Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Очнулся я уже на земле, под ясным голубым небом, усыпанным пушистыми белыми облаками. Но со всех сторон на меня надвигались большие темные зловещие тучи, ползущие по небу. Боль была невыносимой, а шок – как наркотик, который помогал лишь наполовину. И тут надо мной склонилась моя фетиш-королева, все еще с дымящейся М-15 в руках. Она приложила раскаленный ствол к моей второй щеке, чтобы я повернулся к ней. Убедилась, что я полностью сосредоточен на ней.

– Спасибо за оружие, тупой фашистский мешок с дерьмом, – сказала она. – И нет, тебе не нужно знать мое имя.

И тут она нажала на спусковой крючок. И я исчез. Отправился прямиком к Иисусу, или Одину, или к кому-то еще, кто наконец-то вручит мне заслуженное вознаграждение. Хотя, кажется, это займет целую вечность. Как я и говорил: конец света – это то, каким ты его представляешь. Но, честно говоря, я чувствую себя немного обманутым. Ни рая, ни чего-то еще. И, боже всемогущий, как же там жарко.

ЗИМОЙ БЕЗ ЛЮБВИ

(2018)

Улица была неоновым кошмаром, дешевым «Диснейлендом» разврата, по которому Марси топала в армейских ботинках. Было холодно – по крайней мере, для Калифорнии, с океана дул холодный ноябрьский ветер, – и в своем длинном до щиколоток пальто из меха крысятины она чувствовала себя наименее обнаженной женщиной на стрип-стрит.

Повсюду вокруг нее, в стриптиз-клубах, секс-шопах и кинотеатрах, были развешаны плакаты с красивыми бесстыдными женщинами в нижнем белье или без него, причем самые откровенные из них прикрывали свои соски собственными руками или чьими-то еще. Только три из них были ее.

Это дало ей понять, какое место она занимает в пантеоне сексуальности, если не больше. И ее рейтинг был довольно высоким, если верить голодным хиппи, которые делили с ней тротуар.

– Привет, детка. Привет, деткаа-ааа. Ты хорошаа-ааа, – засветился тощий черный нарик на углу в винный магазин.

Он не был сутенером, но она уверена, что он мечтал быть им. Она видела блестящие знаки доллара в его глазах.

– Ага, – сказала она. – Так что еще новенького?

Он рассмеялся так, словно это было самое смешное, что он слышал за весь вечер, хотя она могла поспорить, что он смеялся так постоянно. Она попыталась представить его до того, как его идеализм улетучился, если он вообще когда-либо у него был. С другой стороны, ее собственные идеалы в последнее время тоже были не слишком хороши.

"Сострадание, детка", – напомнила она себе. Здесь все страдают. Сегодняшняя ночь, как ничто другое, была посвящена состраданию.

В другом мире все сложилось бы по-другому. В ее мечтах, несомненно, так и было. В своих мечтах она хранила свое сердце нетронутым и позволяла своим мыслям течь свободно.

Но сегодня вечером красный свет был против нее, поэтому Марси закурила, пока ждала, когда можно будет перейти дорогу, и холодный ветер задул три спички, прежде чем она, наконец, зажгла их. У нее осталось всего две пачки спичек и пять сигарет, чтобы продержаться до утра, пока какой-нибудь состоятельный джентльмен или леди не раскошелятся и не подарят ей еще один день в раю. Это был совсем не тот Сан-Франциско, о котором она мечтала. Но, черт возьми, она получила то, что получила.

К лету 1969 года, когда Марси добралась до мировой столицы свободной любви, сексуальная революция уже сходила на нет. Она проделала путь в тысячу миль, чтобы сбежать из Милуоки, штат Висконсин, от легионов невежественных мужчин с короткими стрижками и жеманных христианских дамочек с копнами волос, которые называли ее шлюхой только за то, что она любила трахаться и не стыдилась этого. В 1967 году, когда на самом деле наступило «лето любви», ей было всего 16. Ей предстояло проучиться еще два года в старшей школе, прежде чем она смогла бы вырваться на свободу. Но она следила за новостями о зарождающейся там бунтарской молодежной культуре и, что еще важнее, слушала музыку, доносившуюся из этой мекки: The Grateful Dead, Quicksilver Messenger Service, «Я чувствую, что готов умереть» группы Country Joe and the Fish. Особенно ее заинтриговали Дженис Джоплин из группы Big Brother and the Holding Company и Грейс Слик из Jefferson Airplane: одна откровенно кричала о своей неприкрытой любви и страсти самыми мощными словами, какие только можно подобрать, а другая была таинственной колдуньей, которая говорила загадками, но выражала свою силу не менее ясно.

