Текст книги "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП)"

Автор книги: Джон Скипп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Это опасная работа. Без сомнений. Здесь полно психов, и некоторые из них скорее убьют тебя, чем посмотрят в твою сторону.

Теперь они ловят каждое его слово, забыв о промахе Кэти.

– Но, – добавляет он, и это самая сложная часть, – по моему опыту, смерть – это не так уж страшно. Я хочу сказать, это плохо, – и все нервно смеются, – но ещё хуже тем, кто остался. Понимаете? Как будто кто-то потерял некоторых из своих любимых людей из-за гребаных извращенцев и психов... – и тут он замолкает, понимая, что заходит слишком далеко.

"Они бы не поверили, если бы я им рассказал", – напоминает он себе.

Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это помогает. Он смотрит в зеркало заднего вида. Они ждут.

– Но, понимаете, я таксист. Я вожу это такси уже двенадцать лет и, наверное, буду водить его вечно. Всё просто. Вы знаете, чем рискуете. Вы идёте на риск. И надеетесь, чёрт возьми... – он делает паузу, и его голос звучит с трудом, – что с вами ничего не случится. Думаю, в этом и есть смысл жизни.

На этом он замолкает.

– Да, – говорит Кэти после внушительной паузы. – Похоже, теперь нигде не безопасно, да?

Голос Тома, который смотрит в окно на Город полых гор, звучит странно мягко и отстранённо.

– Нигде, – почти шепчет он.

"Нигде".

Это слово эхом отдается в голове Гарри. Нигде. Он представляет, как едет в такси, бесконечно петляя по бесконечной ночи... и тут, к счастью, кто-то меняет тему.

К тому времени, как они добираются до Сент-Маркс-Плейс, они успевают обсудить все, от Рейгана до резиновых секс-кукол, и Гарри хочется, чтобы эта часть поездки никогда не заканчивалась. Но на улице полно синеволосых панков, неоновых вывесок, дыма и драйва, а бойфренд Кэти ждет ее в своей безумной квартире в Ист-Виллидж, и Гарри понимает, что их путь подходит к концу.

Проезд обходится в небольшую сумму – 1,30 доллара. Они быстро делятся деньгами, и в руку Гарри падают четыре купюры.

– Это было круче, чем на американских горках, чувак, – сообщает ему Том. – Хорошего вечера.

– И вам хорошего вечера, – отвечает Гарри. – И добро пожаловать в город, ребята.

Несколько неловких, но искренних попыток подбодрить друг друга, и вот ребята уже выходят из такси. Двое других, ошеломленные новым окружением, начинают расходиться, но блондинка останавливается у окна Гарри и, присев на корточки, смотрит на него таким взглядом, что его старое сердце начинает болеть.

– Берегите себя, Гарри, – говорит она наконец.

– Не беспокойся за меня, – отвечает он с теплотой и легким смущением.

На его губах играет едва заметная улыбка. Она улыбается в ответ.

– Но мы все равно будем за вас переживать.

Затем она поворачивается (ее друзья уже ждут) и они растворяются в тенях Ист-Виллидж.

– Наслаждайтесь жизнью, – шепчет Гарри, с грустью глядя им вслед.

Он не завидует их жизни, их энергии. Его время уже пришло, и...

"Забудь это, – он отдает безмолвную команду: – Просто забудь об этом".

Гарри достает из кармана белый конверт, пересчитывает купюры.

– Пока 126 долларов 00 центов, – отмечает он, округляя сумму до четырех новых бумажек.

Он смотрит на часы. 22:45. Ночь только начинается, до рассвета еще далеко.

– Вы молодцы, храни вас Господь! – кричит он вслед детям, которые уже далеко.

Затем он похлопывает по приборной панели и снова выезжает на дорогу. Они вдвоем, машина и водитель, отправляются в долгую поездку.

В ту ночь около трех часов Гарри подбирает одного из них. Странного на вид парня, одетого во все черное, с накрашенными глазами, серьгой в ухе и жутким нервным тиком, который сразу его выдает. Но Гарри все равно его подбирает.

"Обо мне не беспокойся".

– Куда тебе нужно? – спрашивает Гарри, когда парень забирается на заднее сиденье.

