Текст книги "Том 26. Парик мертвеца"

Автор книги: Джеймс Чейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

13

Дэйв вернулся в свою компанию. Закрыв дверь в коридор, он прошел по ковру табачного цвета к своему столу, уселся во вращающееся кресло, надел очки и придвинул к себе бумаги. Слава богу, ничего неясного. Простая формальность. Нужно только поставить свою подпись. Достав из ящика авторучку, он принялся подписывать акты. Первый, второй, третий. Умер старик, умерла старушка. А тут умер ребенок. Это уже настоящая трагедия. Справки из больницы. Семь смертей за то время, что он не был в своем кабинете. За два дня.

А за это время сколько смертей случилось во всем мире, которые не требовали его подписи, которые не принесут родственникам умершего ничего, кроме горя? Он подумал об Африке и Южной Азии. Подумал об Инголлсе, одиноком старике, который сейчас потерянно расхаживает по своему прекрасному дому, о взятом напрокат больничном имуществе для его жены, за которой он преданно ухаживал долгими днями и ночами, всеми силами стараясь оттянуть приближающийся миг своего полного одиночества. Кто вознаградит его за безграничное сострадание, за любовь, которую не смогли уничтожить житейские невзгоды? Возможно, это и есть высшее счастье?

А красный грузовик с треском и грохотом увез остатки воспоминаний о другом человеке.

Дэйв спрятал ручку и достал из правого ящика телефонный аппарат. Из бумажника он извлек визитную карточку, которую вчера утащил со столика в стиле рококо, где лежал журнал расходов. Потом набрал номер на вертушке телефона. Сигнал соединения несколько раз прозвучал в ухе, но тут открылась дверь.

На пороге стоял его отец, красивый, элегантный, стройный, с белоснежными волосами. Дэйв улыбнулся ему, приподнимаясь из-за стола. Карл Брендстеттер сразу же прошел к бару. Он достал оттуда графин матового стекла и два таких же высоких бокала, кубики льда. Закрыв верхний ящик, открыл нижний, взял джин, вермут и маслины. Его седые брови вопросительно приподнялись. Дэйв кивнул.

– «Оутс и Норвуд», – услышал он в трубке.

– Дэйв Брендстеттер, миссис Оутс, – сказал он. – Вы были правы, Джон Оутс стал наркоманом. Я ваш должник. Он получал морфий через больничного санитара.

Теперь мне необходимо узнать, где он брал деньги, чтобы платить за него. Цены ведь сумасшедшие.

– Ну, совершенно определенно, не у меня. Он оставил меня без гроша. Я всегда знала, что так оно и будет. Никогда не имейте дел с очаровательным мужчиной или женщиной, мистер Брендстеттер. Их шарм усыпляет инстинкт самосохранения.

– Вчера вы предполагали, что он оставил вам двадцать тысяч страховки.

– Вы ошибаетесь. Я знала, что он вычеркнул меня и переписал страховку на Питера. Я видела бумаги от вашей компании в его палате. Но я ничего не говорила Чарлзу, не могла заставить себя. Именно это и вывело меня вчера из равновесия – эффект, который произвела эта новость на Чарлза. Вы сами видели, как он отреагировал. Постарел на десять лет за один час. Потерял всякую надежду.

– Извините, – сказал Дэйв, – я тут чего-то не понимаю. Давайте разберемся. Он считал, что вы получите деньги и вложите их в дело?

– Он знает, что кроме книжной лавки у меня ничего нет. Двадцать пять лет моей жизни вложены в нее. Куда же еще я могла потратить эти деньги, если бы они у меня были?

– Ну а он мог снабжать Джона Оутса деньгами?

Она невесело засмеялась.

– Да, да, конечно, если у него что-нибудь оставалось после того, как он выплатил Джону его долю за магазин. Но случилось так, что Чарлз был такой же жертвой, как и я, Питер и Эйприл Стэннард. Хотя я не собираюсь выражать ей сочувствие, но Джон и ее обобрал.

– Джон Оутс просил денег у Двайта Инголлса.