Марси не знала, кем она хочет быть – спорный вопрос, учитывая, что она не могла спеть ни одной ноты, – но она знала, где хочет быть. Там, где кипит жизнь. Там, где можно изменить мир. Поэтому в понедельник после выпускного она собрала рюкзак с узором пейсли, взяла пару самых модных нарядов, стащила у отца 137 долларов, написала прощальную записку и отправилась на запад. Первым же парнем, который остановился, оказался владелец новенького фургона "Фольксваген" с наклейкой на бампере "Бензин, трава или задница – никто не ездит бесплатно". Его звали Дьюи, и это имя как нельзя лучше подходило к его глазам, когда она села на пассажирское сиденье. Даже его длинный лохматый хвост стоял колом.

– Ух ты, – сказал он. – Ты похожа на Джейн Эшер. Или на ту кинозвезду, Шэрон Тейт. Тебе кто-нибудь такое говорил?

– Нет, с тех пор, как я позавтракала, малыш.

Она сама удивлялась, как легко с ее губ срываются эти дерзкие слова.

– Так куда ты направляешься?

– А куда направляешься ты? – спросил он с похотливой ухмылкой.

– До самого Сан-Франциско, малыш, – ответила она. – Там будет круто. Хочешь со мной?

И он поехал с ней через всю страну. У нее не было бензина и травы, но было много третьего, и когда он начинал клевать носом за рулем, она запускала руку ему в штаны, и это его взбодряло. Таким образом они преодолели 2173 мили всего за пять дней, и у них было достаточно времени в уютном фургоне, чтобы оно того стоило. Дьюи думал, что поедет в колледж в Нью-Мексико, может быть, вступит в какую-нибудь группу, но она быстро его разубедила. Его родители, конечно, были в шоке. Но если это и была бесплатная любовь, то он хотел еще и еще этого кусочка эпохи Водолея.

Когда они приехали в Хейт-Эшбери во вторую неделю июня, им показалось, что они попали в рай. Там были "Филлмор-Уэст", "Авалон-Боллрум". Все их любимые группы выступали каждый вечер. А на улицах было полно колоритных персонажей, психоделического искусства, плакатов с протестами, митингов и пикетов, куда ни глянь. Глядя на все это, можно было подумать, что война во Вьетнаме вот-вот закончится. Что женщины и меньшинства действительно добьются равных прав. Что можно отвернуться от Мэдисон-авеню и военно-промышленного комплекса и жить более простой, одухотворенной и свободной жизнью, не погрязнув в устаревших догмах и узколобости. Но вскоре они поняли, что не единственные, кто приехал сюда без плана. Потому что плана не было. Была только мечта. И на каждого мечтателя, которому удавалось попасть хотя бы на один из проходящих концертов, приходилось по шестьсот тех, кто просто слонялся без дела в отчаянной надежде раздобыть еду, уговорить кого-нибудь пустить их переночевать у себя и продержаться до тех пор, пока они не сдадутся и не вернутся в родительский дом в Огайо, или Вермонте, или откуда они там приехали. Марси и Дьюи удавалось находить места для ночлега, пока они присматривались к обстановке. Но эти места находились во все более пугающих районах. Вскоре они стали проводить больше времени в Тендерлойне, чем в Хейт-Эшбери, наблюдая за тем, как представители среднего класса ищут проституток в женском обличье или без него, по пути на порнографические шоу и в "сисько-бары" и обратно. Марси была Марси, и ей не потребовалось много времени, чтобы завести друзей или кого-то вроде них. Во всех социальных кругах был неутолимый спрос на красивых женщин, и она определенно входила в их число. Их часто приглашали на вечеринки, в том числе на оргии, где она сначала отдавалась безудержно, а потом стала более разборчивой: она училась, с кем, как и когда трахаться, чтобы закрепиться в новом кругу. И не то чтобы Дьюи не с кем было переспать. Просто не так часто, как она.

