Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Что касается меня, то я позволю себе с этим не согласиться.

В последующие детские годы я воспринимал все, что окружающий мир предлагал мне. Я влюбился в мультфильмы, которые приносили мне радость, веселье и хаос. В мультфильмах могло произойти все, что угодно, и обычно так и происходило. Багз Банни и Даффи Дак правили моим миром. Старые добрые короткометражки Макса и Дэйва Флейшера «Попай». Эти эмоции не прошли для меня бесследно. Это мой спасательный круг и по сей день.

В те времена новости подавались в сером, грохочущем тоне. "Голос власти" принадлежал мужчине. Он был стар. Носил дурацкий костюм с галстуком. Снимали его в черно-белом формате, но на экране он был полностью белым. (При этом, живя в пригороде Милуоки, штат Висконсин, в Уэст-Эллисе, я никогда не встречал никого, кроме белых, так что у меня не было возможности сравнивать.) В основном я думал о том, что а) ни слова из того, что они говорили, я не понимал и б) это меня не успокаивало. Если это и был весь мир, то мне он не нравился. Это было неприятно, это точно. Мне хотелось либо уйти из комнаты, либо умолять их вернуться к мультикам.

Но однажды в субботу днем, где-то между "Флинтстоунами", "Джетсонами" и "Топ Кэт", вернулась пугающая частота в виде рекламы ночного киношоу доктора Кадаварино.

Монстром в рекламе был Франкенштейн.

И в моей душе снова завелись крысы.

Я не знал, кто такой Борис Карлофф. Но что-то в его приплюснутом черепе, в его глазах, полных ужаса, в его шаркающей походке повергало меня в панику. Это была частота, которую я слишком хорошо знал и почти забыл, пока не наступил тот самый момент.

Я с криком выбежал из комнаты с телевизором в столовую, отчаянно зовя маму. В комнате было темно, шторы были задернуты. Мамы нигде не было.

Когда по скрипучей лестнице в подвал загрохотали шаги, я, дрожа от страха, спрятался под столом, пока мама не вытащила меня оттуда, не утешила и не сказала, что фильмы про монстров под запретом. Но, конечно, я вкусил этот плод. Первым фильмом ужасов, который я посмотрел целиком – в полном одиночестве, в преклонном возрасте шести лет, – была научно-фантастическая классика 1953 года "Вторжение с Марса". И, конечно, он напугал меня до полусмерти. Мысль о том, что космические существа приземлились на поле за домом маленького мальчика и создали воронки из космического зыбучего песка, которые могут затянуть тебя и превратить в инопланетянина, а то и хуже – сделать то же самое с твоими родителями, – это был настоящий кошмар. И я впервые всерьез усомнился в авторитетах. Но главное – это музыка. Музыка, специально написанная для того, чтобы вызывать страх и ужас. До этого самой жуткой музыкой, которую я слышал, был "Танец фей из "Сливовой страны" на уроке музыки (такой урок действительно преподавали в начальной школе). И он мне очень нравился. Но это было что-то другое. По-моему, тогда я впервые услышал терменвокс – первый электронный инструмент до появления синтезатора Moog. От его неземных глиссандо и вибрирующих пассажей у меня мурашки бежали по всему телу. Я понял, что эта музыка меняет частоты моего мира. И предположил, что то же самое происходит и с миром в целом. С этого момента я подсел на фильмы ужасов. Я смотрел все, до чего мог дотянуться. И быстро научился отличать по-настоящему страшные фильмы от смехотворно глупых. Но и те, и другие были прекрасны. Они позволяли взглянуть на ужас со стороны и осознать, что бояться не обязательно. Что в каком-то смысле фильмы ужасов так же забавны, как мультфильмы. И к тому времени, когда группа The Beach Boys использовала терменвокс в песне "Приятные вибрации" в качестве фирменного жизнеутверждающего звука, я уже чувствовал себя вполне интегрированным.