– Кто вам сказал?

Она сразу встрепенулась.

– Инголлс. У него собственные проблемы, во всяком случае, были в то время, когда к нему обратился Джон. Но он дал ему столько, сколько сумел оторвать от себя. Я узнал о нем по счету за междугородные разговоры. В этой же бумажке был написан номер другого телефона. Я подумал, не знаете ли вы случайно, чей он?

Он продиктовал ей номер.

Сэма Волда, – задумчиво ответила она. – Писателя. Он пишет не книги. Сценарии для кино и телевидении.

Благодарю вас, – сказал Дэйв. – От Питера нет известий?

– Если от Питера и придет весточка, то не ко мне.

– Так все они говорят. Олл-райт, миссис Оутс. Еще раз спасибо.

Он положил трубку на рычаг, поднялся с места, пошел к двери, мимоходом взял бокал с коктейлем, сделал глоток, открыл дверь и позвал:

– Мисс Тайни, разыщите мне адрес Сэма Волда в Голливуде. Если его нет в обычной адресной книге, попытайте счастья в справочнике «Сценаристы». Нажимайте на все педали. Если же они все будут упрямиться, скажите, что на его имя есть чек на большую сумму. Тут они непременно перестанут секретничать. Очень прошу вас заняться этим делом сейчас же. – И он закрыл дверь.

– А я надеялся, что ты согласишься составить мне компанию на ланч.

Его отец опустился в одно из кресел, коктейль стоял на полу рядом. Из портсигара он вытащил сигарету, закурил от зажигалки.

– Мне бы хотелось познакомить тебя с одной совершенно очаровательной молодой леди.

– Не сомневаюсь, что так оно и есть, – засмеялся Дэйв, – все они молоды и очаровательны. Но мне нужно встретиться с человеком по поводу убийства.

– Чтобы окончательно увязать логические умозаключения?

Карл Брендстеттер взял в руки свой бокал.

– Я еще не помню, чтобы тебя удалось отвлечь от дел, когда ты идешь прямиком к цели.

– Пути в данном деле переплетены, и их очень много.

Дэйв вернулся к столу, чтобы убрать в ящик телефонный аппарат.

– Но предчувствие мне говорит, что если идти всеми этими путями в одно место, называемое Ареной Бланка, то попадешь прямиком в дождливый вечер, когда человек пошел к океану и больше не вернулся назад.

Он присел на угол стула и закурил сигарету.

– Наннет не выследит тебя в ресторане с девушкой твоей мечты?

Отец улыбнулся.

– Наннет находится в Рено, – улыбка превратилась в гримасу. – Все расходы оплачены.

– Почему бы не поступить благоразумней, – спросил Дэйв, – и не сэкономить деньги? Зачем ты женишься на этой?..

Он сделал еще один глоток из бокала, пытаясь не обидеть отца упоминанием о том, сколько мачех у него уже было за те сорок пять лет, когда он впервые заявил о своем появлении на свет. Они почти не остались в его памяти. От его собственной матери осталось еще меньше. Не сохранилось даже любительской фотографии, всего лишь имя на свидетельстве о рождении, датированном 1922 годом, пожелтевшем от времени. Он нашел его в девятилетием возрасте, когда уронил при переезде тяжелую коробку с разными бумагами из отцовского стола посреди лужайки, а ветер подхватил листочки и разметал их по всему саду. На протяжении нескольких недель он прятал этот документ у себя на груди под рубашкой и плакал над ним, оставаясь в одиночестве, воображая, что ему не хватает его мамы. Он был угрюм и дерзок с отцом и потрясной девушкой, которая была третьей по счету заменой его матери, – грудастой блондинкой с широко расставленными глазами, совсем еще девчонкой, которая запомнилась ему своими светло-розовыми кимоно с вышитыми на спине зелеными драконами и постоянно окружающим ее дымом от турецких сигарет. 1922 год. Он вырос уставшим от вечных расставаний с тем, кого он толком не знал. Устал горевать о той женщине, которую он не помнил. И он убрал подальше свидетельство о рождении. Оно до сих пор где-то хранилось. О чем говорит отец? Что эта девушка совсем другая?