– Э-э-э, на 110-ю улицу, чувак, – он говорит быстро, этот парень. Наверное, под кайфом от таблеток или чего-то еще. – На 110-ю и, э-э-э, на Коламбус.

Парень откидывается на спинку сиденья и нервно поглядывает по сторонам. Гарри он не нравится, и он тут же дает ему прозвище Чудик. В голове у Гарри звенит тревожный звоночек. Этот звук ему хорошо знаком. "Слишком поздно об этом беспокоиться", – говорит себе Гарри, но это не помогает.

Он думает о том, что сказал парень, о собаке, и задается вопросом, действительно ли страх притягивает неприятности. Есть одна ночь, которую Гарри никогда не забудет. Он знает, что был напуган, когда это случилось, и задается вопросом... он едет быстро, но на этот раз без удовольствия, просто хочет поскорее избавиться от этого странного ублюдка в своей машине. Чудик закуривает сигарету и дрожащей рукой роняет спичку на пол. Он приоткрывает окно и смотрит, как дым уплывает наружу, словно призрачная рука скелета, и Гарри думает:

"Черт возьми, парень. Ты сам выбрал себе судьбу".

Гарри пытается завязать разговор. Не получается. Он пытается не обращать внимания на холод, который ползет по его спине, на мертвенно-холодную уверенность, на знание и ответственность, которые оно влечет за собой. Не получается и это.

Так что он едет. И едет. И едет, приближаясь к тому моменту, когда он понимает, что все вот-вот закончится.

Он смотрит на мелькающие слева вывески... 59-я, 69-я, 79-я и так далее, а справа от него, словно огромный темный монстр, раскинулся Центральный парк – зверь невообразимых размеров и ненасытности, который, кажется, тянется бесконечно. Как и эта долгая поездка, которая никогда не закончится...

"Интересно, попытается ли он выбросить меня там? – думает Гарри. – Выбросит меня в кусты, проедет на моем такси пару кварталов, а потом бросит и его, прихватив деньги, ради которых я вкалываю как проклятый, деньги, которые так нужны Бетти..."

– Притормози, – говорит голос сзади.

"Ты не можешь этого сделать!" – кричит Гарри про себя, и это так похоже на дежавю, что у него кружится голова.

Он с огромным усилием берет себя в руки и говорит:

– Кажется, ты сказал...

– Я сказал, притормози, чувак. Сейчас же.

И Гарри чувствует, как к его шее прижимается что-то холодное. Кошмарно холодное. Дуло. Пистолет.

Очень медленно Гарри отпускает педаль газа. Такси протестует, словно хочет сопротивляться, но не может. Гарри произносит что-то неслышное, и такси успокаивается... а потом срывается с места, и Гарри резко жмет на газ. Чудик отлетает назад, как мяч в бейсбольном матче, падает на заднее сиденье и яростно ругается.

– Какого черта ты творишь? – кричит он, дрожа всем телом и обеими руками направляя пистолет на голову Гарри.

– Ты собираешься пристрелить меня, когда мы так быстро едем, здоровяк? Ты собираешься управлять этим малышом с заднего сиденья? А? – его слова звучат громко, дико и безумно.

Глаза у него как блюдца с ярко-красной обводкой.

– Мы едем на 110-ю, мать ее, улицу, а там посмотрим!

Чудик не знает, что делать.

Гарри жмёт на газ и несётся на красный свет, как будто его там и нет. Машины, грузовики и автобусы сигналят и виляют, чтобы его объехать. Скрипят тормоза, ревет двигатель.

– Ублюдок! – визжит Чудик, когда машина едва не врезается в него.

Гарри прикусывает губу и продолжает вести машину. Он отчётливо видит в зеркале заднего вида пистолет, раскачивающийся взад-вперёд, как кобра. Гарри с ревом влетает в поворот на 110-ую улицу, резко сворачивает налево, а потом ещё резче направо, стараясь как можно сильнее толкнуть Чудика. Он изо всех сил жмёт на тормоз, машину заносит, и Чудика швыряет вперёд. Чудик с грохотом врезается в переднее сиденье, у него перехватывает дыхание, и он стонет.

