис или нет, мы будем вечно блаженствовать в раю. Или в Вальхалле. Или где-то еще. Что будет дальше, было не совсем ясно. Итак, на парковке "Священного ревенанта" собралось около пятидесяти кричащих людей в своих лучших воскресных нарядах. Они медленно пятились к дороге. Я не видел, от чего они пятились. Но у меня было довольно четкое представление.

Я перестроился в правый ряд, влетел на парковку, припарковался примерно в десяти метрах позади толпы и выскочил из машины, не заглушая двигатель. На этот раз я взял с собой свой любимый автомат Калашникова по имени Урсула, потому что он был сделан в России.

Почти все женщины были одеты в черное и визжали, когда я пробирался сквозь толпу. Мужчины тоже особо не сопротивлялись. Мне понадобилось всего двадцать секунд, чтобы протиснуться сквозь толпу.

И тут, о боже, я его увидел. Я сразу узнал пастора Люка, хотя первое, о чем я подумал, было:

"А он-то на себя не похож".

Из-за застывшего грима и свежей крови, размазанной по его лицу, как шоколадный торт на лице двухлетнего ребенка, он больше всего напоминал кошмарный манекен из какого-нибудь старого фильма про монстров, который дергается и извивается. А глаза у него были мертвые, как ночь.

Я почти забыл, что он умер на прошлой неделе. Слышал об этом вскользь. Я пошутил:

"Похоже, он добрался до Иисуса раньше, чем Иисус добрался до него!"

Но вот он, и, похоже, Иисус тут ни при чем. Кровь на его руках была такой же густой, как и на лице. Я предположил, что он был не единственным покойником на своих похоронах.

Позади него стояли двое перепуганных парней, которые не решались подойти ближе. Как только я заговорил об "Урсуле", их глаза округлились еще больше.

И как только я навел ствол на их лица, они благоразумно пригнулись. Пастору Люку было все равно. Он смотрел на меня пустыми глазами, не видя ничего, кроме ходячего мяса.

– СЛУШАЙТЕ! – заорал я так, чтобы все услышали, и сделал пару выстрелов над головой пастора Люка.

Я развернулся, чтобы убедиться, что ко мне никто не подкрадывается. Оказалось, что подкрадывается. Он быстро попятился.

– Просто чтобы вы знали: он не единственный, кто восстал из мёртвых. За последние сорок минут я уложил троих. Что бы это ни было, оно распространилось по всему городу. А может, и по всему миру, насколько я знаю.

Пастор Люк подбирался слишком близко. Я это понимал. Это было частью возбуждения, безумного азарта, который я испытывал в тот момент. Поэтому я развернулся к нему, навёл на него "Урсулу" и выстрелил ему прямо в сердце. Все вскрикнули, а потом ахнули и застонали, когда он не упал. Он пошатнулся от удара, но продолжил наступать.

– ЭТО НЕ БОГ! – взревел я. – Это дьявол! Скажите мне, если я ошибаюсь!

Я проделал ещё три дырки в его груди и спине. Он зашатался, но стал ещё более сосредоточенным.

– Вы это видите? – я повернулся к ним, и по их лицам текли слёзы, а сами они были бледны от шока.

Он был уже меньше метра от меня. Я чувствовал его близость каждой клеточкой тела. Я развернулся, улыбнулся, переключился на автоматический режим и выстрелил ему в голову. Но даже после этого прошло целых три секунды, прежде чем тело пастора Люка перестало быть вместилищем демона. Когда он упал на землю, толпа затихла.

– Вот с чем мы имеем дело, ребята, – сказал я. – Вот как теперь будет. Сатане всё равно, хорошие мы или плохие. Но чем лучше мы становимся, тем больше он хочет нас заполучить. А это значит, что нам нужно сражаться еще яростнее, если мы хотим победить. Так что я еду в центр города, к этой мечети, полной мусульман, и объявляю священную войну. Потому что если кто-то и настроен антихристиански, так это эти гребаные джихадисты. А антихристианин – это то же самое, что АНТИХРИСТ, уж я-то знаю!

Первые истинно верующие оправились от шока и разразились одобрительными возгласами.

– Вы хотите, чтобы Христос вернулся? Тогда давайте дадим ему повод! Давайте ПОКАЖЕМ ему, что мы настроены серьезно!

Толпа взревела. Люди быстро схватывали суть. Было видно, как их глаза загораются священной силой веры.

– Ну и сколько вас тут с оружием?

– У меня в машине охотничье ружье! – заорал какой-то шестидесятилетний здоровяк.

– Черт, у меня три ружья! – крикнул какой-то парень в глубине толпы. – В багажнике!

– НУ ЧТО, ПОЕХАЛИ?

И вот так я стал королем с целой армией. Когда я возвращался к своему грузовику, ко мне подбежала какая-то девка, и я подумал: "Черт!"