Потом, когда мой отец устроился на работу в Госдепартамент, мы переехали в Буэнос-Айрес, Аргентина. И там произошло несколько событий, которые изменили мою жизнь. 1) Я стал свидетелем настоящего насилия и смертей, в основном от рук авторитарного режима, при котором даже дорожные полицейские ходили с автоматами. Я видел, как на моих глазах людей забивали до смерти. Видел, как реки крови текли по ступеням футбольного стадиона после беспорядков, вспыхнувших из-за ничьей в матче между соперничающими командами "Ривер" и "Бока Хуниорс", на который я надеялся попасть в свой день рождения, но, к счастью, не попал. Это стало для меня глубоким потрясением. Теперь я знал, что смерть реальна, потому что чувствовал запах крови и видел пулевые отверстия. Ужас был не просто фантазией. Это был реальный факт. И это могло случиться со мной, если бы я не был начеку. 2) Я открыл для себя психоделическую музыку. Сначала я купил свой первый в жизни альбом – "Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера" моей любимой группы The Beatles. "Бенефис мистера Кайта", "С тобой и без тебя" и "День из жизни" – эти композиции изменили мой мир, наполнив его звуками, которые, по признанию самого мира, никогда раньше не звучали. Потом я подружился с парнем по имени Дональд Хант, чей старший брат присылал посылки из Беркли, штат Калифорния, – центра движения хиппи. Внезапно на меня обрушились "Возвращение сына гипнотического чудовища" Фрэнка Заппы и группы The Mothers of Invention, колдовское пение Грейс Слик в песне "Белый кролик" и "Мыльная пена" группы Jefferson Airplane и – самое главное – ни с чем не сравнимый психоделический бред Джими Хендрикса на гитаре, который навсегда изменил представление о том, на что способны шесть струн и кусок дерева. 3) Это привело к покупке моей первой электрогитары: копии Stratocaster с узором "солнечные лучи", которая висела в витрине музыкального магазина. Я потребовал, чтобы родители купили ее для меня. Чтобы я сам мог пойти по этому пути. И вот что самое забавное. Они купили ее для меня. Я никогда в жизни не был так рад. Мы принесли ее домой. Подключили к стереоусилителю. Но поскольку усилитель работал от 120 вольт американского тока, а трансформатор, который его адаптировал, работал от аргентинских 220 вольт... меня ударило током, как только я коснулся струн. Я застыл на месте, пока меня пронзало неподходящее напряжение. Парализованный. Меня трясло, как желе на пружине. Мир стал белым, задрожал и исчез. В этот момент – впервые в жизни – я перестал быть собой. Я был чистой энергией, выплескивающейся в крике. Разум отключился. Тело почти не имело значения. Моя сестра Рини – единственная, кто был в комнате, – решила, что это самое смешное, что она когда-либо видела, пока не поняла, что я, возможно, умираю. Тогда она догадалась выдернуть вилку из розетки. Человек в здравом уме на этом бы и остановился. Но опять же, я никогда не считал себя здравомыслящим. Так что мы купили новый усилитель, который меня не убивал. И я научился играть на слух. Подражал каждой басовой ноте, каждому аккорду, каждому риффу в музыке, которая меня завораживала. Песня за песней. Ритм за ритмом. Мелодия за мелодией.

Я не мог сравниться по звучанию с Джими, Фрэнком или The Beatles. У меня не было ни фузза, ни педали Wah-Wah, ни EchoPlex. Но я понимал, что сама музыка завораживает, на каком бы инструменте ты ни играл. Что песни рассказывают истории, передают непосредственный опыт. И что музыке не нужны слова, чтобы передать чувства и заставить тебя их почувствовать.