– Я понимаю, что ошибался – в общей сложности девять раз, чтобы быть точным. Но, согласись, у меня достаточно опыта, чтобы судить о женских достоинствах.

– Надеюсь, ты прав.

Дэйв ему по-дружески улыбнулся.

– Ты даже не представляешь, как бы я хотел, чтобы это было так.

Его отец поднялся.

– Ты мог бы все-таки пойти с ней познакомиться. Увидишь, она поразительная. Она тебе понравится.

– Тогда бы ты изменил к ней отношение, – усмехнулся Дэйв.

Отец поставил бокал на полку. Несколько хризантем свесились из вазы и могли вот-вот свалиться на пол. Он нахмурился и принялся устанавливать их поустойчивее в вазе.

– Тебе нравилась Лиза, – произнес ровным голосом Карл Брендстеттер.

Дэйв внимательно посмотрел на отца.

Имя Лизы они не упоминали в разговорах лет двадцать. Да, она нравилась ему. И даже больше, как это выяснилось позднее. Отец негодовал, что Дэйв мальчишкой игнорировал Барбару, Сьюзен, Руфь. Когда он привязался к Лизе, ей было всего девятнадцать лет, а Дэйв был моложе ее всего на два года. Впервые отец выбрал себе в жены девушку не только с привлекательной внешностью, но с хорошей головой и образованием. Ее отец был верховным судьей в Германии. До того, как его расстреляли фашисты. Дэйв не мог припомнить, что случилось с матерью Лизы. Ее два брата пытались бежать из страны, но им это не удалось… Спаслась одна Лиза.

В ее красоте жгучей брюнетки скрывалась какая-то трагичность, но улыбка была лучезарной. А какой блестящий ум! И потом она оказалась таким человеком в его собственном доме, с которым Дэйв мог говорить о книгах, картинах и музыке, о театре – о вещах, которые не были ему безразличны.

Думая теперь об этом, Дэйв признавал, что, возможно, ревность его отца и была обоснованной. Может быть, он был в Лизу даже немного влюблен. Он до сих пор с теплотой вспоминает их совместные походы в музеи, в сонные белые залы Хантэнгтонской библиотеки, на концерты органной музыки в сумрачной пустоте холодной загородной церкви, напоминающей средневековую башню, на вечера камерной музыки. Все эти развлечения нагоняли неподдельную скуку на Карла Брендстеттера, и поэтому молодые люди всюду ходили одни. Даже на политические митинги, где Брендстеттер-старший не скучал, но кипел бы от злости.

Неподалеку от его школы было кафе, где Дэйв с Лизой иногда обедали: крепкий кофе, аппетитный запах свежеиспеченного хлеба, дождевые капли на запотевших оконных стеклах. Часто ли они вот так проводили время? Слишком часто, по всей вероятности. Но, конечно, он никогда не представлял угрозы, даже если бы Лиза была способна на супружескую неверность, а этого не было, так как в сексуальном аспекте он не годился для девушек. Но отец об этом не знал. Если бы он собрался с духом и сказал бы отцу об этом, возможно, брак с Лизой продолжался бы. Однако ему неловко было говорить о таких вещах до самой войны. К тому времени Лиза давно уже ушла и была забыта вместе с остальными.

– Она похожа на Лизу? – спросил он.

Улыбка у отца получилась какой-то тусклой.

– Она так же похожа на Лизу, как твой мистер Сойер на Рода.

– Внешнее сходство – обманчивая вещь.

Дэйв пожал плечами и допил свой коктейль.

Он слез со стула. Отец замер, держа бокал в поднятой руке, хмурясь и притворяясь озабоченным.

– У тебя что-то не ладится?

– Путаница в отношении того, кто умер, а кто жив. Но если положение можно выправить, я его выправлю.

– А не лучше поставить на этом парне крест? Он ведь не один на свете.