Белокожая рыжеволосая чикса в черном траурном платье, которое не оставляло простора для воображения. Судя по всему, на высоких каблуках бегать тяжело, но она явно торопилась.

– Я еду с тобой, – сказала она.

Это было не предложение, а вызов.

– Ну ладно, – ответил я. – Только быстро.

Она хихикнула.

– О, чувак, я все делаю быстро.

– Ну тогда ладно.

Открываю перед ней дверь своего грузовика. Внезапно она становится такой напряжённой, что можно порезаться.

– У тебя есть для меня пушка, Джек?

– Я Джимми Джей, – говорю я. – Ты умеешь стрелять?

– Спорим, я вышибу твой маленький мозг, старина Джимми Джей.

– О, вот как, да? А как тебя зовут, милая?

– А тебе не всё равно?

Я рассмеялся. Она снова хихикнула, и я принял вызов. Я захлопнул за ней дверь, обошел машину, ободрал помятое крыло и почувствовал на себе ее пристальный взгляд через лобовое стекло. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз занимался сексом – с тех пор, как Жанин застукала меня с той официанткой и бросила ни с чем, – и мне казалось, что Иисус и Фея Удачи решили, что сегодня "Национальный день Джимми Джея Бакстера". Как только я сел за руль, она протянула мне пинту "Джека Дэниелса" и спросила:

– Можно?

Я кивнул, пристегнулся, дал задний ход, развернулся на месте и выехал на Стандард-стрит, а потом свернул налево, еще до того, как она открутила крышку.

– Ну и ладно! – взревела она, сделав большой глоток, и протянула бутылку мне.

Я отмахнулся, проезжая на красный свет со скоростью 60 миль в час. Движение было редким. Еще одно везение. С такой скоростью мы доберемся максимум за пять минут. Она сделала еще один глоток и включила музыку. Старую добрую Nordic Thunder, детка. "Рожденные ненавидеть". Поверить не могу, что раньше не додумался врубить музыку на полную. Я был слишком погружен в свои мысли. Но музыка стала нашим саундтреком, пока мы мчались вперед, не останавливаясь ни на секунду. И она была идеальной. Дикая, рваная и праведная. Панк-рок, триумф "Белой силы" в звуке. Она передавала именно те чувства, которые я испытывал, и говорила все, что я хотел сказать. Она трясла головой, сидя рядом со мной, и подпевала музыке. И меня тоже завела. Когда она в следующий раз протянула мне бутылку, я залпом осушил ее прямо на красный свет, едва увернувшись от "Чарджера", который посигналил и вильнул в сторону в последнюю секунду. До места назначения оставалось два квартала. За квартал до него мы увидели, что на Мэйн-стрит пробка, и я свернул налево, на боковую улочку, и поехал к следующему перекрестку. Там тоже было не проехать. Она убавила музыку, пока я искал место для парковки. Единственный свободный бордюр был обозначен красным цветом.

– Пусть все горит, – сказал я, въезжая на парковку.

Она смотрела на меня. Я чувствовал на себе ее взгляд, и в нем был какой-то смысл. Как будто у меня был какой-то ответ. Или как будто я был ответом на вопрос, который она задавала себе уже давно. Я заглушил двигатель и сделал очень глубокий вдох, наполнивший тишину, в которой только что звучал Nordic Thunder. Пока я вытаскивал ключ из замка зажигания, она положила одну руку мне на бедро, а другой схватила меня за щеку и развернула к себе.

– Джимми Джей, – промурлыкала она, когда я хрустнул костью, способной расколоть Форт-Нокс. – А теперь, пожалуйста, дай мне оружие.

Я всегда задавался вопросом, каково это – трахаться в последний раз, зная, что это может быть последний раз в твоей жизни: будь то падение метеорита, вторжение армии, ядерная бомба или что-то еще. Станет ли этот последний секс квинтэссенцией и кульминацией всего, что у тебя было или о чем ты мечтал? Сосредоточится ли вся твоя растраченная впустую сексуальная энергия в этот момент, как лазерный луч, и приведет ли это к самому мощному взрыву в твоей жизни? Мы пошли в подсобку. И там, в окружении моего арсенала на случай Армагеддона, я хочу сказать вам, что все так и было, и даже больше. Мы трахались так, будто завтра не наступит, – в основном потому, что завтра, скорее всего, не наступит. И если судить по ее закатившимся глазам, крикам и судорожным вздрагиваниям, она кончила так же бурно, как и я. Пятнадцать минут спустя мы, пошатываясь, вышли из подсобки обратно в мир. Она выглядела потрясающе в своем траурном платье, из-под которого торчали ремни с патронами, с М-15 в руках. Черные каблуки, развевающиеся волосы и полуавтоматическое оружие, чувак. Ей не хватало только фуражки со свастикой и нацистской эмблемы на трусиках, и я был бы ее навеки.