Но он не роняет пистолет. Нет. Он цепляется за него. Он откидывается на спинку сиденья, чуть не плача, и снова целится в Гарри. Он больше не может сдерживать дрожь. Это хороший знак.

– Ты ведь понимаешь, что все это значит, да? Ты понимаешь, что происходит! – его голос срывается на визг, напоминая Гарри о том парне с "Брутом". – Я хочу все твои чертовы деньги, чувак! И я хочу их прямо сейчас!

Гарри медленно оборачивается. Он думает о своей жене. Он думает о тех детях. Он думает обо всех по-настоящему хороших людях, которых он знал, и думает о том, что без этого сукина сына, этого жалкого ползучего подонка мир стал бы лучше.

"Если бы только я..."

Но сейчас не время об этом думать. Сейчас уже слишком поздно. Поэтому он очень медленно оборачивается и говорит:

– Ты не получишь их.

– Я не шучу! – визжит Чудик. – Я тебя убью!

– Ты меня не убьешь, мелкий ублюдок.

В его голосе звучит ярость. В глазах Гарри вспыхивает странный огонек.

– Такие мелкие засранцы, как ты, думают, что управляют миром. Из-за вас всем плохо. Лучше бы тебе отдать мне этот пистолет, пока не поздно.

– О чем ты говоришь? Ты с ума сошел! – зубы Чудика стучат, но он не промахивается.

Гарри чувствует, как черная дыра целится ему в голову. Если дежавю – это воспоминание о другой жизни, то это именно дежавю. Гарри уже бывал здесь и будет здесь снова. Гарри – таксист. Снова, и снова, и снова... Глаза Гарри. Странный огонек. Он очень спокоен. Очень спокоен, когда протягивает руку и очень твердо говорит:

– Дай мне пистолет.

Чудик с мучительным криком нажимает на спусковой крючок, и мозги Гарри вылетают из его головы, разлетаясь жирными бесформенными комками по обеим сторонам разбитого лобового стекла. Гарри дергается, как марионетка с обрезанными нитями, и падает на руль, забрызгивая кровью приборную панель. Но свет в его глазах не гаснет. У Чудика есть несколько секунд, чтобы насладиться этим зрелищем. А потом все меняется. И мужчина на заднем сиденье начинает кричать...

Бетти Стоун просыпается с первыми лучами солнца. Она слегка постанывает, мучимая дурным сном, приснившимся ей глубокой ночью. Она пытается вспомнить, что ей снилось, но ничего не выходит. Без сомнения, что-то про Гарри. Ей всегда снятся сны про Гарри. Она, конечно же, одна в двуспальной кровати. Для Бетти Стоун это не новость. Она не спеша встает, накидывает старый халат на свое стареющее тело, идет в ванную, а потом на кухню. Она варит кофе, а потом принимается за грязную посуду.

"Так было всегда, – размышляет она, все еще слегка заторможенная. – Кажется, так было всегда".

Кажется, прошла целая вечность. Бетти Стоун выпивает чашку кофе, смотрит "Доброе утро, Америка", а потом переключается на какой-то документальный фильм о природе. Время идет, час за часом. Затем она идет проверять почту. Несколько счетов. Счета приходят всегда, всегда. Они приходят так же неотвратимо, как смерть и налоги, – каждый месяц. Слава богу, она еще в состоянии их оплачивать. Письмо от сестры из Вермонта. Слава богу, что есть Лоретта. Она стала регулярно писать с тех пор, как... с тех пор, как... И, конечно же, там лежит белый конверт. Белый конверт, полный денег. Чистый белый конверт, который лежит в почтовом ящике каждый день с тех пор, как... с тех пор, как Гарри был убит, застрелен в голову в своем паршивом такси в ту ужасную, проклятую, разрушившую все мечты ночь... "Сколько времени прошло? – думает она, пытаясь вспомнить дату, отсчитывая дни одиночества. – Сколько времени прошло? – спрашивает она себя. – Три месяца, – приходит ответ. Три месяца. И каждый день приходят деньги. Я не знаю, откуда они. И не знаю, кого за это благодарить..."

Бетти долго стоит у почтового ящика.