Она устроилась на неполный рабочий день в модном музыкальном магазине – не то чтобы это приносило большой доход, но все же помогало сводить концы с концами – и познакомилась с кучей музыкантов, которые пробивались в мир шоу-бизнеса. Казалось бы, это было хорошо и для Дьюи, ведь он неплохо играл на бас-гитаре. И она искренне за него болела.

Проблема была в том, что он играл не так уж хорошо. Не настолько хорошо, чтобы выделяться в этой невероятно конкурентной среде, где оригинальность была ключевым фактором. Хуже того, он по-прежнему считал себя ее бойфрендом. Вот тогда-то между ними и начались странные отношения.

– Дьюи, что ты вообще понимаешь под "свободной любовью"? – возмущалась она во время одной из их все более частых ссор. – Я приехала сюда, чтобы познавать мир, набираться опыта и расти. А не для того, чтобы ты тянул меня вниз.

– А я приехал сюда, чтобы быть с тобой, Марси! – огрызнулся он. – Вот чего ты не понимаешь!

– О, малыш, – сказала она, прижимаясь к нему. – Я ведь сейчас с тобой, правда?

Затем она лизнула его за ухом, от чего у него всегда подкашивались ноги, и они снова опустились на его грязный матрас, чтобы заняться быстрым сексом, который был скорее грустным, чем радостным. После того как она обняла его, а по его щекам текли слезы, он пробормотал:

– Я думал, мы приехали сюда, чтобы изменить мир. Но мир просто меняет нас. И мне это не нравится.

Она кивнула, отвернулась и зажгла ароматическую палочку, беспомощно думая о том, что в мире не хватит ни сандалового дерева, ни масла пачули, чтобы избавиться от вони в этом фургоне. И хотя ей было больно это признавать, именно тогда она поняла, что их отношения подходят к концу.

"В следующей жизни повезет больше", – подумала она.

И поймала себя на том, что желает, чтобы следующая жизнь наступила как можно скорее. Потому что эта действительно начинала казаться отстойной.

Шли недели, и у него не было ничего, кроме денег, которые он все чаще выпрашивал у родителей, а их терпение подходило к концу. Тем временем она обнаружила, что стриптиз – отличный и простой способ быстро заработать наличные. И когда появилась возможность сняться в паре сцен с некоторыми дамами, она собиралась получать по 100 долларов за пятнадцатиминутный секс с Митци или Дарлой. Она уже не делала это бесплатно.

На следующий день после того, как она нашла свою собственную квартиру и отыграла потрясающий "концерт" с барабанщиком из Ultimate Spinach и экстрасенсом-целителем по имени Вауза Маджер, на который он не был приглашен, Дьюи нашел иглу на парковке вместе с группой других лузеров-наркоманов. И на этом все закончилось. Теперь он нуждался в ней по всем статьям. А она просто не могла этого ему дать.

В тот день, когда они расстались – 9 августа, за неделю до того, как Вудсток устроил последний грандиозный концерт "поколения цветочной энергии", – Шэрон Тейт была найдена убитой. Вернувшись домой, Марси увидела статью на первой полосе, приклеенную скотчем к ее двери, с перечеркнутым именем Тейт и ее собственным на его месте. Под ней он нацарапал:

"ТЫ МЕРТВА ДЛЯ МЕНЯ".

И это был последний раз, когда они разговаривали.

Прошло уже пять месяцев с тех пор, как они встретились, и почти три месяца с тех пор, как они виделись в последний раз. Но когда она услышала, что он выступал с домашней группой в каком-то притоне под названием "Запевала", она решила, что обязана ему хотя бы этим.