– Это твой стиль… – Он посмотрел на графин с мартини. – Но не мой.

Он вылил содержимое графина в их бокалы.

– Дуг все еще работает?

– Все предложения касаются работы за рубежом. Что-то секретное. Но, во всяком случае, до сегодняшнего утра он не хотел снова ехать за границу.

Его отец намеревался снова что-то спросить, но не успел, потому что дверь открыла мисс Тайни. В сбои шестьдесят лет она ухитрилась сохранить в своем хрупком теле непоколебимый дух и железные нервы юного создания. Все это сочеталось самым непонятным образом с робкими манерами и испуганным видом. Рот у нее постоянно дрожал, голос прерывался. Впрочем, такой камуфляж мог обмануть лишь посторонних людей. Вот и сейчас она говорила каким-то визгливым шепотом, возможно, на нее скверно влияло присутствие Карла Брендететтера, директора-распорядителя правления их фирмы.

– Извините меня. Мистер Сэм Волд больше не член организации сценаристов, но они все же дали мне его адрес, как вы и предполагали.

Она протянула ему листок с записью дрожащей от страха старенькой рукой.

– Благодарю вас, мисс Тайни. Вы можете забрать отсюда эти бумаги. Я все подписал.

Она забрала все, что было на столе, и выпорхнула из кабинета.

14

Серая лента асфальта, извиваясь, тянулась по самому краю утеса, окаймленного с одной стороны зданиями в средиземноморском стиле из белого камня с красными черепичными крышами, с другой – высокой обочиной, увенчанной ограждением из толстой металлической трубы. Перепад высоты от одного дома до другого составлял двадцать футов. Новый поворот улицы – и снова красная крыша аналогичного здания где-то внизу среди залитых солнцем макушек пальм. Здесь, наверху, не было достаточно плодородной почвы, чтобы питать пышную зелень. Посадки ограничивались островерхим испанским лавром да довольно чахлыми банановыми деревьями.

Входная дверь Сэма Волда когда-то была покрыта черным лаком, но от времени он во многих местах осыпался или облез. Дэйв нажал на звонок. Было похоже, что он не действует. Сбоку висел невзрачный черный молоток. Дэйв постучал им по двери. В конце длинного крыльца под красным, черепичным настилом проснулась старая толстая кошка, нежившаяся на солнышке, потянулась, села и принялась умываться. Она напомнила Дэйву Татьяну, старую кошку, которую обожал Род.

В двери отворилось маленькое окошечко, скрытое решеткой, наружу выглянул чей-то налитый кровью глаз.

– Дэйв Брендстеттер, – объявил он глазу. – Отдел посмертных претензий страховой компании «Медальон». В отношении Джона Оутса, книготорговца. Он умер.

Ответивший ему голос был дребезжащим и расстроенным, как голоса болельщиков, которые уже не верят в победу команды, на которую они поставили, и кричал от огорчения:

– Я думал, что смерть – это конец всего.

– Кто-то хочет, чтобы так оно и было, – сказал Дэйв. – Мне бы хотелось выяснить, кто именно. Он поддерживал с вами связь. Возможно, вы сможете мне помочь.

– Я не могу помочь даже самому себе.

Но цепочка на двери звякнула, заскрипел ключ в замке, и дверь открылась. Человек был коротенький и толстый. На нем был серый полосатый костюм, сшитый на человека его роста, но значительно более худого, возможно, для Сэма Волда тридцать лет тому назад. Рубашка вылезала из брюк, брюки не застегивались, держались где-то внизу неизвестно на чем. Над ними нависало огромное брюхо. И рубашку, и костюм давно следовало постирать. Испачканные в глине ботинки составляли им пару. Они были надеты на босу ногу, без носков. Человек не расчесывал то, что оставалось у него от волос. Губы у него пересохли и потрескались, он облизал их каким-то серым языком и сощурил глаза на полуденном солнце. Потом прохрипел:

– Что вам надо? Входите.

Он пожал плечами, поежился, похлопал руками и по-вернулся.