На углу 34-й улицы и Пятой авеню, напротив Эмпайр-стейт-билдинг, стоит женщина. Она провела один из лучших дней в своей жизни, осматривая миллион и одну достопримечательность печально известного Большого Яблока. Вернувшись с вершины, где когда-то стоял сам Кинг-Конг, она глубоко вдыхает пропитанный пылью воздух и размышляет, что делать дальше. Куда пойти, что предпринять? Она еще не решила, когда по Пятой авеню в ее сторону едет такси.

"Что ж, надо куда-то ехать", – решительно заявляет она и машет таксисту.

Машина плавно останавливается перед ней. Она лучезарно улыбается водителю и запрыгивает на заднее сиденье, перешагнув через смятую газету "Нью-Йорк Пост", на развороте которой написано:

УЖАСНОЕ УБИЙСТВО В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ:

Сегодня прохожие с ужасом обнаружили изуродованное тело молодого человека на углу 110-й улицы и Вест-Сентрал-Парк. Полиция назвала это одним из самых жестоких убийств века.

"Это было ужасно, – сказал офицер Глен Рорк, который первым расследовал преступление. – Казалось, что все кости в его теле переломаны..."

– Прекрасный день, правда? – говорит женщина сзади.

"Она хорошая", – думает Гарри, кивая в знак согласия.

Он это чувствует. Гарри благодарит Бога за то, что всё ещё может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.

СПИ

(1982)

04:27 утра. Улицы, голые и мерцающие в полумраке, покрыты инеем. На фоне серой стены спит человек-козел. Рик наблюдает за ним, взвешивая все за и против. Больше никого нет.

Рик не может оторвать взгляд от ног человека-козла. Там, внизу, завелось что-то мерзкое... какая-то черная, раздувшаяся, отвратительная гниль, от которой уже не спасти. Такие ноги какой-нибудь врач из лучших побуждений хотел бы ампутировать, потому что то, что поселилось там, внизу, медленно, но верно проберется в его внутренности. Массивное тело почернеет и сморщится, глаза выпучатся, и в ночи раздастся последний нечленораздельный крик, похожий на блеяние козла, полный агонии...

"И, конечно, рядом никого не будет", – размышляет Рик, оглядывая 34-ю улицу в поисках хоть каких-то признаков жизни.

Над Геральд-сквер два листа старой газеты кружатся в призрачном танце на ветру; судьба какого-то бродяги их совершенно не интересует. И статуи, как всегда, на своих местах. Вечно бдительные, с копьями и в доспехах. Вечно смотрящие в другую сторону.

Там же, где и человек-козел, находятся голуби.

Больные. Бездомные. Медленно умирающие. Рик с минуту наблюдал за тем, как они ковыляют, нелепо взмахивая крыльями и клюя землю в поисках пропитания.

"Радуйтесь, что не бухаете, как он", – мысленно советует он им.

Затем затягивается сигаретой и оглядывается на голые, изуродованные ноги человека-козла. Он спит, прислонившись к серой стене у входа на лестницу, ведущую в метро. Там ему было бы теплее, но, видимо, он просто не смог спуститься. Из-под его куртки торчит горлышко пустой бутылки, а на тротуаре перед ним застыла тонкая лужица чего-то. Он храпит, и его храп сопровождается бульканьем слюны. Рик устало вздыхает и присаживается на корточки перед ним.

– Значит, остаемся только мы с тобой, верно?

Риторический вопрос. Человек-козел не отвечает.

– Только ты и я, дружище, – подтверждает Рик, кивая.

Человек-козел продолжает храпеть, не обращая на него внимания. Руки Рика слегка дрожат. Ему хотелось бы верить, что это просто от холода. Он подносит сигарету к губам, чтобы затянуться в последний раз, и она чуть не выскальзывает у него из пальцев. На вкус как дерьмо. Он тушит окурок о бордюр, засовывает его в задний карман, убедившись, что он погас, и возвращается к своим делам.

В прошлые зимы, когда наступала ночь, Рик впадал в ступор, как типичный либерал, и рассуждал о морали, пока тикали опасные секунды. Но годы закалили его, наполнили холодной решимостью. Правильно это или нет, но он сделает это.