Что, в конце концов, привело ее к двери барака. На маленькой табличке перед входом было написано:

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!

"ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ"!

В билетном киоске лысеющий тролль собрал с нее 3 доллара. Он облизнул губы, отдавая ей сдачу, и позволил своему взгляду задержаться на ней слишком долго. Довольно стандартное поведение отвратительного мужского шовиниста. Она закатила глаза и вошла внутрь. Сначала она не была уверена, что это то самое место. Бармену было не меньше 60 лет, и он держался с грубоватой непринуждённостью портового грузчика. Трое хихикающих стариков, восседавших за барной стойкой, были такими же древними, как и сам бар. Это место больше походило на клуб ветеранов боевых действий в Милуоки, где служил её отец, чем на всё, что она видела с тех пор, как переехала в район залива Сан-Франциско. Но потом помещение расширилось, и она увидела постеры с чёрно-белыми изображениями, украшавшие стены из тёмного дерева: «Мистер Натурал», «Продолжай в том же духе», обязательный светящийся в темноте символ мира. Было очевидно, что владельцы этой дыры поняли, что никто больше не хочет слушать Бенни Гудмена, и пошли на несколько дешёвых уступок, чтобы привлечь хиппи, без которых они не смогли бы удержаться на плаву. Но это не отменяло того факта, что это место было довольно жутким. Она почти ощущала вкус истории, и он был неприятным. Быстро взглянув на часы, она увидела, что уже без четверти одиннадцать. Она решила, что продержится минут десять, а потом уберется восвояси, в страну, где жизнь чуть более сносная. И тут на сцене появилась группа. Четыре щелчка барабанной палочки в темноте, а затем оглушительный звук: половина мощного аккорда, половина заранее записанного атомного взрыва, и на стене за сценой внезапно появляется проекция грибовидного облака над Хиросимой. Внезапно она увидела музыкантов «Черного солнца» в стробоскопических силуэтах. Высокий худощавый вокалист раскачивался у микрофона, который держал в одной руке. Не то чтобы он был красавцем, но всё же притягивал взгляд. Гитарист и органист по обе стороны от него тоже не отличались красотой. Но ноты, которые они брали, накладывались на гипнотический ритм, задаваемый барабанщиком, чьё лицо оставалось скрытым под завесой сальных волос. И, конечно же, на басу играл Дьюи.

Он уставился в пол, отбивая замысловатый ритм, который совсем не походил на сан-францисский. Скорее на лос-анджелесский. Больше на гребаные The Doors, мрачные и угрюмые. Но неплохо. Это соответствовало ее настроению: мир и любовь не оправдали ее ожиданий.

– Молодец, Дьюи, – тихо пробормотала она. – У тебя хорошо получается, малыш. Молодец.

На открытой танцплощадке было человек сорок. Они парили в воздухе, как подводные существа, под стробоскопическим светом. Люди не танцевали вместе. Они танцевали вокруг друг друга. Иногда смотрели друг другу в глаза, но чаще были погружены в свои мысли.

Марси не была склонна к осуждению. Она тоже любила хорошенько накуриться. Погрузиться в свой собственный мир. Позволить духу вести ее. Но в лицах людей, круживших вокруг нее, было что-то пустое, с отсутствующим взглядом, и это только усиливало мрачную атмосферу "Запевалы". Это были люди, оступившиеся на задворках маргинальности. Отбросы контркультурной революции, в большей степени наркоманы, чем психоделики. Падальщики, у которых не осталось ничего, чем можно было бы питаться. Самые потерянные из потерянных. Уже во второй раз ей захотелось уйти. Но музыка была мощной и с каждой секундой становилась все сильнее. И, как в случае с надвигающимся крушением поезда, ей хотелось увидеть, что будет дальше. Это определенно была не самая странная сцена, на которой она когда-либо оказывалась, и, если повезет, не окажется в будущем. Она гадала, у кого бы стрельнуть косячок. По пути к сцене она начала высматривать потенциальных подозреваемых. Чем дальше она продвигалась, тем жарче становилось в зале от немытых тел, поэтому она распахнула куртку, обнажив обтягивающее розовое бархатное мини-платье. Это был один из любимых нарядов Дьюи, и она не знала, то ли это было сделано для того, чтобы его позлить, то ли в качестве награды. Но платье сияло в полумраке и переливалось всеми цветами радуги. Одно можно было сказать наверняка: оно было создано для того, чтобы его заметили. Солист первым заметил ее, многозначительно приподнял бровь, но тут же вспомнил, что пора петь. Он бросил взгляд на Дьюи и понимающе ухмыльнулся. А потом наконец запел:

– Сегодня темно,

Как зимой без любви.