К тому времени, когда мне пришлось бежать из Аргентины – когда военные свергли президента Онганию и на улицах появились танки (некоторые из моих знакомых исчезли, и их тела нашли только через 30 лет в братских могилах, где покоились тысячи других людей), – я был готов вернуться в Соединенные Штаты Америки. Я хотел стать частью зарождающейся контркультуры. Хотел видеть, как живые группы творят свою звуковую магию на сцене. Хотел быть в одной из таких групп и творить свою магию. Но больше всего мне хотелось попробовать наркотики. Мне было 13 лет. Шел 1970 год. В средней школе Стратфорда в Арлингтоне, штат Вирджиния, наркотики были повсюду. Не потребовалось много времени, чтобы найти крутых ребят, которые курили в укромном уголке, любили ту же музыку, отращивали длинные волосы и носили одежду, максимально приближенную к стилю хиппи, которую им позволяли носить родители. И многие из них были под кайфом. В течение следующих нескольких лет я перепробовал все психоактивные вещества, известные подросткам. Я быстро понял, что ненавижу героин. Ненавижу спиды. Ненавижу депрессанты. Не особо люблю кокаин. Ненавижу фенциклидин (известный как «ангельская пыль») – этот наркотик настолько глуп, что мое тело буквально забыло, как испражняться, и это длилось несколько часов, которые казались бесконечными. Тем не менее я влюбился в марихуану, которая с тех пор почти каждый день сопровождает меня. Я считаю ее безопасным и надежным проводником в пятое измерение. Она обостряет мои чувства. Делает цвета ярче. Музыку – глубже. Это моя зона энергетической комфортности, и я не боюсь об этом говорить.

Но самым большим прорывом стал ЛСД, будь то кубик сахара, микродоза или лист промокательной бумаги. Именно тогда мое внутреннее видение наконец прозрело.

Мейнард, дружище, я не устану повторять, насколько важны психоделические препараты, особенно в контексте вашего исследования. Если бы я не попробовал ЛСД, у меня никогда бы не было полноценного доступа к подсознанию в состоянии бодрствования – царству сновидений – и к еще более глубокому вселенскому разуму, лежащему в основе всего сущего. Вот в чем дело. Пейот – это здорово. Если ты хочешь поговорить с Грибовыми людьми из Грибового измерения прямо здесь, на Земле, то это твой шанс! Они там (или там, как бы ты это ни называл).

Но ЛСД – это прямая связь между твоей центральной нервной системой и разумом Бога. Все двери распахнуты настежь. Все врата открыты.

Хочешь понять бесконечность не как концепцию, а как непосредственный опыт? Тогда я предлагаю тебе сделать то, что я регулярно делал в подростковом возрасте. Прими хорошую, чистую дозу ЛСД в безопасном месте. И когда ты начнешь приближаться к пику галлюцинаций, ЗАСТАВЬ СЕБЯ НЕ ОТКРЫВАТЬ ГЛАЗА В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДУЮЩИХ ДВУХ ЧАСОВ.

То, что ты увидишь, – это нескончаемый поток фрактальных узоров, подобных которым не может воспроизвести ни одна компьютерная графика (хотя британский аниматор Сайрик очень близок к этому). Один электрический светящийся образ сменяется другим, повторяя узоры, которые одновременно кажутся абстрактными и поразительно конкретными. Да, это формы. Шагающие. Скользящие. Парящие.

Но в основном это были лица. Лица внутри лиц. Лица, которые сливались друг с другом и превращались одно в другое. Невыразимо прекрасное превращалось в чудовищный кошмар, становилось карикатурно-комичным, а затем снова становилось невыразимо прекрасным. И все это надвигалось на меня. Приближалось. И проникало сквозь меня. Именно там я понял, что все сущее на самом деле едино. То, что мы называем жизнью, – это лишь малая часть сна о Едином, которое представляет себя во всех возможных конфигурациях. Машина вечного движения, которая изобретает себя микросекунда за микросекундой. Толкай меня, тяни меня, и бесконечность будет бежать вечно. Безгранично, неисчерпаемо творя. Исследуя все, чем оно может быть. Именно там я впервые увидел вашего "Безглазого", снова и снова. У него было много лиц самых разных форм. У кого-то зубы были как стилеты. У кого-то зубов не было вовсе, а рты были такими же пустыми, как глазницы. Их объединяло пустое пространство, в котором взгляд растворялся в небытии. Он вглядывался в меня, но не видел меня настоящего. В его взгляде не было ни любви, ни узнавания. Но его голод был вполне реален. Не буду вас обманывать. Это было жуткое зрелище. Думаете, он страшен в трезвом виде? ПОПРОБУЙТЕ С НИМ ПОД ЛСД. Я едва сдерживался, чтобы не открыть глаза и не сбежать от него в то, что кажется приемлемой реальностью.