Сейчас. Пока никто не пришел и пока человек-козел не проснулся. Как и всегда. Рик быстро растирает замерзшие руки, вытирает тонкую струйку слизи о рукав зимней куртки. Затем он протягивает руку... медленно, очень медленно... и кладет ее на спутанную серую шевелюру бездомного. Сначала он, как и всегда, прислушивается, не раздастся ли хоть какой-то намек на надежду. Он не удивляется, не обнаружив ничего: спасать нечего. Только бормочущие голоса. Рик с самого первого раза, когда увидел, как человек-козел ревет на углу улицы, ревет в пустоту, понял, что он просто слишком долго умирает. В памяти Рика всплывают образы дергающейся собаки. Он отгоняет их, морщась. Бездомный слегка вздрагивает во сне, словно тоже их увидел. Затем он затихает. Рик закрывает глаза, призывая силу. Он сосредотачивается, направляя ее через кончики пальцев. И шепчет слова, обращаясь к человеку-козлу:

– Спи, – нежно шепчет он. – Спи.

Это занимает всего мгновение. Рик отдергивает руки, выпрямляется и оборачивается. Краем сознания он слышит, как машина несется по Бродвею в его сторону. Он идет по Шестой авеню, не оглядываясь. Статуи стоят на страже, ничего не замечая. Во рту все еще стоит мерзкий привкус, но с этим Рик, по крайней мере, смирился. Пройдет еще несколько часов, прежде чем кто-нибудь заметит, что измученное дыхание человека-козла прекратилось.

Во сне он снова видит дергающуюся собаку, скулящую в луже грязи и крови. Он чувствует бешеное биение ее крошечного сердца, влажное хриплое дыхание ее легких так же отчетливо, как капли дождя, падающие ему на голову. Позади него папаша роется в багажнике в поисках чего-то. Семилетний Рики идет по следам на шоссе к обочине, где стоит их машина. Папаша достает что-то длинное и блестящее. И в миллионный раз Рики видит, как его отец мрачно приближается к нему. Холодное, застывшее лицо. Монтировка. В миллионный раз Рики видит огромную тень, нависшую над ним, и папу, возвышающегося над ним, как Бог над собакой и мальчиком. Он слышит громовой голос, приказывающий ему отойти в сторону. Он чувствует, что подчиняется. И видит, как холодная сталь описывает сверкающую дугу, свистя на ветру и под дождем. Он видит, как покрытый шерстью череп раскалывается надвое, а кровавые ошметки разлетаются во все стороны. Крик нарастает, как и миллион раз до этого, и в последний момент, прежде чем отвернуться и уйти, прихватив с собой жареных моллюсков и колу «Ходжо», Рики замечает, что рука отца до самого запястья покрыта блестящей темной жидкостью.

– Все в порядке, – слышит он голос отца. – Я не мог просто оставить его там, Рики, понимаешь? Он страдал.

Массивные руки опускаются, хватают его за плечи, и справа на него обрушивается приторно-сладкий запах смерти, который впитывается в его футболку и будет преследовать его вечно.

– Я должен был избавить его от мучений, – доносится до него папин голос издалека, и он чувствует, как его начинает уносить прочь...

Вскоре после того, как Ричарду Хейлу исполнилось девять лет, он обнаружил в себе эту способность. Их кот Том разорвал воробья в клочья и оставил его истекать кровью на заднем дворе. Ричард отогнал Тома и поднял бедную птичку, мгновенно почувствовав, что смерть уже близко, как кинжал. Даже спустя полтора года он все еще живо помнил смерть собаки. Когда он услышал из гостиной громкий папин смех, тоненький голосок, который он узнал как свой собственный, сказал:

– Только не на этот раз. Только не так.