Все звезды, с которыми ты пришел сиять,

Не сверкают над головой.

И, о, твое разочарование

Сидит на тебе как влитое.

То, что так легко дается,

Вызывает тошноту

Зимой без любви.

Пока звучал этот куплет, она почувствовала, как толпа слегка подтолкнула ее сзади.

Они медленно продвигались к сцене, завороженные пульсирующим ритмом и его богатым, глубоким баритоном. Она тоже начала двигаться в такт опьяняюще убедительному ритму. И когда пузатый мужчина с землистым лицом в пиджаке в стиле Неру протянул ей косячок, она с благодарностью взяла его, сделала затяжку и вернула обратно. Он кивнул, не улыбнувшись, и снова перевел взгляд на группу. Когда она выдохнула, было уже слишком поздно.

Внезапно комната, казалось, начала вращаться во всех направлениях одновременно, и у нее перед глазами все поплыло. Ее мозг и пол превратились в грязь, а стробоскопические огни, похожие на пульсары, тупо вспыхивали внутри.

– Оо-ооо, не-ееет, – пошел голос.

И она еле узнала его, как свои собственный, когда "ангельская пыль" вступила в силу. Она не знала, что это такое, но она знала, что оно делает, как успокоительное слону.

Она отшатнулась, словно собираясь упасть, но напор тел удержал ее в вертикальном положении, руки и ноги, связанные резинками, были практически бесполезны, а ее затуманенный взгляд устремился на сцену.

И теперь Дьюи смотрел на нее, его лицо менялось по мере того, как мир шел наперекосяк, его глаза были черными дырами, которые время от времени вспыхивали красным, как мясо, с периодичностью включения/выключения. Его акулья пасть расползлась по щекам в ухмылке, слишком широкой для понимания, рыбье брюшко крем-окуня изгибалось и корчилось в причудливых волнообразных движениях.

И когда его приглушенные басовые ноты пробирали ее до костей, она почувствовала зов стен, пола и потолка, столь же явственный, как и слова, которые сейчас распевала группа.

– Все вы, кто потерялся,

Принадлежите нам

Все вы, кто потерялся,

Принадлежите нам.

Что-то сжалось у нее в животе, похожее на менструальные спазмы, только сильнее и, казалось, дальше. Она смутно почувствовала, как по ее ногам потекла влага, и не была уверена, мочится она или у нее идет кровь. Чья-то рука поддерживала ее за правое плечо. Его пальцы стекали по ее пальто спереди, как жирный воск.

И ее влагалище наполнилось чем-то толстым, как член, без малейшего удовольствия.

Изнутри.

– Все вы, заблудшие

Принадлежите нам

Зимой без любви.

Марси закричала, когда ее внутренности выползли из самых сокровенных нор в комнату, слепо извиваясь, как червь на звук. Она почувствовала, что ее опустошает, снова закричала и отшатнулась назад, к стене из тел.

Но они тоже уже таяли. Тела обвисли, с лиц стекала жидкость. Буйабес из гнилой нищеты, в конце концов сдавшийся единственному месту, которое его приняло. Эта адская дыра и "Черное солнце" – вот что с ним стало. Теперь она знала, почему они были местной группой. Марси упала на тело блондинки с выпученными глазами, которые расползались в разные стороны. Ее скользкая рука коснулась щеки Марси, а затем растворилась в полу.

Затем на нее обрушилась атака соло-гитары, и каждая грубая нота высоких частот впивалась в ее плоть, словно заклепка. Гитара пыталась пригвоздить ее к полу, но Марси изо всех сил ползла вперед, черпая силы в ярости.