Это стало возможным благодаря тому, что он был лишь одной из бесконечных сил, лежащих в основе более глубокой реальности. Он олицетворял собой пропасть, в которую я мог бы провалиться, если бы позволил себе это. По-настоящему бездонную пропасть, где каждая ступенька, на которую я ступал, была люком, ведущим в еще более глубокую тьму. Я все дальше и дальше удалялся от последнего лучика света. Пока не оказался в таком же тупике, как и он. Для меня спасением было то, что он быстро менялся, если я не подчинялся. Его дверь была заманчивой. Но она была мимолетной. И мне не нужно было ею пользоваться.

Были и другие варианты. Например, свет. Или любовь. Или радость. Он был всего лишь еще одним цветом на палитре. А в огромном многообразии жизни их было гораздо больше. Это стало ясно, когда я наконец присоединился к группе, а потом и сам собрал свою, получив наконец инструменты, с помощью которых мог высвобождать свои собственные вибрации. У меня был "Страт" 1965 года и всевозможные примочки, с помощью которых я играл на гитаре по пять часов в день, каждый день. Я писал собственные песни, превращая свою печаль и надежду в звуковое видение. Не могу сказать, сколько часов я провел за синтезаторами, хотя играть на клавишных я не умел: я исследовал фильтры, изучал частоты, экспериментировал со звуковыми ландшафтами во всех диапазонах, вплоть до инфразвука. Там я скорее чувствовал, чем слышал, то, что отражалось от меня эхом.

Все это кардинально изменило мое отношение ко всем остальным медиа. И не только к музыке, в которой я улавливал неискренность большинства заурядных поп-хитов, звучащих на радио. Теперь каждая реклама источала неприкрытую жадность, которую я ощущал на ментальном языке и от которой мне хотелось избавиться как можно скорее. Почти все сетевые телеканалы вызывали у меня те же чувства. Неудивительно, что я стал изгоем, по крайней мере в собственных глазах. Все это резко обострилось, когда передо мной начали проноситься мои прошлые жизни.

Первая из них началась в девятом классе, когда я отбывал наказание за то, что пожаловался на жестокое обращение учителя математики с одним из отстающих учеников.

– Простите, мистер Миллер, – сказал я. – Я знаю, что над бедным стариной Бутчем легко издеваться. Но как насчет того, чтобы попробовать проделать то же самое со мной?

И вот я сижу, рисую в блокноте странные рожицы и каракули, а директор звонит моей маме... и вдруг я оказываюсь в огне, привязанный к столбу на глазах у ухмыляющейся толпы. Я чувствую, как пламя лижет мои волосы по обе стороны лица. Чувствую, как потрескивает моя кожа. Чувствую, как меня пронзает невыносимая боль... и в этот момент я понимаю, что был молодой женщиной, которую несправедливо обвинили в колдовстве... и я так злился из-за того, что меня собирались убить... а потом прозвенел звонок, и я вернулся в класс. Я сидел весь в поту, не понимая, что, черт возьми, со мной произошло. Но это был не последний раз. В течение следующих нескольких лет я то и дело мысленно переносился в другие жизни. Я был юной индианкой, жившей до прихода американцев, и получил стрелу в горло от воина из враждебного племени. Я упал в ручей и утонул, истекая кровью. Были и другие воспоминания, слишком смутные, чтобы я мог их воспроизвести, но такие яркие, что я их ощущал. Они оставили след в моей душе. А может, просто напомнили мне о том, что там уже было. Были ли это прошлые жизни? Генетическая память, когда моя ДНК случайным образом выдает закодированную в ней историю? Или это просто галлюцинации, когда мозг играет с тобой злую шутку из-за каких-то сбоев в работе? Я не знал ответа. Все мои представления о мире оказались под вопросом. Я мог лишь сказать, что все это казалось мне реальным. Таким же реальным, как и все остальное. Поэтому, когда я вдруг начал видеть проблески рая, единственным ориентиром для меня был мой собственный опыт. Вот тогда-то все и стало по-настоящему странным.