Он усыпил птицу, не прилагая никаких усилий, с помощью этого простого заклинания. Это настолько потрясло его, что он, едва дыша, выбросил воробья в лес за домом и на целый час ушел куда глаза глядят. Когда он вернулся домой, папа отшлепал его, но он не сказал ни слова о том, что произошло. Он никому об этом не рассказывал. В младших и старших классах он был одним из тех тихих ребят, о которых никто ничего не знал. Конечно, он тусовался с теми, кто любил повеселиться, но чаще всего сидел в одиночестве у стереосистемы, пока другие играли на гитаре, шутили, дрались или лапали друг друга в укромных уголках. Когда разговор заходил о спиритических досках, НЛО, реинкарнации и космических концепциях, навеянных наркотиками, он отворачивался, и на его лице читалась боль. После окончания школы он поступил в Нью-Йоркский университет, где собирался изучать медицину. Лето в Виллидже стало для него удивительным опытом, одновременно пугающим и воодушевляющим: он и представить себе не мог, что человечество может взлететь так высоко или пасть так низко. Он был потрясен близостью к знаменитостям, знаменитым местам и тысячам людей, стремившихся попасть в этот блестящий круг. А еще там были бомжи. Они шаркали ногами, волочили за собой обломки своей жизни в пакетах из-под продуктов, смотрели пустыми глазами на невидимые вещи и рассказывали одни и те же истории снова и снова.

Даже при ярком солнечном свете, в хорошую погоду, от них по спине бежали мурашки. Их было так много. Их присутствие не давало ему покоя. Иногда у него слегка покалывало кончики пальцев. Он старался не думать об этом.

Он устроился санитаром в Медицинский центр Нью-Йоркского университета. Начались занятия, и он с головой погрузился в учебу. Он заводил друзей, ходил на вечеринки, познавал радости и горести любви. И, лавируя между блеском и разрухой, Рик почувствовал, как внутри него что-то формируется. Еще не до конца. Но скоро будет готово.

Он никому об этом не рассказывал. И никогда не использовал свою силу. Но когда по больничным коридорам мимо него везли изуродованные тела жертв несчастных случаев и нападений, он молился о том, чтобы у него появилась возможность что-то сделать. А когда ему сообщали, что кто-то тихо умер во сне, он испытывал странное ликование: его охватывал восторг от осознания того, что жестокая судьба не смогла навязать ему страдания и продлить их. А потом наступила его первая зима в Нью-Йорке, а вместе с ней пришло понимание своего предназначения.

Как во сне. Как во сне. Он завернул за угол, слегка подвыпивший, пошатываясь на холодном ночном ветру... и чуть не споткнулся о старуху на тротуаре. Он застыл на месте и уставился на нее: кожа, бледная, как мел, в свете бледно-голубого фонаря, тонкая, как папиросная бумага, едва прикрывающая кости; тонкая, рваная куртка, едва прикрывающая тело. И почувствовал, как по кончикам пальцев побежало покалывание. Ему потребовалось сорок пять минут, чтобы собраться с духом, и почти две недели, чтобы прийти в себя. Но сам процесс занял всего мгновение.

Она была первой.

Потом были и другие. Всегда были другие. Рик обнаружил, что со временем ему стало легче. Боль и чувство вины притупились, уступив место ощущению... Чего? Назовем это долгом. Назовем это целью. Назовем это холодной решимостью. Это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что у него оставалось, если уж на то пошло.

И больше никого не было. И, похоже, не предвиделось. Так что он забирал их одного за другим. Освобождал от страданий, от его страданий, от боли всего этого жалкого мира. Он прощался с забытыми бабушками, брошенными детьми, бывшими друзьями и возлюбленными. Он заглушал мучительные голоса памяти – их единственные оставшиеся мечты. Он укрывал их прикосновением и шепотом, нежно отправляя в ту добрую ночь. Сколько их было? Не меньше сорока, он был уверен... хотя, по правде говоря, он сбился со счета где-то в середине января. Трудно сказать. Их было так много. И их всегда, всегда становилось больше.

– Дай мне кофе.

Они сидят в зале ожидания Пенсильванского вокзала, ждут бостонского экспресса, который должен увезти его друга Джо домой на выходные, когда их окликает хриплый голос бродяги. Джо отмахивается от него, как от назойливой мухи, но Рик останавливается и смотрит на это лицо.

– Дай мне кофе, – снова просит бродяга, и взгляд его таких пустых глаз заставляет Рика невольно содрогнуться.

Грязь покрывает его, как вторая кожа, и гротескная пародия на хитрую улыбку искажает оба слоя, когда он смотрит на Рика. У него лицо монголоида, и он не виноват в том, что таким родился. Он – шатающаяся, тошнотворная развалина.