"Я не умру вот так".

Следующее тело, которое она встретила, уже превратилось в жидкость, остался только череп, который раскрошился, как карамельная оболочка. Марси проползла мимо него, чувствуя, как ломаются ногти, когда она хватается за деревянные половицы, а половицы хватаются за нее. Древние рты с толстыми щербатыми зубами раскрывались, чтобы попробовать ее на вкус, укусить и поглотить.

Она снова закричала: этот вопль странным образом перекликался с атаковавшей ее музыкой. Никогда еще ее голос не звучал так гармонично. И это напугало ее больше всего.

– Другого места для тебя

Не будет.

От тебя не останется

И следа.

Приди и утопись

В своей никчемности.

Давай...

Давай же

ДАВАЙ ЖЕ!

Ну давай же!

Она не могла оглянуться. Она не могла оглянуться. Она не хотела видеть, как ее внутренности расползаются по полу позади нее, неумолимо приближаясь к сцене. Она не хотела видеть триумф в безглазом взгляде Дьюи, когда его собственный темный пупок выполз из задницы и пополз вниз по штанине его дурацких брюк с клешем, пытаясь слиться с ее пупком. И она опорожнялась. Да, опорожнялась. Живот вжался к ребрам и позвоночнику, все больше и больше ее внутренностей сжималось, а потом выплескивалось из ее лона в зал. Она не сомневалась, что умирает. Вопрос был только в том, где это произойдет. До двери было на триллион больше, чем 2173 мили, но она узнала ее, когда увидела, проползая мимо бара, где завсегдатаи "Запевалы" каркали, как стервятники, – они уже видели все это раньше. Они делали ставки на то, как далеко она зайдет. Их глаза были черны, как сатанинский уголь. Но она не собиралась возвращаться. Она двигалась вперед, делая шаг за шагом. Музыка все еще гремела, но уже отдалялась, когда мимо проехал разъяренный таксист, сигналящий так, будто это был глас Божий, говорящий:

"Ты знаешь, кто ты, ты знаешь, кто ты".

У двери не было тролля. Не было платы за вход. Она увидела фары, услышала голоса сквозь парящую прямоугольную плиту, и мили превратились в дюймы, а потом и вовсе исчезли...

И ее легкие тянули все еще бьющееся сердце все ниже и ниже, в темноту...

А потом появился свет. Удивительный свет. Свет, о котором она могла только мечтать. Ее лицо покоилось на зеленой-презеленой траве. Каждая травинка сияла в теплом звездном свете. Бескрайняя светящаяся равнина. Пара копыт замерла всего в дюйме от ее лица.

– Эй, – раздался голос. – Теперь все в порядке. Все в порядке.

Она моргнула, подняла голову и перестала дергаться, когда волна черного оцепенения схлынула.

– Что? – спросила она у сатира, нависшего над ней.

Он был без рубашки, волосатый, совсем не страшный, с козлиным психоделическим блеском в глазах, которые с первого взгляда полюбили ее, приняли и узнали, несмотря на его растрепанные волосы и огромные ветвистые рога.

– Ты же не хочешь туда возвращаться, – сказал он. – Ты пришла не за этим.

Марси покачала головой, чтобы прийти в себя, а не в знак несогласия. Где-то вдалеке затих последний стон "Черного солнца". Как будто его и не было. Как будто он вообще ничего не значил.

– Где я? – спросила она.

– Там, где ты всегда хотела быть, – ответил он. – И все, что тебе нужно сделать, – это отпустить себя.

– Верно, – она беспомощно разрыдалась.

– Отпусти свои привязанности.

– О боже...

– Прости себя.

В горле сдавило.

– Мне так жаль, что я причинила ему боль...

– Ох, милая. Это случается. Просто не делай этого больше, если можно, – сказал он. – Со временем у тебя всё получится, ладно? Для этого и дана нам целая жизнь. Жизнь за жизнью, жизнь за жизнью, жизнь за жизнью.