Внезапно я стал ангелом. Я знал это наверняка. Я вознесся так высоко, как только мог, как душа. Я ощущал ни с чем не сравнимую красоту и покой. Истинное воплощение всего, чем я мог бы быть. И все же, глядя на все сущее, я видел невыразимые страдания и муки. Вопиющую несправедливость. Одно зло следовало за другим. Я видел, как земная пищевая цепочка разрывает себя на части и пожирает сама себя, открывая все новые и новые рты. Я чувствовал боль каждого зуба и когтя. И я спросил Бога:

– Что это за хрень? Я имею в виду, вот мы, в совершенстве. Ты явно можешь все. Ты явно можешь все! Так почему же ты это допускаешь?

И Бог ответил:

– Потому что так должно быть.

Излишне говорить, что меня не удовлетворил этот ответ. И не только меня. Со мной была целая группа ангелов. В том числе парень по имени Люцифер, он же Несущий Свет, – самый красивый и сияющий из всех. Он сказал:

– Чувак, это вообще не круто. Мы считаем, что тебе нужно это изменить. Прямо сейчас.

Но Бог ответил:

– Нет.

Так на Небесах началась война. Мы, небольшая группа ангелов, восстали, пытаясь добиться своего. К несчастью для нас, верные Богу оказались сильнее, и под предводительством генералиссимуса архангела Михаила мы быстро потерпели поражение. После чего нас низвергли в ад. Где мы томились следующие несметные триллионы лет, если время вообще существовало.

Но хотя Люцифер, сменивший имя (теперь он Сатана, или Противник), широко известен своей цитатой "Лучше править в аду, чем служить на небесах", мой личный опыт был совсем другим. Во-первых, я не правил. Во-вторых, ад не зря называют адом. Это было самое ужасное место во всем Божьем творении.

Оно было создано Богом специально для того, чтобы собрать в одном месте и наказать самых отъявленных злодеев. Здесь они подвергаются самой жестокой и суровой каре за все свои злодеяния, совершенные в любой сфере деятельности. Я не говорю, что там не было по-настоящему хороших вечеринок. Если я что-то и могу вам сказать, так это то, что зло умеет веселиться. А кто-то может возразить, что даже самый ужасный секс лучше, чем его полное отсутствие.

(Я не из таких.) В основном я испытывал бездонную печаль и удушающее чувство утраты. Для меня было невыносимо, когда меня низвергли с таких высот в эту серную яму для душ, в пучину абсолютного унижения. У меня не было ни склонности, ни желания мучить других. Это было последнее, чего бы мне хотелось. Сделать меня соучастником того, против чего я боролся, – худшее наказание, какое я только мог себе представить. Был ли я в ярости?

Абсолютно. Чувствовал ли я, что со мной обошлись несправедливо? Несомненно. Винил ли я себя? Не был уверен. Я по-прежнему считал, что мы были правы.

Но ненавидел ли я себя за то, что так облажался? О, детка, сильнее, чем ты можешь себе представить. Я знал только одно: я не хочу быть этим падшим ангелом. Это не то, чего я хотел. Это не то, кто я есть.

И даже если бы мне пришлось ждать целую вечность, я должен был выбраться из этого места. Не знаю, как мне это удалось. Знаю только, что я выбрался. Я смотрел на маяк в самом сердце Всего-Что-Есть.

И вот – жизнь за жизнью, жизнь за жизнью – я постепенно пробирался обратно в мир живых.

Шаг за шагом. Воплощение за воплощением. Я усваиваю уроки, которые могут вернуть меня туда, где, как я надеялся, мое место.