– Прошу заранее извинить за беспорядок в доме. Занят, и нет времени. Иметь прислугу мне не по средствам. Не могу даже заплатить за дом. Я принял вас за хозяина. Прожил тут три года, а теперь этот сукин сын не желает обождать недельку, когда я с ним расплачусь.

Дэйв все понял, когда переступил через порог холла. Комната была просторной и хорошей формы. Паркетный пол. Стулья и диван в стиле Людовика XIV, на стенах хорошие копии картин. Никто больше этим не интересовался, не убирал в помещении и не протирал пыль. На ковре валялась куча грязного белья, во многих местах он был чем-то залит. На изящных белых с золотом столиках стояли пустые консервные банки с заплесневевшими остатками, распространяя зловоние. Прекрасный мейсенский фарфор затерялся среди скомканных мешков из-под картофельных очисток, черствых хлебных корок, куриных костей. На мраморной каминной полке изящные часы в позолоченной бронзе наверняка остановились давно, напуганные изобилием пустых бутылок, выстроившихся шеренгой по обе стороны от них.

В комнате пахло, как на помойке.

– Ведь я дважды получал Оскара, – сообщил Волд, пробираясь сквозь этот бардак к ступенькам с кружевными металлическими перилами, на которых было развешано какое-то грязное белье. Волд взял в руки рубашку, посмотрел на нее, как будто не знал, что это такое, и отшвырнул в сторону.

– Но не воображайте, что я сегодня могу продать рукопись. Даже агента получить – целая проблема!

Дэйв поднялся следом за ним по ступенькам. В комнате наверху на красивом старинном письменном столе находилась большая электрическая пишущая машинка, ее мотор тихо гудел. В каретку был вставлен до половины напечатанный лист бумаги, рядом с машинкой лежала пачка листов. На другом конце стола стояла бутылка виски, жестянка с апельсиновым соком и стакан, в который, судя по цвету, была налита смесь того и другого. На столе лежало несколько книжек в бумажных переплетах. Волд взял в руки одну из них и презрительно скривил губы.

– Посмотрите, что я теперь сочиняю.

Он протянул книжку Дэйву. Тот ее взял и достал из кармана очки. На верхней обложке было изображено, как две девицы в кружевных трусиках и лифчиках сдирали плавки с молодого усатого человека, лежащего на кушетке.

– Порнография, дешевая порнография! Это даже не на прожитье. Но должен же я как-то существовать! Мне заплатили двести пятьдесят долларов за первую, а сейчас я стряпаю четвертую. В общей сложности будет тысяча. Одна беда: гонорар они не повышают и аванса не дают. Предъяви продукцию. Чтобы получить ее поскорее, они готовы уморить тебя с голоду. Тот, кто не бедствует, не будет писать такую пакость!

Он бросил книжку на стол, да так неудачно, что она свалилась на пол, сам плюхнулся в кресло с инкрустированными спинкой и ножками, вытянул короткие конечности:

– Бывали годы, когда я зарабатывал по сотне тысяч.

Его рука молниеносно потянулась к стакану, в который был налит апельсиновый сок с солидной добавкой виски. С удовольствием засасывая через соломинку эту смесь, он перечитал напечатанное на машинке. Сняв очки, опустил свои пальцы-сосиски на клавиши и быстро что-то допечатал. По всей вероятности, закончил предложение.

– Тошнотворная работа, – пожаловался он вполне искренне.

– Вам нужно сочинять по целой книжке за неделю, – сказал Дэйв. – Вы можете это делать?

– Вопрос не в том, могу ли я, – ответил Волд, допив остаток смеси из стакана, одной рукой схватил бутылку, другой – жестянку с сокол: и снова наполнил стакан.

Дэйв сказал:

– Вам было бы легче работать без этой бурды.

Без спиртного это было бы вообще невозможно. – Волд посмотрел куда-то мимо Дэйва. – Что тебе надо?