Рик на мгновение замирает, внутри у него все сжимается, но он все же допивает половину своего кофе и молча протягивает ему чашку. Он чувствует, как Джо злится у него за спиной, но ему все равно.

"Пусть выпьет, – шепчет внутренний голос. – Это его последний ужин".

Бродяга не благодарит его. Он делает глоток и тут же выплевывает кофе на пол. Затем, как ни в чем не бывало, он смотрит на Рика и говорит:

– Дай мне сигарету.

– Погоди-ка, приятель, – говорит Джо, подходя к другу. – Он дал тебе кофе, а ты выплеснул его на гребаный пол. Возьми сигарету у кого-нибудь другого, ладно?

– Джо! – Рик удивлен не меньше, чем его друг, – он не ожидал, что Джо так отреагирует.

– Дай мне сигарету, – упрямо повторяет бродяга.

– Да пошел ты! Возьми себе сигарету где-нибудь в другом месте, черт возьми! – Джо раздувает ноздри, его лицо краснеет.

Рик хватает его за руку и пытается увести, но Джо успевает крикнуть во весь голос:

– Ты подонок!

Бродяга начинает хохотать – сухим, совершенно лишенным юмора смехом. Это смех человека, который отвернулся от всего и которому уже все равно. Он режет воздух, как раскаленная шрапнель, заставляя встревоженных людей поворачиваться в его сторону. Одна из них – женщина, сидящая прямо за бродягой. Он поворачивается к ней и говорит так, будто ничего не произошло. Он просит ее дать ему сигарету.

– Что с тобой такое? – спрашивает Рик, подталкивая Джо к месту рядом с собой, подальше от бродяги.

– Меня просто тошнит от этого, чувак, – бормочет Джо, сжимая кулаки на коленях. – Мы пашем как проклятые за каждый пенни, который получаем, мы пашем как проклятые за свои паршивые дипломы, а этот бездельник просто протягивает свою загребущую лапу и говорит: "дай, дай, дай", а мы должны преподнести ему весь мир на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы он мог насрать на него. Меня от этого тошнит, вот и все, – он яростно трясет головой. – Меня от этого тошнит до чертиков.

– Ты мог бы проявить немного больше сочувствия, – говорит Рик, но его слова звучат как-то неубедительно.

– Черт. Ты ему даешь, а он выплевывает. Ему плевать на все. Чувак, он лишился моего уважения, когда этот кофе пролился на пол. Да я лучше бы уважал собачье дерьмо. Ты только посмотри на него!

Рик смотрит. У бомжа в руках сигарета, которую он, вероятно, отобрал у бедной женщины, сидящей позади него. Он сделал три или четыре затяжки, а потом бросил сигарету на пол и растоптал босой ногой. Босой ногой... На полу валяются пять пар носков и что-то похожее на пару ботинок. Штаны бомжа порваны до колен, ноги у него красные и опухшие. Рик впервые замечает на коленях у бомжа половинку бублика с маслом. С ужасом он видит, что несколько кусочков бублика лежат на полу маслом вниз. Бомж откусывает кусочек и медленно жует. Затем отрывает от бублика такой же по размеру кусок и бросает его на пол. Когда бублик падает на землю, Рика словно ударяют под дых.

– Понимаешь, о чем я? – говорит Джо, и Рик не может с ним не согласиться. – Этот парень – последний подонок. Не могу поверить, что его до сих пор никто не прикончил.

От этих слов Рика бросает в дрожь. Он не может заставить себя встретиться взглядом с Джо.

– Разве тебе не хочется врезать этому парню по морде? Разве тебе не хочется схватить его, встряхнуть и сказать: "эй, придурок, поумничай, мать твою!"

– Нет, – решительно заявляет Рик. – Нет, я бы так не сказал.

Но когда к ним подходит этот грубиян-полицейский и велит бомжу убираться... когда бомж наклоняется, чтобы поднять свои грязные носки и ботинки, оставляя после себя пролитый кофе и кусочки бублика... Когда бродяга исчезает, разражаясь своим бездушным, бесчеловечным смехом, Рик смотрит на него и беззвучно произносит:

"Ты следующий, приятель. Ты следующий".