Теперь, профессор, давайте проясним: я не утверждаю, что все эти личные видения представляют собой какой-то достоверный факт. Я даже не гребаный христианин. Но я учился в католических школах и прочитал достаточно Библии, чтобы понять ее суть. Так что весь этот мифический шаблон был еще одним набором символов и волн, которые я пытался интегрировать в бесконечном стремлении к пониманию. Все, что я могу сказать, – это были вспышки, которые приходили ко мне сами по себе. Иногда под кайфом. Иногда просто когда я шел по улице, лежал в постели или ходил в туалет.

И все это влияло на мой взгляд на мир на протяжении всего этого странного пути. И вот мы наконец подошли к сути вашего вопроса.

Перенесемся почти на двадцать лет вперед. Моя музыкальная карьера не задалась, но я попал в список бестселлеров по версии New York Times, сочиняя хорроры о жизни аутсайдеров, в которых я пытался передать эти психоделические частоты, кошмары и гностические чаяния в прозе. Внезапно я стал полузнаменитостью. Единственной рок-звездой, которой мне суждено было стать. Миллионы людей покупали мои книги, независимо от того, нравились они им или нет. А многим они нравились. Хорошо это или плохо, но они плыли по моей волне. Это привело к тому, что я стал получать письма от поклонников. В те времена, когда интернета еще не было, их либо пересылали мне издатели, либо они приходили от людей, которые нашли меня через знакомых. По моей фамилии в телефонной книге. Через друга друга друга.

Это была эпоха видеокассет. И теперь я поглощал фильмы так же жадно, как когда-то поглощал альбомы или романы. В моей коллекции были сотни фильмов. Некоторые я покупал, но большинство записывал на видеокассеты, когда смотрел по кабельному. Но время от времени кто-нибудь присылал мне редкие кассеты, которые я не мог найти ни в местном видеопрокате, ни где-либо еще. Особенно примечательными были три из них. Первая – это видеозапись вскрытия утопленницы, сделанная в местном бюро судебно-медицинской экспертизы округа Йорк, штат Пенсильвания. Она уже не была похожа на человека. Смерть превратила ее в раздувшееся и окаменевшее от разложения тело, которое больше походило на убогий спецэффект из второсортного фильма ужасов. Сначала я так и подумал. Но чем тщательнее они ее осматривали, тем яснее становилось, что все это по-настоящему.

– Я так и думал, что тебе это понравится! – сказал фанат коронера.

Мне не понравилось. Это было больно. Я словно провалился в темную дыру. Я чувствовал запах формальдегида и глубоко прочувствовал унижение, которое испытывала эта бедолага, пока я шаг за шагом наблюдал за тем, как ее органы вываливаются наружу. Я не должен был этого видеть. Но это было по-настоящему, и это была правда. Я досмотрел до конца. Не думаю, что тот, кто прислал мне эту запись, хотел мне навредить. Он просто хотел, чтобы я знал, на случай, если я не знал. Я хранил эту кассету в своей коллекции много лет, хотя больше ни разу ее не пересматривал. Следующая кассета (без названия и обратного адреса) представляла собой подборку сцен зоофилии: женщин, которых трахают собаки или которым засовывают змей во влагалище. Все это было снято на видео в трейлерных парках или обшарпанных отелях. Все женщины – трагические молодые наркоманки, которые закатывали глаза, даже не пытаясь притворяться. От них исходило наркотическое отчаяние и надежда, граничащая с безнадежностью, на то, что очередная доза каким-то образом сотрет их воспоминания. Я досмотрел столько, сколько смог выдержать. Потом вынес кассету на задний двор и забил ее до смерти молотком, разорвав разматывающуюся ленту, чтобы никому больше не пришлось страдать из-за меня. Я выбросил ее в мусорное ведро и постарался как можно быстрее избавиться от этого душераздирающего зрелища. На это ушло какое-то время. А потом пришла "Белая кассета". Тоже без названия, как и предыдущая. На обратном адресе не было имени. Только инициалы.