В проеме двери стояла страшно худая женщина. Ее тепленный халат цвета лаванды не прикрывал грудь, которую не было никаких оснований демонстрировать. Кожа у нее была поразительно белая, почти прозрачная. Ос глаза были большими, они как бы позаимствовали окраску ее халата. На лице полностью отсутствовала косметика, если не считать тоненькой обводки вокруг глаз.

– Он хочет гулять. – Голос у нее был глубоким, с хорошей дикцией, даже эти три слова она произнесла так, как будто участвовала в греческой трагедии. Драматическая актриса в прошлом? Дэйв подумал, что видел ее в каком-то фильме. И даже несколько раз. Тогда она была полисе, но фигура у нее всегда была безупречная.

Короткая стрижка навела на мысль о париках. Можно было не сомневаться, что у нее имелось два-три парика на разные случаи жизни. Если бы она надела хоть один из них хотя бы на минуту, он бы вспомнил ее имя. Не слишком известное, впрочем.

– Я не могу его вывести, – добавила она спокойным голосом. – Я еще не одета.

– Ну, так оденься! – рассердился Волд. – Я занят.

– Выведи его немедленно! – крикнула она и швырнула к ногам толстяка небольшого пса. Он ударился о пол, жалобно завизжал, прижался к стене, дрожа и поскуливая, глаза его со страхом посматривали из-под лохматой шерсти.

Дэйв посмотрел в сторону двери. Женщина исчезла. Несомненно, в свои покои.

Волд не пошевелился. Он сидел, снова уставившись в лист бумаги.

– Поводок у вас есть? – спросил Дэйв, подходя к собачонке. Он наклонился и медленно потянулся к ней.

– Что? – Волд, казалось, не понял его.

Ножки стула царапнули пол. Он поднялся с места со вздохом великомученика.

– Да, да, поводок имеется. Но вы вовсе не обязаны с ним гулять. Почему, черт возьми, вы пойдете с ним?

– Вы заняты, – ответил Дэйв.

Собачка забилась в самый угол, но он дотронулся до ее головы, погладил и ласково почесал уши. Она все еще дрожала, но позволила взять себя на руки.

– Так где же поводок?

– Я живу в каком-то проклятом кошмаре! – возмутился Волд.

Он быстро прошел мимо Дэйва и спустился по ступенькам вниз. Дэйв с собачкой на руках не отставал. Он смотрел, как Волд роется в куче счетов и журналов, которые еще были в почтовых обертках, сваленных на столе. Наконец ремешок был найден. Теперь собачка дрожала от нетерпения, пока Дэйв пристегивал поводок к ошейнику. Он спустил пса на пол и распахнул дверь. Собачка изо всех сил потянула его наружу, царапая ногтями коврик. Дэйв понимал, как ей не терпится оказаться на воле.

Непонятно было другое. Когда она сделала все, что ей было нужно на грядке с геранью, находящейся на полпути к улице, она повернулась и снова потянула его обратно в дом. На крыльце стала неистово царапать лапами черную лакированную дверь, чтобы поскорее впустили. А когда Дэйв отцепил поводок от ошейника, помчалась изо всех сил по ступенькам в комнаты.

Животное было таким же ненормальным, как и все остальные обитатели дома.

Волд стучал на своей «Оливетти», когда Дэйв возвратился к нему. Ту страницу он закончил, вытащил ее из машинки и положил сверху на стопку готового материала.

Взглянув на Дэйва, он произнес:

– Благодарю вас. Я ненавижу днем выводить ее.

Как ни странно, это напомнило Дэйву о ночном купании Джона Оутса.

– Чего хотел Оутс, когда вам звонил по телефону?

Волд фыркнул:

– Денег. Мне теперь звонят только из-за денег. Почему людям всегда нужно то, чего у тебя нет?

– Очевидно, он не знал о вашем положении.

Элегантные книжные шкафы с деревянными резными украшениями заполняли сплошь стену, за их стеклами поблескивали корешки дорогих книг. Они были подобраны с любовью и заботой, являясь единственным аккуратным местом в царящем кругом запустении. Дэйв надел очки и присмотрелся. «История Англии» Халлама, два толстых темно-зеленых тома. Очерки Эллиа в светло-коричневых сафьяновых переплетах. «Бенвенуто Челмини» Симондса – в блестящем черном.