Этой ночью... этой ночью... сон приходит быстро. Он стоит на коленях над собакой, а к нему приближается отец: смертоносный левиафан, с каждым шагом набирающий нечестивую мощь, с железным прутом, сверкающим холодом тысячи нью-йоркских зим, непристойно огромным в его чистой правой руке. Когда тень падает на них, Рики слышит свой голос, который говорит:

"Только не в этот раз. Только не так".

Папа велит ему отойти в сторону, но голос звучит странно беспомощно: в нем нет ни силы, ни властности. Рик колеблется всего мгновение, поддавшись влиянию прошлого и его бесконечных повторений. А потом он делает шаг вперед. Прикрывает собаку своим телом, наклоняется и берет ее голову в руки. Чтобы бескровно прекратить ее страдания. Чтобы усыпить ее.

– Сейчас, – шепчет он и закрывает глаза.

И в этот момент собака резко оборачивается, скалит острые клыки, как смерть, и отрывает ему руку по локоть.

04:27 утра, снова. Манхэттен спит под тонким потрепанным снежным покрывалом. За стеклянными дверями трое спят у входа на станцию метро «Гранд-Сентрал». Рик смотрит на них и размышляет, оставляя на стекле круглые облачка пара от своего дыхания. Больше никого нет. Сон не дает ему покоя. Он скребется у него в голове, как крыса за стеной, пытаясь прорваться наружу. Рик пытается не обращать на него внимания.

Но не может.

"Но вот же я, разве нет? Грустно улыбаюсь. Все равно делаю это. Должно быть, я сошел с ума".

Рик затягивается сигаретой, разрываясь между двумя мирами, и наблюдает за сломленными людьми. Под тяжелой зимней курткой он весь взмок, а его руки трясутся совсем не от холода. Рик выпускает сигарету из пальцев и затаптывает ее ботинком. Не до церемоний.

Если он и собирается что-то предпринять, то сейчас: пока никто не пришел, пока его не одолел страх, пока бомжи в фойе не проснулись.

"Боже, как же я напуган, – думает он. – Должно быть, я совсем спятил".

Затем, почти не отдавая себе отчета, он открывает дверь и тихо входит в фойе. Мягко, медленно Рик направляется к дальней стене, где в грязных лохмотьях валяются мужчины. В воздухе витает запах пролитого алкоголя и мочи, усиливающийся из-за жары, исходящей из туннелей метро. Рика начинает тошнить, и он едва не останавливается. Но не останавливается. Когда он подходит ближе и фойе расширяется, переходя в лестничную площадку, Рик понимает, что мужчина в центре – тот самый, кого он искал. Осознание этого факта приводит его в ужас, а крыса, засевшая у него в голове, начинает скрестись с удвоенной силой.

"Заткнись", – говорит он себе, пытаясь взять себя в руки.

Входная дверь внезапно кажется светлее, а бомжи – более рельефными на фоне голой стены. Рик, дрожа, медлит, разглядывая каждую деталь трех лежащих перед ним фигур.

Тот, что слева, маленький, хрупкий, почти полностью лысый. Его кожа невероятно гладкая и тонкая. В нем есть что-то эмбриональное: свернувшийся на полу, с носом-клювом и выпученными глазами, он напоминает Рику цыпленка, плавающего в яйце. Тот, что справа, гораздо крупнее, с густыми седеющими волосами и окладистой бородой, обрамляющей его сильные, четко очерченные черты лица. Годы пьянства разрушили его лицо, как статую, простоявшую под тысячами кислотных дождей, но в нем все еще есть что-то властное, какая-то утраченная царственность. А в центре – тот, кто разбрасывал бублики и плевался кофе, с его пустыми глазами и жутким смехом. Сон не смягчил его обезьяньи черты и не выявил каких-либо скрытых достоинств, которые могли бы его оправдать. Он по-прежнему уродлив, как слизняк, и влажный след за ним подтверждает справедливость этого сравнения, от которого Рика бросает в дрожь.

Он спохватывается, глубоко и горестно вздыхает и понимает, что стоит так уже три минуты или даже больше.