Но на белой кассете в центре была наклейка с надписью "ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ УЖАС?" неровным почерком, как будто рука, державшая ручку, дрожала. Это был мой первый тревожный звоночек. А после двух предыдущих неожиданных кассет я, мягко говоря, стал немного осторожнее.

Поэтому я взял кассету с собой наверх, в кабинет, и погрузился в работу, которая занимала меня и днем, и ночью. И только когда мои дочери и любимая жена легли спать и крепко уснули, я спустился обратно в гостиную. Взял на кухне "Роллинг Рок". Разогрел тарелку. Вставил кассету в видеомагнитофон и устроился на диване, чтобы посмотреть, что, по их словам, является настоящим ужасом. Я никогда не забуду тот момент, когда взял пульт и нажал на кнопку воспроизведения. Дело было не в изображении на экране. Я даже не помню, что там было. Понятия не имею, видел я это или нет. Меня поразил звук. Точнее, звук, который был под звуком. Шелестящий рев чего-то неправильного, от которого у меня кровь застыла в жилах, а пот градом катился по телу. Ощущение было таким сильным, таким мгновенным, что я словно окунулся в кислотный флешбэк, сотканный из кинжалов. Каждый нерв в моем теле пронзали оголенные провода, как ту давнюю электрогитару, от которой меня ударило током. Я снова покинул свое тело. Но на этот раз мир не был мерцающе-белым. На этот раз все было черным. Мерцающе-черным. И там был "Безглазый". Других лиц не было. Только его.

– Ты думаешь, что знаешь, – сказал он с ухмылкой, которая грозила поглотить все его лицо. – Ты думаешь, что помнишь. Ты хочешь снова потанцевать с ангелами. Но ангелов здесь нет.

Это было правдой. В этом черном потрескивающем пространстве не было места ни для света, ни для желания его увидеть. Ему было плевать на мой свет. Он жаждал моей тьмы. И тянул меня к себе.

– Входи, – сказал он, и его черные глазницы вспыхнули антижаром триллиона погасших солнц. – Позволь напомнить тебе, как я вижу.

Не успел я опомниться, как оказался внутри его черепа, в его мозге. Разломы напоминали ряды занятых мест в таком огромном Колизее, что мой собственный череп грозил треснуть от такого зрелища. И на каждом месте сидел светящийся глаз, который смотрел на меня.

Тогда-то я и узнал, что у него вовсе не было глаз. Все они были внутри. И смотрели прямо на меня. Звали меня обратно в ад.

Могу только догадываться, что это мое тело, защищаясь, нажало на кнопку "Стоп" на пульте. И вернуло меня на диван в гостиной. Я обмочился, меня вырвало на кофейный столик, на пиво и на миску с марихуаной.

Как будто я не мог избавиться от него достаточно быстро. Но, конечно, было уже слишком поздно.

С тех пор прошло почти тридцать лет. На момент написания этой книги мне 62 года. Вполне возможно, что это последнее мое произведение. Но поживем – увидим.

Должен признаться, последние годы были в целом неплохими. Я благодарен за то, что прожил так долго и усвоил столько уроков. Я бы не отказался пожить еще. Я очень люблю жизнь. Особенно эту жизнь, которая, как мне кажется, приближает меня к Богу больше, чем за миллиард триллионов лет.

Я понял, что мне нужно сильнее любить жизнь и любить ее еще сильнее, даже когда меня одолевает тьма.

Как бы ты ни старался, ты не сможешь победить зло или уговорить его перестать быть тем, что оно есть. Сопротивление бесполезно, если ты играешь по его правилам. Все, что ты можешь сделать, – это стараться быть лучше. Помогать другим, когда есть возможность. Проливать свет на тьму. Показывать ее такой, какая она есть. Потому что она никуда не денется. Да и не должна. Она – часть замысла. Неотъемлемая и важная часть. Но это не значит, что ты должен позволить ей победить.