Дэйв наклонился, чтобы бросить взгляд на книжные полки, которые были предназначены для книг большого размера.

– Он знал, – сказал Волд, – что я приобрел у него массу книг. Потом мне пришлось прекратить это дело. Пару лет назад.

– Так вы к нему не ездили? – спросил Дэйв.

– Зачем?

Дэйв выпрямился, снял очки, сунул их себе в карман и повернулся к Волду.

– Вы лжете. Вы ездили туда. Возможно, не в тот день, а позднее. Он позвонил вам снова. И тут вам пришлось поехать.

Тот вытаращил глаза:

– Кто вам сказал? Там никого не было.

– Вот это пустое место на полке. Достаточно, чтобы поставить здесь три фолианта «Путешествия Кука», первое издание, в сафьяновых переплетах. Вы оставили их на кофейном столике в доме Джона Оутса в Арене Бланка. В тот самый вечер, когда его убили.

– Убили?

Волд привстал с места, но ноги его уже не держали, и он знал об этом, потому что тут же сел обратно.

– Послушайте, – голос у него стал хриплым, он заметно дрожал, – я ездил туда, правильно. Он действительно позвонил мне еще раз. И, ну мне стало жаль его, нет, я не был богачом, но, во всяком случае, у меня есть здоровье. Бедняга!

Дэйв покачал головой.

– Нет, такое объяснение не годится, дорогой. У вас серьезные финансовые затруднения. Но вы не взяли ни одной книги с этих полок, не смогли с ними расстаться, за исключением тех трех. Если бы вы продали свою библиотеку, вы могли бы жить безбедно в течение продолжительного времени. Но вы не стали продавать. Вы предпочитаете сочинять порнографические вещи, которые сами же презираете, но со своими книгами не расстаетесь.

– Я бы сначала продал ее!

Волд опасливо кивнул головой в сторону комнат, где скрылась женщина.

– Да только никто не купит!

– Так почему вы отвезли эти книги Джону Оутсу? Я не знаток цен на антикварные книги, но книги очень дорогие, верно?

– Не очень. Сорок – пятьдесят фунтов.

Дэйв сощурил глаза:

– Сто тридцать пять долларов?

– Быстро же вы считаете!

– Он просил больше, гораздо больше. И книги ему не были нужны, они у него были. Ему требовались наличные. На морфий. Это страшная нужда, Волд. Почему же вы не продали книги и не отвезли ему деньги? Да и вообще, почему вы не связались с ним?

– Я же сказал вам: мне было его жалко.

– Более жалко, чем самого себя? Вы меня не убедили.

– Я не обязан вас убеждать, – обозлился он. – Убирайтесь отсюда!

– Укажите мне настоящую причину! Для чего вы приезжали к Джону в тот вечер, когда его кто-то ударил по голове и потом затащил в воду, чтобы утопить? После этого я уйду. Нет, не старайтесь. Позвольте, я сам вам скажу. У Джона Оутса была потрясающая память. Он никогда не забывал того, что ему было известно про разных людей. В основном, это были безвредные сведения. Но не все. Про вас он знал что-то такое, что могло вам навредить.

– Вы шутите?

Смех Волда был ненатуральным.

– Не надо. Ведь дело может для вас скверно обернуться. Как бы вам не угодить в тюрьму.

Волд повернулся на стуле, чтобы дотянуться до своего коктейля. Но действовал неуклюже, едва не уронив все на пол. Что-то выплеснул из стакана, пока подносил дрожащей рукой ко рту.