– О БОЖЕ! – воскликнула она, когда её связь с миром, с измерением, которое она когда-то знала, оборвалась.

Но её сердце осталось с ней. Её душа цела.

– Там, в прошлом, на то, чтобы создать мир, о котором ты мечтаешь, могут уйти десятилетия или даже столетия, – сказал он. – Но здесь это происходит уже сейчас, навсегда. Вот куда ты идёшь. Вот где всегда была твоя лучшая часть, твоя душа. Мы все знаем, какая ты крутая, какая ты добрая и какой прекрасной ты всегда будешь, даже если вернёшься в уродливом обличье. Потому что так устроена игра.

– Так где же вечеринка? – спросила она, ухмыляясь, когда он помог ей подняться на ноги.

– Здесь, наверху, – ответил он. – И, думаю, тебе там понравится. Ходят слухи, что ты просто ходячая бомба.

– Можешь не сомневаться, малыш, – промурлыкала она ему на ухо.

И показала язык. От этого зрелища у него подкосились ноги. И зима снова сменилась летом.

ВНУТРЕННЕЕ ВИДЕНИЕ

(2020)

Уважаемый профессор – гребаный – Мейнард Уиллс...

Ух ты! И ого-ГО-ГО!!! Спасибо вам за ваше безумно синхронное сообщение с запросом. Должен признаться, я понятия не имею, как и почему вы вытащили мое имя из своей шляпы загадочности, учитывая, что вокруг миллионы медиа-фанатов и помешанных на конспирологии, из которых можно выбирать. Не то чтобы я когда-либо записывался с таким дерьмом.

Но вы выбрали как нельзя более удачный момент, так как шансы 50 на 50 или даже хуже, что это может быть моя последняя чертова ночь на земле. И, учитывая характер обсуждаемой темы, я думаю, что это в порядке вещей.

Пути мироздания неисповедимы.

И это еще не все.

Как оказалось, да, мне есть что сказать о вашем "Безглазом", хотя (как вы увидите) я мог бы описать его несколько иначе. Скажем так, я его хорошо знаю. И он знает меня намного лучше, чем мне хотелось бы. Никогда еще так хорошо, как сейчас.

Большая часть прилагаемого, по воле судьбы, является частью того, над чем я работал в течение последних нескольких недель, в промежутках между завершением последних оставшихся сроков, публикацией моей последней воли и завещания, а также тем, чтобы сказать всем людям, которых я люблю, как сильно я их люблю, и позаботиться о том, чтобы избавиться от зуда в мозгу с помощью такого количества пива, какое могу проглотить. Пока кислота не подействовала.

Вы не поверите, как трудно справиться с мозговым зудом, когда он начинается. Если только вы еще не знаете об этом. А я молюсь, чтобы вы этого не знали.

Пальцы не могут до него дотянуться. На пути стоит череп.

Но вы делаете все, что в ваших силах. Поэтому я вырезаю и вставляю наиболее значимые фрагменты. Как исследователь, я подозреваю, что предоставление моей истории болезни может оказаться полезным. По крайней мере, это дает контекст для того безумного дерьма, которое я собираюсь сказать.

Вопрос, конечно, в том, сумасшедший ли я? И ответ таков: ну, конечно! Спросите любого! Я был странным задолго до того, как появился на свет, – неважно, измеряете ли вы это с точки зрения эмбрионального развития или предполагаете (как и я), что у меня была бесконечная череда прошлых жизней и не менее бесконечная череда будущих. Это то, что дает мне надежду на бесконечность бытия. Я надеюсь, что Бог, или как там его еще называют, поможет мне поделиться тем, что я хочу сказать. И что для вас еще не поздно. Если вы решите опубликовать это, я буду только рад. Но на всякий случай я отправляю копию своей семье и самым близким друзьям. Это последнее, что я хочу сделать. Так что пристегнись, детка! Это займет какое-то время. Надеюсь, у меня все получится.

Я не знаю точно, когда я впервые осознал вибрационные частоты, лежащие в основе всего сущего. Полагаю, это произошло, когда я начал формироваться в околоплодных водах моей матери, постепенно превращаясь из зиготы в эмбрион, а затем в существо с глазами и конечностями, полное нервных окончаний, на пути к детству.