– Ты когда-нибудь назовешь мне свое имя? – спросил я ее.

– Когда придет время, ты его узнаешь, – ответила она, вставляя новую обойму. – А теперь давай прикончим этих ублюдков.

С этим не поспоришь.

Причина затора на дороге стала ясна, когда мы свернули за угол и перед нами предстали башенки мечети. Машины не только заполонили всю дорогу, насколько хватало глаз, но и тротуары были забиты обезумевшими от страха пешеходами. Я направился прямо в центр пробки, лавируя между машинами. Это был самый прямой путь, и она последовала за мной. Мы шли с оружием наперевес. Горстка зевак, попавшихся нам на пути, убралась с дороги, как только увидела, что у нас в руках. В конце ряда машин на дороге людей было меньше. Всего несколько человек преграждали путь. Все они были белыми. И все вооружены. Те, кто опередил нас, знали, что сегодня тот самый день. Никто из них не смотрел в нашу сторону. Все целились в мечеть. И тут я увидел кольцо неверных с автоматами, направленных прямо на нас.

Наверное, я не осознавал, сколько ненавидящих белых, вооруженных до зубов чернокожих "пантер" уже живут здесь, в городе, – озлобленных и готовых защищать всех ближневосточных песчаных ниггеров, которых мы впустили, когда Дядя Сэм пригласил всех террористов мира прямиком в свою либеральную сладкую попку. Я привык к протестам представителей второго лагеря, которые блеяли:

"Но вы нас не понимаете!"

Пока неустанно работали над тем, чтобы подорвать нашу систему изнутри и уничтожить нас. Но совсем другое дело – увидеть сорок стволов, направленных прямо на тебя. Сорок враждебных взглядов, устремленных на тебя. Я пожалел, что не пристрелил того ниггера в винном магазине. Потому что у него были точно такие же глаза. Если бы он был вооружен, я бы уже был трупом на Эльдорадо. Я в этом не сомневался.

– Черт возьми, началось! – рассмеялась она у меня за спиной.

Я едва слышал ее из-за шума. Между линией белых христиан и ордой язычников, кричавших друг на друга, было добрых тридцать ярдов свободного пространства. Машины, оказавшиеся между ними, уже давно не сигналили: в большинстве из них не было ни водителей, ни пассажиров, которые сбежали с линии огня. Они думали о страховке на случай пулевых ранений. А все вокруг выбирали сторону. Люди показывали мне символы "Власти белых". Показывали средний палец. Проклинали меня. Начали скандировать восемь разных вещей одновременно, только некоторые из них были на английском. У меня в голове все смешалось. И тут толпа расступилась слева от меня. И в образовавшуюся брешь между нами ввалилось это мертвое транссексуальное нечто. Я не мог сказать, черное оно или белое, потому что единственным цветом, который я видел, был красный, забрызгавший его с ног до головы. У него была длинная борода и короткое платье, большие сиськи и широкие плечи. Оно тащило за собой плакат, на котором радужными буквами, только что забрызганными кровью, было нацарапано "ПОДЕЛИСЬ СЧАСТЬЕМ". Но как только оно посмотрело на меня, я понял, что это точно конец света.

Он повернулся ко мне спиной, вперил пустой взгляд в толпу исламистов, снова оглянулся. Как будто не мог вспомнить, на чьей он стороне. Хотя, честно говоря, он не принадлежал ни к одной из сторон. Если у нас с этими гребаными мусульманами и было что-то общее, так это то, что никто из нас не был фанатом педиков. Они были самыми одинокими из всех. Потому что не было ни Бога, ни религии, о которых стоило бы упоминать, и которые признавали бы, что имеют к ним какое-то отношение. Когда он наконец побрел в нашу сторону, я выдвинулся вперед, держа "Урсулу" наготове. Как только я сделал шаг вперед, он набросился на меня, словно я был единственным человеком в его мире. И когда я прицелился, мне показалось, что я одним выстрелом уничтожу все до последней ничтожной песчинки во всей человеческой расе, к которой я не хотел иметь никакого отношения. Это было самое сильное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я нажал на спусковой крючок, и мир взорвался от выстрелов еще до того, как он/она/оно исчезло из виду, разлетевшись на куски. Я услышал, как пуля просвистела у меня над ухом, и расхохотался, стреляя в ответ. Я сосредоточился на "пантерах", стоявших прямо перед дверью. Я видел, как один из них рухнул, разрубленный пополам. А дюжина других бросилась врассыпную, паля из всех стволов. И тут в моей груди образовалось восемь пулевых отверстий. Не спереди. Сзади. Я рухнул на асфальт, на этот раз без ремня безопасности. Я упал лицом вниз. Мир погрузился во тьму.