Пил Волд слишком быстро, закашлялся, никак не мог успокоиться. Когда приступ закончился, и он вытер ладонью лицо, Дэйв снова с ним заговорил:

– Я всего лишь гадаю, но уверен, вы меня поправите, если я ошибаюсь. Понимаете, рассуждая логически, вы – последний человек, к кому Оутс обратился бы за помощью, зная, что вы разорены. Но вы не были последним, а как раз одним из первых. Почему? Да потому, что вы не могли отказать ему. Он предполагал, что вы расстанетесь с частью своей библиотеки. Но вы не были особенно напуганы, пытались откупиться от него «Путешествием Кука», не слишком дорогими книгами, как вы сами сказали. Далеко до пятисот долларов, которые ему требовались. К тому же он не имел возможности продать эти книги. Джон пришел в ярость, пригрозил вам тем, что ему было известно про вас. То, что вы сделали после этого, было глупо. Ни один человек не пойдет купаться в дождливую погоду.

– Обождите! Черт возьми, обождите! Я этого не делал! Я даже не знал про то, что он умер, пока вы мне этого не сказали. Да, ему было кое-что про меня известно. Полагаю, что это можно квалифицировать как кражу. После того, как я разорился, я все еще продолжал приобретать книги. Не только у Оутса, а во всех хороших магазинах. Записывал их на свой счет, хотя у меня в банке уже ничего не оставалось. Вы не представляете, что это такое!

Слезы полились у него из глаз, прокладывая дорожки на немытых щеках.

– Я люблю книги. Не всякие, конечно, не эти. Бог мой, разве это книги?

Он схватил книжки в ярких обложках, лежавшие на столе, и с силой, которую от него нельзя было ожидать, швырнул их на пол.

– Я имею в виду НАСТОЯЩИЕ книги, прекрасные книги. Я не мечтаю о женщинах, Брендстеттер. Я мечтаю о переплетах, с которыми не могу расстаться. И от которых не мог отказаться. И я продолжал их приобретать. Только я… не останавливался у кассы…

– И в один прекрасный день Оутс вас поймал?

Волд закрыл глаза, сжал губы и кивнул, потом взглянул в лицо Дэйву и глубоко вздохнул.

– Он повел себя благородно. А потом совершенно неожиданно приехал сюда. Сказал, что решил навестить меня. Полагаю, узнав, какое у меня материальное положение, он подумал, что я могу начать распродавать библиотеку. Но он попросил только разрешения взглянуть на книги. Вполне естественно. Мы оба интересовались одним и тем же. Вот тогда он увидел «Путешествие Кука» – а он слышал, что эти книги украли в магазине у Стэгга. Тогда я не понял, узнал ли он их, не знал до того момента, когда он сказал мне об этом по телефону на прошлой неделе. Я закричал ему, что никуда не поеду, но понимал, что ехать придется. Мне следовало бы продать книги, но это было выше моих сил. Я запил и совершенно обезумел. Схватил Кука. Возможно, Джон обнаружил у меня и другие книги, у меня есть и куда более ценные. Но он упомянул только об этих. Я решил отвезти ему все три тома и сказать, чтобы он делал с ними все, что хочет. Если необходимо, я стану на колени… Но его не оказалось дома. Я потратил массу времени на поиски этого места. Я приехал туда уже после наступления темноты. Внутри горел свет, но, когда я позвонил, мне никто не открыл. Я не мог ждать его под дождем, да еще с книгами. Дверь была не заперта. Я вошел внутрь, снова окликнул его, обошел все комнаты. Джона нигде не было. Это меня вполне устраивало. Я оставил книги и удрал… Если бы я его убил, стал бы я оставлять книги?

Дэйв пожал плечами.

– Все зависит от самообладания в этот момент.

– Я не убивал его. Но, возможно, я был не единственным человеком, в которого он запустил когти. Кто-то побывал там как раз до меня.

– Следы ног на полу?

– Нет, гораздо лучше. Пока я ехал к бухточке по дороге между холмами, мимо меня промчалась машина, ехавшая навстречу, как раз на повороте. Поэтому фары моей машины осветили лицо водителя хорошо. Даже под дождем я узнал его. Другой постоянный покупатель «Оутса и Норвуда». Я с ним лично не знаком, но в магазине мы иногда перебрасывались парой слов. Совершенно лысый. Профессор в каком-то колледже. Специалист по Томасу Вулфу.