Не знаю, читали ли вы блестящую книгу Станислава Грофа "За пределами мозга" (1985). Но если нет, то вам стоит это сделать. Это, без сомнения, самая умная и понятная книга о природе и эволюции сознания, которую я когда-либо читал. (Гроф – один из основоположников трансперсональной психотерапии и серьезный исследователь психоделиков. Он был современником Терренса МакКенны в те годы, когда еще не было Лири.) В книге много внимания уделяется трудностям, с которыми сталкивается человек в период внутриутробного развития.

Люди склонны считать, что жизнь начинается в ту секунду, когда ты появляешься на свет. Но это еще глупее, чем считать, что жизнь начинается или заканчивается в старших классах. На самом деле мы формируемся в течение нескольких месяцев, прежде чем в зарождающемся мозге появляется первая борозда. И все же мы – пусть и на самом базовом уровне – осознаем происходящее.

(И нет, для протокола: я не выступаю за право на жизнь. В тот момент я был всего лишь куском мяса, который боролся за то, чтобы появиться на свет, как и любое другое существо в этом мире или в любом другом. И у меня получилось! ВОЗДУШНЫЕ ШАРИКИ ДЛЯ МЕНЯ!) Но я точно знаю, что моя мама любила музыку Розмари Клуни и смех студийной аудитории на радио в ток-шоу и игровых программах. Не уверен, что у нас дома уже был телевизор. (Я "зародился" в 1956 году.) Моя старшая сестра была влюблена в рок-н-ролл. В ту эпоху это был звук бунта. Элвис Пресли в моей ДНК.

Поэтому вполне логично, что, когда у меня появились уши, мозг, способный функционировать на минимальном уровне, и сердце, которое могло биться само по себе, я начал воспринимать эти сигналы. Они были не такими громкими, как успокаивающее биение материнского сердца, которое было оглушительным. Но они уже оказывали на меня влияние. А значит, ко мне пробиралась и реклама. Со своими коварными вибрациями. Но об этом чуть позже.

Мое самое раннее воспоминание, о котором я рассказывал в различных интервью на протяжении многих лет, а особенно подробно – в романе «Очистка», – это день, когда крысы полезли по стенам. Я не помню, как выглядела моя детская спальня. Не могу сказать, что показывали по телевизору. (В то время у нас уже был телевизор. Шел 1960 год, и мне было три с половиной года.) И уж точно я не знал, что для моих родителей и сестер это была галлюцинация. Я знал только, что крысы ползали по стенам.

Бесформенные. Веретеноногие. И с острыми зубами. Черные жемчужные глаза блестели. Стрекотали, опускаясь все ниже.

Они обрушивались, как проливной дождь, смывая стены по обе стороны. Не падающие на меня с потолка – я не помню, что такое потолок, – но с бесконечным натиском, как у М.К. Эшера. От десятков до сотен тысяч. Не просто льющиеся, а скапливающиеся подо мной. Как будто меня захлестнул водоворот голода.

И я помню, как кричал. Не просто кричал, детка. Не "ВААААА! Мой подгузник испачкался!" Или "ВААААА! Ты сказал "нет", и мне это не нравится!"

Это был мой первый опыт настоящего ужаса.

Я помню, как мой отец схватил меня на руки и выкрикивал слова, которых я не понимал. Но я знал, что он тоже был напуган. Наши частоты совпадали.

Потом я был в ванне, и мои мама и папа были рядом, они поливали меня кубиками льда, а холодная вода лилась рекой. Чтобы сбить мой жар. У меня начался лихорадочный бред. Я все кричал и кричал. Тело охватил нарастающий холод.

И вот в чем дело: как только крысы попадали в воду, они исчезали. Не растворялись. Просто переставали существовать.

Затем лихорадка проходила, и они переставали приходить.

Это был настоящий опыт "Лестницы Иакова". И впервые научил меня различию между моим внутренним и внешним опытом.

Кто-то может сказать, что это о разнице между бредом и фактом.