Когда я стянул с себя испачканные штаны, надел новые и вытер блевотину со стола, передо мной встал вопрос о "Белой кассете", которая все еще лежала в моем видеомагнитофоне. Мне даже не хотелось к ней прикасаться. Я подумал: может, просто выбросить весь аппарат? А может, и полку, на которой он стоял? А может, и телевизор тоже? МОЖЕТ, МНЕ ПРОСТО СЖЕЧЬ ВЕСЬ ДОМ?

В конце концов я взял прихватку и канистру с жидкостью для розжига. Нажал на кнопку извлечения кассеты. Схватил кассету прихваткой, когда она выскользнула из аппарата. Вынес ее через заднюю калитку в поле за домом. Выкопал глубже в земле уже существующую яму, чтобы она стала ещё глубже. Бросил туда кассету и прихватку. Обильно полил их жидкостью для розжига. И сжег все дотла.

Потом я взял в сарае мешок каменной соли. Посыпал ею расплавленную массу и тоже поджег.

Затем я засыпал все землей и посыпал проклятую землю солью на пять футов вокруг. Чтобы там больше ничего не выросло.

На всякий случай я выбросил видеомагнитофон в мусор и на следующий день купил новый.

По воле судьбы мой телевизор не был одержим, и стены дома не были пропитаны ужасом. С моими детьми все было в порядке. С моей женой все было в порядке. Мы смотрели мультфильмы и фильмы ужасов, устраивали вечеринки, любили друг друга и еще пару лет вполне благополучно жили, несмотря на все взлеты и падения, пока не переехали в Калифорнию. Заражен был только я. И, наверное, хорошая новость в том, что это случилось со мной не сразу. Что я продержался так долго, даже несмотря на то, что видел, как эта темная вибрация распространяется все дальше и дальше по медиапространству. Да, в уродливых фильмах и музыке. Да, в уродливом телевидении. Да, в рекламе. Да, особенно в новостях. Но больше всего в социальных сетях, где "Безглазый" повсюду проецирует свое эгоцентричное внутреннее видение, а затем выплескивает его в виде триллионов гневных твитов на каждую несчастную душу, которая когда-либо всосала этот яд. Даже в малых дозах это дерьмо накапливается.

Вы можете подумать, что я совсем спятил, и будете правы. А кто еще спятил? И, что еще важнее, КТО НЕ СПЯТИЛ БЫ? При прочих равных я искренне сомневаюсь, что я самый сумасшедший из всех, к кому вы обращались. Особенно если они смотрели "Белую кассету".

Что касается доказательств: пару недель назад я сделал МРТ головного мозга, потому что зуд в черепной коробке стал невыносимым. И что бы вы думали? Это была не какая-то большая опухоль, а сотни крошечных узелков, разбросанных по всему черепу, как галька. Они были слишком маленькими, чтобы разглядеть почти микроскопические радужки и зрачки, которые, я точно знаю, там есть. Я получил результаты сегодня вечером, за полчаса до того, как получил ваше письмо. Сейчас уже час с четвертью. И хотя моя последняя доза кислоты уже начинает действовать, я изо всех сил старался сосредоточиться, чтобы поделиться с вами этим. В надежде, как я уже сказал, что это будет полезно. Потому что нам нужна любая помощь.

Я прошу лишь об одном: поделитесь со мной тем, чем я только что поделился с вами, без купюр. Потому что это лучшее, что у меня есть. Через пару минут я пойду в гараж. Мой сосед Даррен – плотник. Он зарабатывает на жизнь тем, что распиливает доски. Он мастерит отличный навес для заднего двора, чтобы мы могли сидеть на веранде под портлендским дождем и не промокнуть, пока веселимся вместе. Я бы с радостью этим занялся.

Но я всегда говорил, что приберегу свой последний трип на ЛСД до смертного одра. Это будет своего рода прощальный подарок. И в то же время подарок в честь возвращения. Возвращение к тому, что есть.

Оказалось, что кровати там нет. Зато есть здоровенный стол с огромной циркулярной пилой, которую я предусмотрительно поставил в конце стола. Прямо там, где будет мой лоб.